Часть семьдесят шестая
25 апреля 2025 г., 19:41
После Брокилона лагерь снялся с места и двинулся дальше, пробираясь через густые леса и холмы, где эльфы чувствовали себя как дома. Скоя’таэли двигались быстро, их шаги были лёгкими, а взгляды — острыми, выискивая следы врагов.
Ева шла среди них, её босые ноги ступали по земле с той же уверенностью, что и в лесу дриад, а зеленоватые волосы развевались на ветру, переливаясь в лучах солнца.
Яевинн, теперь чаще оказывавшийся рядом, взялся учить её стрелять из лука. На одной из стоянок, когда лагерь остановился у реки, он вручил ей простой эльфийский лук и колчан стрел, его губы скривились в язвительной усмешке.
— Что это за духобаба, которая из лука стрелять не умеет? — бросил он, его голос был резким, но с лёгким намёком на вызов. — Давай, Woedbeanna, покажи, на что способна, или лес только кожу тебе позеленить успел?
Ева фыркнула, её глаза сузились, но она взяла лук, её пальцы уверенно легли на тетиву. Её движения были плавными, почти инстинктивными, словно лес Брокилона вложил в неё знание, которого раньше не было. Первая стрела ушла чуть в сторону, вонзившись в дерево рядом с мишенью, и Яевинн хмыкнул, скрестив руки.
— Ну, хоть не в меня, — буркнул он, но его тон стал чуть мягче, когда вторая стрела попала рядом с центром круга, вырезанного на стволе. — Хм. Может, и выйдет толк.
Яевинн наблюдал, его язвительность уступала место молчаливому одобрению, хотя он всё равно не упускал случая поддеть её.
— Не расслабляйся, духобаба, — бросал он. — А то подумаю, что ты только покрасоваться умеешь.
Ева постепенно привыкала к новой себе. Её тело двигалось иначе — легче, гибче, а леса, через которые они шли, больше не казались ей чужими. Она замечала шорох листвы, чувствовала направление ветра, слышала далёкий крик ястреба так ясно, будто он кружил над ней. Её тьма, ослабшая после воды Брокилона, всё ещё теплилась внутри, но теперь она была частью этой новой силы, а не её хозяином.
Эльфы в лагере поначалу относились к ней настороженно. Их взгляды цеплялись за её зеленоватую кожу и волосы, их шепот был полон подозрений — “Woedbeanna”, “дриада среди нас”, “опасна ли она?”. Но со временем, не видя в ней угрозы, они смягчились. Её меткость с луком, её спокойствие в бою и то, как она помогала в лагере — всё это начало менять их отношение.
Молодой лучник, что бормотал о ней в первый день, однажды кивнул ей, передавая миску с похлёбкой, а эльфийка с повязкой даже улыбнулась, когда Ева подала ей стрелы на тренировке. Уважение росло медленно, но верно, как корни дерева в земле.
Ламберт, как и всегда, был другим делом. Он постоянно язвил насчёт её внешнего вида, не упуская случая поддеть её. У костра, где они сидели вечером, он лениво крутил в руках нож и бросал ей колкости.
— Ну что, лесная фея, — начинал он, его губы кривились в ухмылке, — уже научилась петь с птичками или пока только с деревьями шепчешься? — Его жёлтые глаза поблёскивали в свете огня, но в них мелькала тень облегчения, что она рядом.
Ева закатывала глаза, её ответы были такими же острыми.
— Лучше с деревьями шептаться, чем с бутылкой, как ты, — парировала она, кивая на флягу в его руке. — Или ты теперь пьёшь за моё здоровье, Ламберт?
Он фыркал, его ухмылка становилась шире, но голос смягчался.
— За твоё здоровье, зеленоглазая, — отвечал он, делая глоток. — Только не отращивай крылья, а то я за тобой не поспею.
