сердце бога стеклянное

Самый страшный кошмар это быть не прощенным. А еще страшнее это, когда ты не простил сам и никак не найдешь в себе сил этого сделать. Ты кричишь в своей голове, что давно пора отпустить былые обиды. Да вот незадача, как жаль, что вы рассорились не из-за лопатки в песочнице. Ведь, когда на кону чужой гордости стоит чья-то жизнь простить почти невозможно. Как и смириться, отпустить, снова поверить, быть честным и преданным. Смерть не прощают даже самым близким. Как бы сильно это не хотелось сделать. *** Кэйе, иногда, кажется, что однажды он обязательно проснется и снова почувствует эту раздирающую боль в глазу, так любезно оставленную ему Дилюком. Он почти уверен, что находится в длительном сне, временами. Что когда-нибудь он взвоет с утра, узнав, что все, что он прошел на пути к своему мнимому счастью, это не более чем сон. А он все такой же глупый и одинокий мальчишка, вчера поцелованный Царицей, у него пустая глазница и руки по локоть в собственной крови. Пока эти мысли в который раз заполняют его голову — просыпается Дилюк. Он тянет на себя Кэйю, целует в макушку и укладывает поближе к себе, обвивая того руками. Альбериху почти спокойно. Почти — это потому что он счастлив рядом с любимым человеком, к которому хотел вернуться столько лет, чьего внимания добивался всеми возможными способами. Почти — это потому что простить никогда не хватит сил, потому что закрыть глаза на чужое почти убийство, на то, как он потом отчаянно боролся за эту жизнь или же напротив все бросал, желая закончить этот сюр. Простить не выходит никак. Дилюк об этом не в курсе. И это последняя капля его хрупкого терпения. — Люк, а ты меня простил? — он честно хотел сказать доброе утро и поцеловать мягкие слегка приоткрытые губы. Честно, а потому теперь молился всем известным богам, чтобы Дилюк успел уснуть обратно и не слышал его глупого вопроса. Кэйа затаил дыхание, чувствуя, как набегают неожиданно слезы, когда Дилюк распахнул глаза и нахмурился. — Тебя то? Конечно. Давно еще. Чего ты тоже с утра пораньше? — он мягко улыбнулся, притягивая Кэйю для поцелуя еще ближе. Но тот отпрянул, несильно мотая головой. — Тогда почему ты меня упрекаешь до сих пор? Спустя три года. Нет, не надо, — Кэйа уже зло взглянул на него, — не надо делать вид, что ты не понимаешь о чем я говорю. Ты прекрасно все знаешь. И за отца упрекнешь, и за Каэнриах напомнишь. Я что-то тебе не напоминаю, что ты хотел меня убить и чуть ли не добился этого воочию! Дилюк ошарашенно смотрел на Альбериха, пока тот шипел раздраженной кошкой, к сожалению, вполне обоснованные обвинения. Смерть отца он до сих пор неосознанно привязывал к Кэйе. К тому, что он виноват в этом, пусть и давно понимал, что его любимый мальчик тут далеко не причем. Пусть он и извинился перед ним за это сотню раз — сердце все равно грыз червячок сомнений, острая боль томилась в груди, сдерживаемая годами. Не скрываемая ничем. Он был действительно глубоко обижен на Кейю, может отчасти и зол, просто ни за что. В общем, как выяснилось не он один. Правда, у Кэйи были все причины не просто не простить его, а люто ненавидеть за все, что он когда то сделал по отношению к нему. И им предстояло жить с этим. С болью, что грызла изнутри. С невозможностью смириться. Со смертью, которая так сильно давила на грудь. И чувствами, которые не имели выхода совсем. Не желая ранить другого, не желая причинять еще большей боли себе, никто не стал продолжать разговор. Бессмысленные метания будут занимать их всю жизнь, осядут неподъёмным грузом н плечи. Прощения нет. Спасения тоже. И любовь не лечит настолько большие раны. Даже у самых близких людей.