не плачь

— Наличие Саши в чьей-то жизни — показатель того, что это не жизнь, а сплошной пиздец. Витя, распластавшись по полу с бутылкой в руке, скомканно гогочет со своего остроумия. Алекс мрачно хмурится и переводит тревожный взгляд на никак не отреагировавшего друга. Саша больше чем обычно похож на него самого: стучит костяшками по столу и потерянно поглядывает на Яну, как будто это не он тут живёт. Как будто не понимает, что происходит. — Найти спасательный круг в Саше — это как благодарить судьбу за сгоревшую хату. Яна качает головой и показательно закатывает глаза. Алекс не знает, как реагировать, и закрывает лицо руками. Вообще-то, Алекс хотел просто спокойно посидеть с Сашей и Яной. Может, чай попить — не зря же вафли эти мягкие притащил. В таком случае следовало предупреждать о своём визите, но они с Сашей давно уже договорились: у них друг перед другом никаких обязательств нет. Совсем ничего. И заявиться без приглашения — абсолютно нормально. Алекс ведь так уже много раз делал. Алекс ведь по-другому не умеет. Но в этот раз дверь открыла Яна и из недр квартиры послышалось незнакомое: «Ян, кто там?» Алекс бы развернулся и ушёл, но уже успел сказать Яне «привет» и искренне улыбнуться. Свалить только из-за того, что он не единственный гость, было бы верхом мудачества, и Алекс прошёл внутрь. Тем более, что Яна три раза сказала, как рада его видеть. Рада. А теперь они неловко сидят рядышком на кухне и пялятся то на Сашу, то на Витю. И не то, чтобы Витя плохой. Совсем нет. Просто пьяный. Просто Саша — тоже. Просто посреди недели. Просто времени без пяти четыре. Алекс передёргивает плечами и нервно поправляет задравшийся край рубашки. Левое бедро печёт и тянет: болит сильнее, чем обычно, — порезов ровно шестьдесят девять, он считал. Двадцать восемь из них — кровавые крестообразные потёки. Ещё четырнадцать — попытка вырезать ебанутое «ангел». Наверное, в память о Грише. Хотя в таком случае себя стоило бы поджечь целиком, а не просто совать пальцы в пламя и тушить о рёбра спички. Ебанутый мальчик помнит о другом ебанутом мальчике — считай, что круговорот ебанутостей в природе. Чёртово колесо Сансары. Долбоёбский признак бессмертия. Алекс знает, что, когда умрёт он, не будет ни одного человека, который бы в память о нём, сделал с собой что-то выходящее за рамки припизднутой нормальности. У Гриши таких два. У Саши — было бы в несколько раз больше. И, наверное, Витя прав. Пусть и звучат его едкие слова в присутствии Яны чересчур грубо. И, наверное, Витя, говоря «да мы с ним ещё в один горшок срали», подразумевает, что знает о нём гораздо больше. Но Алекс согласился бы ничего не знать. Цепочка ощущается тугим терновым ошейником, крестик на груди — поцелуем Тайлера Дёрдена. И всё в лучших традициях любимых занятий, так что Алексу следовало бы наслаждаться и плакать, но мысль «он же, чёрт побери, реально умер» не хуже хлорки прочищает внутренности. И вместо крови кто-то будто вкачал антифриз. Почему ему не всё равно? Может, потому что не помнить Гришу с его тихим на коленях: Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его невозможно. Может, потому что Гриша не заслуживает смерти. Может, потому что Алекс какой-то дефектный, и ему не похуй на почти незнакомых людей. Вообще-то, Алекс хотел отвлечься от всякой мучительно-мучительной поеботы, и потому пришёл к Саше, хотя две недели никак не давал о себе знать. Вообще-то, нос до сих пор болит, будто сломан, хотя после встречи с Женей прошло больше суток, и, вроде как, все кости целы. Вообще-то, этой ночью Алекс должен был умереть, но смерть слишком