Глава 5
1 июня 2021 г., 14:18
Андрей стоял на газете в кабинете Белинского. Техничка только-только убрала следы из грязи и песка. Антон курил, листая фотографии, которые предоставил ему Ржевский.
— Ну, слушай, это всё, конечно, интересно, но к делу не относится. — Сказал старший следователь, вернув телефон товарищу.
— А туннель до Каравеллы? Там в конце просто дыра в метростроевский ствол! Я спускался по какой-то треклятой веревке, которая, хвала богам, оборвалась когда я был почти внизу.
— Этому дому больше шестидесяти лет, Андрей. Может это была какая-то секретная правительственная дача или какой-нибудь санаторий для партийной верхушки.
Ржевский усмехнулся и взял сигарету в зубы. Потянувшись за зажигалкой во внутренний карман пальто он нащупал карманные часы, которые нашел в доме батюшек.
— Зажигалку посеял, дашь огонька? — Спросил Ржевский, умолчав о находке.
Прикурив, Андрей развернулся к товарищу боком, все ещё находясь на газете.
— Я мог бы проверить дома из того списка, который тебе дал... — Предложил Ржевский, наклонившись к столу, чтобы стряхнуть пепел.
— Не думаю, что в этом есть смысл...
Вдруг зазвонил телефон. Белинский взял трубку. Спустя пару секунд он подскочил со своего места и вышел из кабинета. Андрей последовал за ним.
— Что-то случилось? — Спросил Ржевский, метко бросив бычок в ведро с водой, которое техничка приготовила для мытья полов.
— Древних греков любишь? — Спросил в ответ Антон.
— Ну, допустим.
— Прекрасно. — Мгновенно ответил Белинский. — Прогуляемся по Херсонесу пару минут. Во Владимирском соборе убийство.
— Думаешь, что это тот псих?
— Сядешь в мою машину, мне тут нужно ещё... — Проигнорировав вопрос товарища пробормотал Антон
— Да-да, раздать приказы, организовать оцепление. Буду ждать в машине.
***
Прошло чуть больше получаса. Полиция уже оцепила территорию Херсонеса. Во Владимирском соборе работали криминалисты. — Итак, — сказал Серёга, сняв перчатки, — труп в туалете, голова разможена о писсуар, на шее следы удушья, сердце вырезано. — Возраст туши какой? — Спросил куривший Андрей. — Предположительно лет шестнадцать. Сам видишь – у парня сейчас кофейная гуща вместо лица. С таким быстро не опознать. — Вам смешно здесь, да? — Покраснев крикнул Белинский. — Лицом пацана писсуар разбили, а потом ещё и сердце вырезали! Ни свидетелей, ни улик, ни камер... Ржевский осмотрел дыру, в которой некоторое время назад было сердце. Вдруг он заметил какой-то полупрозрачный комочек, почти полностью залитый кровью. — Я, конечно, не криминалист, но видимо что-то нашел. — Сказал Андрей и, закатив рукава, засунул руку в дыру. Белинский и Калугин подошли поближе. — Удивительное дело... — Сказал Ржевский, нащупав полиэтиленовый свёрток. Достав комочек из груди трупа, Андрей аккуратно развернул его. Это оказался зип-пакет. Открыв его, сыщик увидел маленький листочек бумаги, после чего перевернул пакет и вывалил листочек Белинскому в руки. — Выглядит так, словно кто-то заставил человека с церебральным параличом писать на эльфийском. — Сказал старший следователь, посмотрев на надписи на листке. — Лучше чем ничего, конечно, но... Ржевский сфотографировал листок, взял сигарету в зубы и направился к выходу. — Куда это ты? — Крикнул ему вслед Антон. — Узнать кое-что. Выйдя на улицу, Андрей поджёг сигарету и пошел в сторону автобусной остановки. Надпись на листке, на первый взгляд казавшаяся обычным чёрканьем ручки, имела кое-какую закономерность. Ржевский считал, что убийца не стал бы оставлять подобную улику просто так и, тем более, не мог оставить её случайно. Сев на 22 маршрут, сыщик достал телефон и посмотрел на время. 