Ева усмехалась, её сердце грелось от его грубоватой заботы, и она подбрасывала ветку в костёр, чувствуя, как лагерь становится её домом. Она менялась, но оставалась собой, и это принимали — каждый по-своему.
***
Лагерь скоя’таэлей двигался целую неделю, следуя замыслу Йорвета, чья решимость оставалась непреклонной даже в долгих переходах через леса и холмы. Они шли скрытно, избегая дорог и людских поселений, их шаги заглушались шорохом листвы и скрипом ветвей. Ева привыкала к ритму марша — её босые ноги ступали по земле легко, а новые ощущения, подаренные Брокилоном, помогали ей замечать детали: треск ветки под лапой зверя, запах дождя в воздухе, тень ястреба над кронами. Ламберт ворчал рядом, бросая свои колкости, а Яевинн всё ещё подначивал её на тренировках с луком, но в целом путь был спокойным — пока. Наконец, они приблизились к Махакаму, массивным горам, чьи вершины высились на горизонте, покрытые снегом и дымом кузниц. Но Йорвет не собирался вести их близко. Лагерь остановился недалеко от Элландера, в густом лесу у подножия холмов, где журчали ручьи и ветер нёс запах сосен. Эльфы разбивали палатки с привычной сноровкой, их движения были быстрыми и точными, а Йорвет собрал командиров у костра, чтобы обсудить дальнейший путь. Ева стояла неподалёку, прислушиваясь к разговору. Исенгрим, скрестив руки, бросил предложение, его голос был низким и хриплым. — Можно растянуть путь через перевал Кламат, — сказал он, кивнув в сторону гор. — Это дольше, но безопаснее. Меньше шансов нарваться на патрули. Йорвет резко покачал головой, его зелёный глаз сверкнул в отблесках огня. — Ни за что, — отрезал он, его тон был холодным, как сталь. — Я не поведу нас через земли Махакама. Исенгрим хмыкнул, его губы скривились в усмешке, но он не стал спорить. Яевинн, сидевший у костра с луком на коленях, пожал плечами. — Тогда Элландер, — сказал он, его голос был спокойным, но с лёгкой насмешкой. — А дальше — Аэдирн. Не так уж далеко, если не считать засад и прочей дряни. Йорвет кивнул, его пальцы сжали рукоять кинжала, лежавшего на поясе. — Мы обойдём Элландер с севера, — сказал он, его тон стал твёрже. — Пройдём лесами, где люди не суются. А там — Аэдирн. Наша цель близко. Ева слушала, её взгляд скользнул по горам вдали, чьи тёмные силуэты вырисовывались на фоне закатного неба. Она чувствовала, как земля под ногами меняется — здесь она была суше, каменистее, чем в Брокилоне, но всё ещё отзывалась на её шаги, словно шептала ей о своём прошлом. Её тьма, ослабшая, но живая, затаилась внутри, а новые способности — обострённый слух, чутьё к ветру — помогали ей идти в одном ритме с эльфами. Ламберт, стоявший рядом, прислонился к дереву и бросил ей очередную колкость, его голос был хриплым от усталости. — Ну что, лесная фея, — начал он, ухмыляясь, — уже чуешь, где гномы прячут своё пиво? Или только деревья тебе песни поют? Ева закатила глаза, её губы дрогнули в слабой усмешке. — Если бы я чуяла пиво, ты бы уже бежал туда с бутылкой наперевес, — парировала она, её тон был лёгким, но острым. — Лучше следи за дорогой, а то споткнёшься, пока язвить будешь. Он фыркнул, его ухмылка стала шире, но в глазах мелькнула тень одобрения. Йорвет, закончив разговор с командирами, бросил на них короткий взгляд, но промолчал, его лицо осталось суровым. Лагерь готовился к ночёвке — эльфы проверяли оружие, раскладывали припасы, а Ева присела у костра, чувствуя, как тепло огня смешивается с теплом земли под ней. Они были в шаге от Аэдирна, и её путь, ведомый судьбой, становился всё ближе.***