стервозная сучка и хочет ещё немного поиграть в жизнь. А Алекс не хочет. А Алекс думает, что даже если раздобудет огнестрел и направит себе в висок, всё равно жив останется. Он в прошлой жизни, видимо, знатнейше нагрешил, и всё никак расплатиться не может. — Влюбиться в Сашу — это, наверное, самое хуёвое, что может произойти с человеком, — продолжает Витя и резко соскальзывает взглядом с потолка на Алекса. Игриво дёргает бровью и ухмыляется правым уголком губ. — Честно, соболезную. — Вить, границы переходишь, — Яна не злится, но голос у неё стальной, с запахом и привкусом крови. Алекс шмыгает, понимая, что кровью пахнет не Янины слова, а прокушенная губа. И нарушенное равновесие. Витя хмыкает, пожимая плечами, и достаточно резко для пьяного человека поднимается на ноги. Запинается о собственную левую, чуть не падает обратно на пол и заливается хохотом, зацепившись за край стола. Саша тоже смеётся — тихо, приглушённо, почти что загробно. Алекс думает, что лучше бы утонул. Алекс думает, что не знает ни одного нормального человека. Алекс думает. Витя — говорит. — Может, тоже выпить хочешь? Или хотя бы чай-кофе, а то ни Саша, ни Яна щас не в состоянии тебе что-нибудь предложить? — Витя не задаёт вопрос, он, лукаво сощурившись, воркует довольным котом. — Яна не пьёт лишь потому, что ей с таблетками алкоголь совмещать нельзя. У Яны, в отличие от нас, выдержка имеется. И она нам позволила, всё в порядке. Мы сволочи, но не настолько. И вообще, у меня первый нормальный выходной за месяц, представляешь, как долго я не бухал? Их четверо. Но атмосфера такая, будто Алекс с Витей один-на-один, и это совсем невесело. — Похуй, — Алекс делает, потом думает. Либо думает и не делает. Либо говорит и не думает. По-нормальному — никак, и Витя восхищённо скалится. — Встретились б мы при других обстоятельствах, я бы подкатил, — довольно лыбится, наливая из заварника в кружку. — Я вообще богатая сучка, — и тянется за ликёром. Яна продолжает молча пить апельсиновый сок. Саша продолжает пилить её взглядом, и никто не скажет Вите, что он долбоёб. Алекс тоже не скажет. Потому что в лицо всё равно не получит, а топить вербальной агрессией без возможности вывести на физическую — сплошная скука. — Я, вообще-то, не гей, и мне бы не хотелось, чтобы ты подкатывал. Саша смеётся. Витя дёргает головой. — Я, вообще-то, тоже. Просто никак из образа не вылезу. Принимать из рук с накрашенными ногтями непонятную мешанину из чая с ягодами и ликёра — сомнительная идея. Но, видимо, Алекс подписался на абсурдную клоунаду, как только перешагнул порог. Всё в порядке вещей. Не страннее, чем всё, что было до. (добро пожаловать в сомнительный мир сомнительной всячины, Малолетка). — Только ты это, контролируй, что ли. Тебе-то ещё домой возвращаться, — и разворачивается. — Ты бы Алексу ещё чистой водки налил, а потом такой: «ты только это, смотри, чтобы всё окей было, чтоб домой целый вернулся», — наконец подаёт признаки жизни Саша. Смотрит на Витю строго, как обычно на Алекса, и опрокидывает в себя бутылку. — Я бы и налил водки. Только её у нас нет. — И слава Богу, — говорит Яна, хватая с тумбочки пачку сигарет. — Всего остального хватает. Витя неоднозначно мычит, а Алекс силится понять, каковы его ощущения после глотка. Никаких особых. Вкус приятный, в голову не ударяет, химозью не воняет — пить можно. А ещё можно найти себя за бутылкой Heineken и с сигаретой в зубах, сидящим на полу на балконе под Нойза и выкрики Вити. Яна курит эстетично, как девочка из pinterest. Алекс задыхается дымом и наслаждается тем, как восхитительно щиплет глаза