14:00. — Отлично. Значит он ещё там. — Пробормотал Андрей, открыв фотографию листка. Выйдя на площади Восставших, Ржевский повернул направо и направился в место, которое точно не входило в список тех, которые он хотел бы посетить. В ближайшие года три уж точно. Это был Хабад. Сыщик зашёл внутрь. Справа от входа стоял столик, на котором лежали кипы. Надев одну из них, Андрей направился к семисвечнику, около которого стоял седой мужчина. На вид ему было лет под семьдесят, однако Ржевский знал, что будь этот персонаж гладковыбритым — ему бы и пятидесяти не дали. — Добрый день, дядя Давид. — Сказал сыщик, стоя у мужчины за спиной и разглядывая семисвечник. — Не такой уж и добрый, судя по тому, что я вижу тебя здесь снова. Тем более в таком виде. — Горько улыбнувшись ответил он. — Какими судьбами? — Про ребят в храме Петра и Павла слышал? — А кто не слышал? — Спросил седоволосый мужчина. — Весь город в курсе. — Мне нужно узнать, что здесь написано. — Сказал Андрей, показав фотографию. Дядя Давид посмотрел на фото, после чего направился к выходу и поманил Ржевского рукой. Оказавшись на улице, он взял телефон в руки и пальцами приблизил текст. — Ты же писал научную работу по каким-то мёртвым языкам, да? Вот я и подумал, что ты сможешь помочь... — И к своему собственному удивлению оказался прав? — Спросил дядя Давид. — Я, вроде, семнадцать раз читал тебе свою научную работу о печенежском языке перед сном. Неужели ты даже не запомнил как он выглядит? — Так это было лет тридцать назад, если не больше. — Оправдывался Ржевский. — Да и ты тогда меня скорее к вину пристращал, нежели к наукам! — И то верно. — Согласился он. — Что же, это безусловно печенежский. — Это, конечно, замечательно, но мне больше интересно, что на этом печенежском там написано. — Немного раздражённо сказал Андрей. — Интересный ты, Андрюша, человек. — Сказал дядя Давид, отдав ему телефон. — Мне уже шестьдесят через годик, а ты сейчас хочешь, чтобы я тебе стихи на мёртвом языке прощебетал. Я без заметок своих тебе не помощник. Если хочешь – можем до меня доехать, ты пока одежду немного почистишь, поешь, а я в это время тебе быстренько перевод устрою. Идёт? — Конечно идёт, дядя Давид. — Ответил Ржевский. — У меня-то, вроде как, и выбора толком нет.***
Это был большой дом, находящийся в глубине Карантинной слободы. Внешний вид и интерьер этого здания говорил о том, что его владелец — ярый фанат хай-тека. Сняв обувь и бросив пальто в стоящую у входа корзину, сыщик вошёл в гостиную и сел в кресло, уставившись в панорамное окно, дабы полюбоваться видами Карантинной бухты. В это же время дядя Давид включил на своей аудиосистеме трибьют-альбом Гражданской обороны и ушел с телефоном Ржевского в рабочий кабинет, после чего, судя по звукам, начал рыться в бумагах. — Слышь, Андрей, — крикнул из коморки историк-лингвист, — будь добр, сходи на кухню, достань вино из холодильника. — Товарищ Ларченко, вам через год шестьдесят, какое вино? — Съязвил Ржевский, встав с кресла. — Мускат белого камня, Массандра, 1995-го года. — Парировал он. — Мы, Ларченки, от вина неотделимы. Твоя мать тоже как не в себя его хлестала. — Увы, но алкогольное опьянение не спасает от летящих под 120 автобусов. — Поставив на стол два бокала сказал Андрей. — Зато от скуки в самый раз. — Открыв тетрадь с заметками сказал дядя Давид. — Наливай. Разлив алкоголь по бокалам, сыщик уселся на кресло, стоящее рядом с рабочим столом дяди, после чего начал смаковать напиток. Сделав пару глотков, Ларченко отставил бокал и достал из под стола электронную сигарету, после чего начал курить. — Интересное дело. Ты меня, вроде, на восемнадцать лет старше, но когда дело заходит о всяких вот таких устройствах – любому пятнадцатилетке фору дашь. — Учись, пока я жив. — Не отвлекаясь от работы сказал дядя Давид, после чего кинул Ржевскому Charon. — Сколько их у тебя? — Поймав вейп спросил Андрей. — Пару десятков. — Пробормотал Ларченко. — Этот оставь себе. Получше сигарет, да и повкуснее. Оставшуюся часть вечера они сидели в тишине, медленно попивая вино. Дядя Давид чёркал что-то в своей тетради, пока Ржевский пускал кольца пара. — Кстати, дядя Давид, всё хотел спросить, да никак времени не находил. — Сказал Ржевский, выдохнув пар. — А почему ты перекрестился или, ну, э-э, короче, иудеем стал? — Ты меня, Андрей, знаешь. Я в храмы хожу, чтобы в религиозную культуру погрузиться, а не помолиться... — Вдруг Ларченко осёкся, после чего сделал тягу электронной сигареты и продолжил. — А на счёт смены религии... Знаешь, был период, когда мне стало в наших церквях некомфортно. Год был, эдак, две тысячи шестой. Я тогда часто захаживал в храм Всех