Скоя’таэли остановились в окрестностях Венгерберга, выбрав укромное место в густом лесу, где высокие сосны и заросли папоротника скрывали их от любопытных глаз. Лагерь разбили быстро и тихо — палатки прятались под кронами, костры разводили небольшие, чтобы дым не выдал их присутствия. Йорвет, как всегда, держал всё под контролем, его зелёный глаз обшаривал окрестности, а голос отдавал короткие, резкие приказы. Они не собирались соваться в город или крупные деревни — Венгерберг, хоть и был столицей Аэдирна, кишел людьми, стражей и шпионами, а для эльфов это означало только неприятности. В один из дней Йорвет собрал командиров у костра, его лицо было суровым, а тон — не терпящим возражений. — Нам нужны припасы, — сказал он, глядя на карту, вырезанную на куске коры. — Еда, стрелы, травы для ран. Лес не прокормит нас вечно. — Он поднял взгляд, остановив его на Ламберте и одном из эльфов — худощавом эльфе по имени Таэвис, чьи тёмные волосы были стянуты в короткий хвост. — Вы двое пойдёте в город. Быстро, тихо, без шума. Ламберт, сидевший у огня с ножом в руках, фыркнул, его жёлтые глаза сверкнули раздражением. — Серьёзно? — бросил он, его голос был хриплым и язвительным. — Я тебе что, мальчик на побегушках? Пусть эльфы сами таскают свои травки, я тут не для этого. Йорвет прищурился, его пальцы сжали рукоять кинжала на поясе. — Ты тут, потому что я так сказал, — отрезал он, его тон стал холоднее. — Или ты хочешь, чтобы мы все сдохли от голода, пока ты ворчишь? Иди, ведьмак. И не спорь. Ева, стоявшая неподалёку, наблюдала за их перепалкой, её губы дрогнули в слабой усмешке. Она не горела желанием появляться в крупных городах — её внешний вид, даже в обычной одежде, всё ещё бросался в глаза. Тунику дриад она сняла, переодевшись в свои старые штаны и рубаху, потёртые и знакомые, но зеленоватая кожа и волосы цвета корицы с отливом листвы делали её мягко говоря необычной для людских глаз. Она представляла, как горожане будут пялиться, шептаться или, хуже, звать стражу. Нет уж, она осталась бы в лагере, подальше от любопытных взглядов. Ламберт, заметив её ухмылку, повернулся к ней, его брови поднялись в притворном возмущении. — Чего лыбишься, лесная фея? — буркнул он, ткнув ножом в её сторону. — Может, сама пойдёшь? Покажешь этим венгербергским дуракам, как зеленокожие траву покупают? Ева скрестила руки, её тон стал острым, но лёгким. — Я бы пошла, если бы ты не напился там через час, — парировала она, её глаза блеснули. — К тому же, я не хочу, чтобы меня приняли за дриаду и заперли в клетке для забавы. Он хмыкнул, его губы искривились в кривой ухмылке. — Тебя в клетку? Да ты бы её разнесла к чертям, — сказал он, но в его голосе мелькнула тень одобрения. Он вздохнул, бросил нож в землю и поднялся, потирая шею. — Ладно, Йорвет, твоя взяла. Но если меня поймают, я скажу, что это твоя идея. Йорвет только фыркнул, его взгляд вернулся к карте, а Таэвис уже собирал свой лук и колчан, готовый идти. Ева проводила Ламберта взглядом, её усмешка смягчилась. Она осталась у костра, чувствуя, как земля под ногами шепчет ей что-то знакомое, даже здесь, вдали от Брокилона. Лагерь жил своей жизнью — эльфы точили стрелы, проверяли припасы, а она сидела, зная, что её место пока здесь, в тени леса.***