и дерёт горло. Витя пускает кольца и по-максимуму выёбывается. А Саша не курит. Сидит, шутки-хуютки-прибаутки вставляет, лыбится на одну сторону, философствует и не курит. Витя говорит, это потому, что если Саша возьмёт сигарету, то ему, как раньше, захочется травы и не только, а этого допустить никак нельзя. Пусть лучше бухает. Алекс не может уловить связь, и бессмысленно таращится на Витины руки и так же — на вены. Исколотые. Исцарапанные. Бледные. Как у мальчика из pinterest. В синяках и с загрубевшими ожогами от окурков. С ободранными заусенцами и искусанными фалангами. С бинтами на левом предплечье. У самого-то Алекса руки уродливые: он их изгрыз до крови и сукровицы так, что половина ладони пузырями покрылась. А на месте линии жизни — трещина. Почерневшая от времени. А Витины руки — руки страдающего за других апостола (не зря же медбрат, не зря же студент-отличник, не зря же староста-ангел, не зря же ЕГЭ по химии, будучи пьяным, на сотку сдал). Как тут не кончиться морально, как личность. Витя, наверняка, и рубашку специально снял, остался в этой блядской чёрной майке, чтобы Алексу стало хуёво. Наверняка, специально в пальцах что-нибудь да зажимал. Если бы его руки — да грубостью на своём теле почувствовать. Чтобы наотмашь по лицу и ногтями под кожу. Если бы только Витя был маньяком и мог бы Алекса убить. Тот от предвкушения выть готов и скулить псиной. Если бы только Витя, чёрт побери, был бы голубоглазым блондином, Алекс бы точно свихнулся. Если бы только не — Ну вас же отец не ебал за хуёвые результаты, верно? — уточняет игриво и запрокидывает голову. — И это не оборот речи. В голосе мертвецкий холод. В голосе чудовищная пустота и наигранное равнодушие. В голосе желание с д о х н у т ь мучительно и как можно скорее. Но это не страшно, да, Саша? Это не страшно. Алекс роняет сигаретный фильтр мимо пепельницы и сжимается весь до размеров маленького ребёнка. «Твой отец делал что?………….» «Ты можешь об этом говорить?…………..» «Ты……………не шутишь?» Алекс моргает, а потом вздрагивает и вцепляется Яне в предплечье. Он, вероятно, ебанулся: перед глазами появляется Алиса, с которой он никогда знаком не был. Сидит напротив, голубоглазая блондинка, улыбается, руками аккуратно складки на юбке разглаживает и светится вся, как нимб на новых иконах. Тушь потекла и подводка размазалась. Девочка плакала. Вспомнилось: несколько минут назад Витя кричал на Сашу. Напоминал, что не раз указывал Саше на ебанутость Вадима и не раз обращал внимание на то, что «прикиньте, а если трахнуть отличницу, прикол да?» совсем на шутку не похоже. Первая мысль: что-то подмешали, не просто же так про наркоту пиздели. Вторая: это не Алиса — это Витя, и выглядит он не как тот, кто плакал минуту назад, а как кто-то специально тёрший глаза руками, чтобы смазать макияж. И смотрит он на Алекса испытующе. Будто на прочность проверяет. Прощупывает, насколько хватит «малолетку», когда запросится домой. А у Алекса нет дома. Если не этот — нет дома вовсе. Он нигде себя не ощущает. Может, в могиле поуютнее будет. Голова кружится. Витя уже ржёт с чего-то, перебивая Сашу, а Алекс никак не может вспомнить, к чему вообще Витя про отца заговорил и говорил ли что-то ещё. Обсуждали родителей или о них вообще ни слова, если обсуждали, то что говорили Яна с Сашей? А он сам что-нибудь говорил? Наверняка ведь говорил: чистого ликёра наглотался — язык развязался. Пиздец — думает Алекс, но сделать ничего не может. Они снова в комнате, и комната шатается. Звук приглушённый, ненастоящий будто. Саша нарезает хлеб (по пальцам стекает кровь —видать, порезался