святых, ибо там был приятный батюшка, с которым мы часто дискутировали. Как-то раз там сорвалась служба, ибо он, по заверениям матушки, ну, жены его, заболел, однако говоря это она чуть ли не дрожала. Ощущение было, будто она боится чего-то. В следующий раз когда я того батюшку встретил было какое-то странное чувство. Он, вроде, не изменился, но ощущение было, будто от него холодом веет. Словно человек другой. Я ему тогда в глаза глянул. Они всегда тепло так смотрели, с добротой какой-то, ну, церковнослужителям присущей, а в тот день он холодно смотрел. Очень холодно. Я его никогда до того дня таким не видел. Он как тот мужик из второго Хостела, которого Роджер Барт играл. Возможно я, конечно, себе накрутил, но с тех пор в церковь не ходил ни разу. — А как того попа звали? — Поинтересовался Андрей, мысленно отметив, что сладкий пар приятнее табачного дыма. — Никифор. Да, точно Никифор, ибо я помню, как мы имена обсуждали. Вдруг раздался женский вопль ужасной силы. Ржевскому сжало грудь так, что он не мог сделать вдох. Сыщик упал на пол. В голове стоял отвратительный звон. Дядя Давид встал со своего кресла и перевернул Андрея на спину, после чего Ржевский отключился и погрузился в сон. Отовсюду звучал женский визг. Андрей находился по пояс в крови. Вокруг плавали бездыханные тела и каждого из них Ржевский знал, ибо это были, в большинстве своем, его клиенты. Пенсионер, дом которого снёс чиновник, дабы построить гараж, женщина, муж которой продавал героин, сестра Белинского и дядя Давид. Андрей закричал от боли. Крови становилось всё больше и больше и она уже доходила ему до подбородка. — Остерегайся брата. — Еле шевеля губами проговорило тело Евы, глядя своими первыми глазами. — И помни: Грифон. Восемнадцать. Бездна. Красный. Дракон. Орёл. Жертва. Кровь достигла уровня глаз Ржевского. Он не мог всплыть и начал тонуть, как вдруг проснулся. — Не знал, что ты эпилептик. — Сказал дядя Ларченко, протянув кружку с горячим чаем. — Что там с твоими печенегами? — Судорожно трясясь спросил сыщик. Дядя Давид протянул лист с переводом Ржевскому. — Красным ужасом гонимые, реку жизни осушим мы. Ихору испив, разорим храмы ваши. Не выстоят отродья пред мощью армии Грифоновой. Не сокрушить нас силою вами ведомою. Летами долгими бьемся мы, да летами долгими лаврами увенчаны. На прахе вашем триумф справим мы, ежели дорогу нам не уступите. После прочтения, в комнате на пару минут воцарилась тишина. Очень уж фэнтезийно-зловеще звучало послание. — Для чего столько пафоса добавил? — Спросил Андрей, потянувшись к вейпу. — Ну, в дословном переводе это звучало как угроза от первоклассника... Тем не менее смысл я передал идеально. — А там правда что-то про грифона впаяно, да? — С лёгкой мигренью вспоминая свой сон спросил Ржевский. — Лишнего я не добавлял, а что? — Что тебе говорят слова грифон, дракон, орёл, красный, бездна? Ларченко на секунду задумался. Ощущение было такое, будто он вскрывал советские архивы в своей голове. — Ну, в Кизил-Кобе есть такие фигуры, выточенные природой, а что? — Охренеть. — Удивился Ржевский. — Сколько лет Ленину исполнилось в этом году? — 150. — Мгновенно ответил дядя Давид. — Ты ненормальный! — Я советский. — Выдохнув пар сказал он. Не решив, что ответить, Андрей молча сел. Вся эта история превращалась в какую-то мистическую гонку с сектантами, где он, увы, сильно отстаёт. Единственная зацепка, найденная за все это время, буквально приглашала в какую-то пещеру. Трупы множились, а поиск убийцы двигался слишком медленно. Ржевский не хотел бы гоняться за вторым Чикатило. — Что делать будешь? — Спросил дядя Давид. — Для начала я постираю у тебя одежду. — Сказал Андрей, встав с пола. — Затем сообщу Белинскому о том, что я нарыл. — Не нравится мне, что ты до сих пор с ним якшаешься. — Пробормотал дядя Ларченко. — Он преследует какие-то свои цели и ты это прекрасно знаешь. — У тебя от умственной нагрузки мозг перегружается, дядя Давид. — Съязвил Ржевский. — Он не в том возрасте, чтобы чудить что-то, да и знакомы мы с ним много лет. Короче, не свети маразмом. — Он прав. — Прошептал на ухо сыщику женский голос, заставив его дёрнуться.