Ева сидела на поваленном дереве, её босые ноги касались мягкого мха, а взгляд лениво скользил по лагерю. Она только что закончила тренировку с Яевинном — её руки ещё помнили натяжение тетивы, а в ушах звенели его язвительные замечания. Теперь она отдыхала, вдыхая свежий воздух леса, что смешивался с дымом костров. Яевинн стоял рядом, собирая стрелы в колчан, его движения были резкими, почти небрежными. Вдруг её взгляд зацепился за его сапог — он топтался по большому цветку, яркому, с лепестками цвета заката, что рос у корней дерева. После его шагов стебель согнулся, а лепестки смялись, обречённые погибнуть. Ева нахмурилась, её брови сдвинулись, и она спрыгнула с дерева, её ноги бесшумно коснулись земли. Она слегка оттолкнула Яевинна плечом, её голос был резким, но с ноткой раздражения. — Варвар, — бросила она, её тон был острым. — Смотри хоть под ноги. Яевинн замер, его взгляд опустился вниз, на раздавленный цветок, и он фыркнул, скрестив руки. — Теперь ты будешь печься о каждом цветочке, Woedbeanna? — сказал он, его голос был полон насмешки. — Что дальше? Стишки деревьям читать станешь? Ева закатила глаза, её губы сжались в тонкую линию, но она не ответила. Вместо этого она присела рядом с цветком, её колени коснулись земли, а пальцы замерли над смятыми лепестками. Она напряглась, её дыхание стало глубже, и что-то внутри — не тьма, а новая сила, что текла в ней после Брокилона, — шевельнулось. Её руки вытянулись вперёд, ладони раскрылись, и слабое зеленоватое сияние вспыхнуло между пальцами. Оно было мягким, почти невидимым, но живым, как дыхание леса. Цветок дрогнул — его стебель медленно выпрямился, лепестки расправились, а яркость вернулась, словно он ожил заново. Яевинн замолчал, его насмешка сменилась удивлением. Он смотрел на цветок, потом на Еву, его брови поднялись, а губы приоткрылись. — Это что ещё за чертовщина? — пробормотал он, его тон был хриплым, но в нём мелькнула тень уважения. — Ты теперь и цветы воскрешать умеешь? Ева выпрямилась, её руки опустились, а сияние угасло. Она посмотрела на Яевинна, её взгляд был спокойным, но с лёгким вызовом. — Не воскрешать, — ответила она, её голос стал тише. — Просто… помогла ему. Лес дал мне это. — Она замолчала, её пальцы коснулись лепестков, и добавила: — И да, я буду печься о цветах, если такие, как ты, их топчут. Яевинн хмыкнул, его усмешка вернулась, но уже без прежней остроты. — Ну, духобаба, — сказал он, подбрасывая стрелу в воздух и ловя её. — Печалься о своих цветочках, только в бою их не жалей. — Он отвернулся, продолжая собирать стрелы, но его взгляд ещё раз скользнул по ожившему цветку, и в нём мелькнула задумчивость. Ева осталась сидеть у дерева, её пальцы гладили землю, а лес вокруг шептался с ней — тихо, но ясно. Она чувствовала его жизнь, его пульс, и эта новая магия, слабая, но тёплая, становилась частью её. Лагерь жил своей жизнью, а она знала, что меняется с каждым днём — и это уже не пугало её.***
Вечер опустился на лагерь скоя’таэлей мягким покрывалом теней. Костры потрескивали, бросая оранжевые отблески на лица эльфов, что тихо переговаривались, заканчивая ужин — похлёбку из кореньев и сушёного мяса. Ева сидела у огня, доедая свою порцию, её пальцы грелись о деревянную миску. Её тело всё ещё ощущало тепло земли, но после дня тренировок и ходьбы она решила расслабиться. Недалеко от лагеря, в холмах, были пещеры с горячим источником — она слышала об этом от эльфов ещё утром и теперь решила сходить туда, искупаться в тёплой воде. Она поднялась, отряхнув руки, и оглядела лагерь в поисках Ллирин. Маленькая эльфийка с острыми чертами лица и короткими светлыми волосами сидела