и не заметил), Яна что-то ищет в холодильнике, Витя пьёт и крутит в руке карманный фонарик. Алекс стоит, прислонившись к стене, и пытается проморгаться. Вот сейчас-сейчас, и вселенная перестанет вращаться. Вот сейчас-сейчас, и Алекс вспомнит, о чём говорил Саша. Вот сейчас-сейчас, и Алекс перестанет думать, что кто-нибудь воспользуется им, пока он себя не контролирует. Только время — пустота. Алекс вновь приходит в себя лишь тогда, когда сидит, подперев щёку, за столом и таращится по сторонам. Тело ватное, практически не слушается. Саша яростно рассказывает что-то о работе и нечестных работодателях, спотыкается о бутылку и оказывается на полу рядом с Витей. Яны в комнате нет. Что-то гудит назойливо громко. — Предлагаю выпить за мёртвого мудака! — почти орёт Витя, сбивая Сашу с толка, и суёт ему в руку пластиковый стаканчик. Алекс замечает точно такой же опрокинутый стаканчик в углу рядом со шкафом и тёмное, выделяющееся на полу даже при плохом освещении, пятно. — Пьём за то, что он мудак, или за то, что мёртвый? — Конечно, за то, что мёртвый! Я так пересрал, когда он всё ко мне подкатывал. И каково же было моё облегчение узнать, что он скончался! — Витя грубее, чем предполагает дружеские обычаи, похлопывает Сашу по плечу. — Не, правда, я знаю, что он для тебя был очень важен, но всем нам стало гораздо лучше, когда он умер. — Блять, нахуя ты его вспомнил? — Кто умер? — Алекс не хотел спрашивать — но спрашивает. — Как кто? Саша-Саша-Александр, — Витя чокается и заливает содержимое стакана внутрь. Алекс ёжится и роняет голову на стол, цепляясь пальцами в волосы — муть. Витя такой мутный. От него одна запара. — Брат мой, — объясняет Саша, и, Алекс может поклясться, Саша этого говорить не хотел. Алекс не замечает, как начинает рыдать и задыхаться. Брат, мудак и ублюдок в одном ряду. Если бы Мотя сейчас сидел дома и ждал Алекса, а тот бы вот так набуханным валялся в квартире людей, о которых родители не имеют ни малейшего понятия, мог бы он считаться хорошим братом? А Мотя бы тоже мог его называть мудаком? А Мотя бы тоже радовался его- — Я, вообще-то, всегда любил его. И он, вероятно, меня. — У вас это семейное: «лучше любить мёртвого, чем терпеть живого». Алекс начинает тихо скулить и думает, что не должен этого слышать. — Да я неуправляемым был. Правильно он делал, что пиздил меня. — И споил — тоже правильно. И до наркологички довёл — тоже заебись поступок старшего брата, — Витя язвит и давит на Сашу, но плохо почему-то Алексу. — Брось, да я сам виноват. — И в двенадцать лет был? Сомневаюсь. А то, в таком случае, и я виноват в том, что стал объектом для проявления отцовских припизднутых склонностей. — Хуйня, надо больше выпить. Саша говорит что-то ещё и по звукам ударяет Витю куда-то. Или Витя ударяет Сашу. Завязывается возня с шиками и рыками. И Алексу бы подняться их разнимать, но он и просто голову поднять не может — проваливается в никуда. Кто-то грубо хватает его за плечи и пытается вытащить из-за стола. Алекс распахивает глаза и отчаянно сопротивляется. Падает на пол. Витя. Сколько он так просидел за столом и куда делись Саша и Яна — неизвестно. — Чувак, тебе точно не стоит соваться домой. Переночуешь здесь? Яна позволит. Алекс молчит. — Извини, что так вышло. По-другому и не может, если связываешься с алкашнёй. Алекс молчит. — Правда, кажется, мы поступали не совсем хорошо. Алекс кивает. Витя помогает ему встать и провожает до комнаты. Кровать большая и, к облегчению Алекса, получается улечься вдвоём, не соприкасаясь. — А чья это комната?.. — Бабушки. Спи.

Любить тебя — это селфхарм.