у соседнего костра, затачивая стрелы. Ева подошла к ней, её голос был мягким, но с лёгкой надеждой. — Ллирин, пойдёшь со мной к источнику? — спросила она, чуть наклонив голову. — Там тепло, можно отдохнуть. Ллирин подняла взгляд, её зелёные глаза блеснули в свете огня, но она покачала головой. — Не могу, — ответила она, её тон был ровным, но усталым. — Я заступаю в патруль. Надо обойти территорию, проверить, нет ли следов людей. — Она улыбнулась уголком губ. — Иди одна, тебе это нужно. Ева вздохнула, её плечи опустились, но она кивнула. — Ладно, береги себя, — сказала она тихо и повернулась, направляясь к краю лагеря. Ламберт и Таэвис всё ещё были в Венгерберге, и она не ждала их раньше полуночи, а то и утра. Ей предстояло идти одной. Она шагала через лес, её босые ноги ступали по мягкой траве и хрустящим листьям, а ветер шевелил её волосы цвета корицы с зеленоватым отливом. Ночь была ясной — звёзды мерцали сквозь редкие просветы в кронах, а луна, тонкая, как серп, висела над холмами. Лес шептался вокруг: шелест листвы, далёкий крик совы, журчание ручья где-то в стороне. Её обострённые чувства, подаренные Брокилоном, улавливали каждый звук, каждое движение — даже шорох ежа в кустах не ускользнул от неё. Земля под ногами была прохладной, но отзывалась на её шаги, как старый друг. Пещеры открылись перед ней — тёмные провалы в склоне холма, поросшего мхом и вьюнками. Она спустилась по узкой тропе, её руки касались влажных камней, а воздух становился теплее, пропитанным паром и запахом минералов. Внутри пещера расширялась, стены блестели от влаги, а в центре пузырился горячий источник — небольшой бассейн с дымящейся водой, подсвеченной слабым зеленоватым сиянием от лишайников на своде. Ева остановилась, её взгляд скользнул по воде, и она сбросила одежду, оставшись в одной рубахе, прежде чем шагнуть в источник. Тепло обняло её ноги, поднимаясь по телу, как мягкая волна, и она опустилась глубже, позволяя воде дойти до плеч. Её мышцы расслабились, напряжение дня ушло, и она закрыла глаза, откинувшись на гладкий камень у края. Мысли поплыли, цепляясь за слова Эитнэ, что звучали в её голове, как эхо: “Уничтожь или изгони змею, что отравляет этот мир. Узнай её имя”. Гюнтер о’Дим — тень без лица, зеркало без отражения, голос, что преследовал её в кошмарах. Она вспоминала его улыбку, его сделку, что дала ей тьму, и загадку королевы дриад: “Имя — это ключ, спрятанный в тенях твоей души”. Её пальцы сжали камень, вода плеснула вокруг, а тьма внутри, слабая, но живая, дрогнула, словно отзываясь. Как найти его имя? Она не знала — ни в воспоминаниях, ни в видениях, что мучили её после воды Брокилона, не было ответа. Её разум кружился вокруг этого вопроса, а горячая вода успокаивала тело, но не душу. Она думала о своей судьбе — о Ламберте, о скоя’таэлях, о Каэлире. Что, если имя Гюнтера — это не просто слово, а что-то большее? Что-то, что она должна вырвать из себя? Лес за пределами пещеры шептался, его голос доходил до неё даже сюда, через камень и воду. Она открыла глаза, её взгляд упал на своё отражение в источнике — бледное лицо, зеленоватая кожа, глаза, в которых мелькала тень её прежней тьмы. Она изменилась, но оставалась собой, и эта мысль грела её сильнее воды. Ева выдохнула, её дыхание смешалось с паром, и она знала, что ответ придёт — рано или поздно. Ева провела в горячем источнике около часа, её тело размягчилось в тёплой воде, а мысли, кружившие вокруг Гюнтера и судьбы, немного утихли. Наконец она поднялась, пар поднимался от её кожи, и она шагнула к краю, где оставила одежду. Взяла рубаху, вытерлась ею, стряхивая капли, и начала одеваться — натянула штаны, завязала шнурки, её движения были неторопливыми, но уверенными. Ева закончила одеваться, её движения замедлились, когда она завязала пояс, а горячая вода источника всё ещё оставляла тепло на её коже. Она услышала шаги и напряглась, её рука замерла, а взгляд метнулся к проходу. Из-за камня вышел Исенгрим, его высокая фигура появилась в зеленоватом свете лишайников. Он облокотился о стену, скрестив руки на груди, его тёмные глаза скользнули по ней с привычной смесью настороженности и язвительности. Ева нахмурилась, её голос был резким. — Что-то случилось? — спросила она, её тон был настороженным. Исенгрим покачал головой, его губы дрогнули в слабой усмешке. — Нет, — ответил он, его голос прогудел в тишине пещеры. — Просто пришёл проверить. Тебя долго не было. С твоей любовью к неприятностям, не удивлюсь, если ты и тут во что-нибудь вляпаешься. Ева закатила глаза, её плечи расслабились, и она фыркнула. — Иди к чёрту, Исенгрим, — бросила она, но в её тоне не было злобы, лишь привычная острота. Она повернулась, поправляя рубаху, но замялась, её пальцы замерли на ткани. Она вдохнула глубже и, чуть понизив голос, сказала: — Слушай… спасибо. За то, что вытащил меня тогда. От Имлериха. Исенгрим пожал плечами, его лицо осталось суровым, но в глазах мелькнула тень чего-то мягкого. — Не нужно благодарностей, — сказал он, его тон был ровным, почти равнодушным. — Считай, мы квиты. Ты спасла меня на тракте, теперь я тебя. Всё просто. Ева кивнула, её губы сжались в тонкую линию, и она посмотрела на него, её взгляд был спокойным, но задумчивым. — Простота простотой, а всё равно… — начала она, но замолчала, не находя слов. Она отвернулась, наклоняясь, чтобы поднять с земли свой плащ, её движения были медленными, почти нерешительными. Исенгрим шагнул вперёд, его шаги были тяжёлыми, но тихими, и вдруг она почувствовала его близость — он подошёл вплотную сзади, его дыхание коснулось её шеи. Ева замерла, её пальцы стиснули плащ, а сердце стукнуло сильнее. Пещера, казалось, сжалась вокруг них, пар от источника делал воздух гуще, а тишина стала почти осязаемой. Он не касался её, но его присутствие было ощутимым, как тень, что легла на её плечи. — Ты слишком часто рискуешь, — сказал он, его голос стал ниже, смелее, с ноткой чего-то нового, что она не могла уловить. — Один раз я вытащил тебя. Второй раз — лес. А третий? Думаешь, судьба будет так же добра? Ева медленно выпрямилась, её спина всё ещё была к нему, а плащ сжат в руках. Она выдохнула, её голос дрогнул, но остался твёрдым. — Я не прошу судьбу о милости, — ответила она, её тон был острым, но тише. — И тебя не просила приходить сюда. Он хмыкнул, и она услышала, как он чуть наклонился ближе, его слова прозвучали почти у её уха. — А я и не спрашивал твоего разрешения, — сказал он, его голос стал глубже, с лёгким вызовом. — Кто-то же должен следить, чтобы ты не утонула в этом источнике или не вызвала сюда всю Дикую Охоту. Она чувствовала его присутствие за спиной — тяжёлое, почти осязаемое, но молчаливое. Исенгрим не двигался, и она почти решила, что он уйдёт, как вдруг уловила напряжение в воздухе — оно сгустилось, как перед грозой. Он боролся с собой — это было видно по сжатым челюстям, по тому, как его мышцы напряглись под рубахой, а руки, скрещённые на груди, дрогнули, словно он сдерживал что-то внутри. Его взгляд, тёмный и острый, впился в её затылок, и в какой-то момент борьба уступила. Он шагнул вперёд, его шаги были медленными, но решительными, и вдруг Ева ощутила тепло его груди, что прижалась к её спине. Её сердце стукнуло сильнее, а тело застыло, как натянутая тетива. Одна его рука упёрлась в стену пещеры рядом с её головой, каменная поверхность скрипнула под его ладонью, а вторая легла ей на бедро — твёрдо, но не грубо, пальцы слегка сжались, удерживая её на месте. Он наклонился ближе, его дыхание коснулось её шеи, а нос зарылся в её волосы цвета корицы с зеленоватым отливом. Запах леса и трав, что исходил от неё, смешался с его собственным — резким, с ноткой металла и дыма. Ева замерла, её разум закружился, не находя слов или действий. Это было слишком неожиданно, слишком чуждо для их привычной резкости. Её дыхание сбилось, она ощущала жар его тела, его близость, что ломала все границы, которые она привыкла держать. Плащ выпал из её рук, упав на влажный камень с тихим шорохом, но она не шевельнулась. Исенгрим молчал, его грудь поднималась тяжело, а рука на её бедре чуть дрогнула, словно он сам не знал, что делать дальше. Его губы были в дюймах от её уха, и когда он наконец заговорил, его голос был хриплым, почти шёпотом. — Ты слишком упрямая, — сказал он, его слова были медленными. Ева сглотнула, её горло пересохло, а тьма внутри, слабая, но чуткая, шевельнулась, отзываясь на его близость. Она не знала, что сказать — её острый язык, всегда готовый к ответу, впервые подвёл её. Её руки сжались в кулаки, но она не оттолкнула его, не двинулась, застыв между страхом и чем-то, что она не могла назвать. Её мысли метались, как пойманные птицы, хаотично и без направления. Ева никогда не думала, что Исенгрим так просто переступит черту — его грубая забота, язвительные слова, их вечные перепалки не готовили её к этому. Исенгрим наклонился ниже, его губы нашли её шею, и он провёл по ней лёгким, почти невесомым касанием, от которого Ева задрожала. Её кожа покрылась мурашками, а сердце заколотилось так громко, что она боялась, он услышит. Его рука на её бедре напряглась, пальцы сжались сильнее, притягивая её ближе, так что её бёдра прижались к нему, оставляя мало места для сомнений. Это было слишком — слишком неожиданно, слишком сильно, и её разум цеплялся за остатки контроля, пытаясь найти выход. Она прокашлялась, её голос дрогнул, но она заставила себя заговорить. — Исенгрим… эм… нам не стоит, — сказала она, её слова прозвучали слабо, почти умоляюще, но в них всё ещё теплилась тень её привычной остроты. Он не ответил словами — вместо этого его губы нашли её ухо, и он слегка укусил его, заставив её вздрогнуть. Его голос, хриплый и низкий, прозвучал у самой её кожи. — Тише, — прошептал он, его тон был властным, но мягким. — Не разговаривай слишком много. Ева закусила губу, её зубы впились в кожу, когда тепло разлилось внизу живота — предательское, горячее, не поддающееся её воле. Она мысленно выругала своё тело за то, что оно так сильно реагировало на него. Она пыталась собраться, оттолкнуть его, сказать что-то резкое, но слова застряли в горле, а тело, вопреки её разуму, тянулось к его теплу. Его рука на стене дрогнула, словно он сам боролся с собой, но не отступал, а его губы снова коснулись её шеи, оставляя за собой дорожку огня. Ева закрыла глаза, её разум кричал отступить, но тело предало её, растворяясь в этом моменте. Наконец она выдохнула, её голос дрогнул, но в нём мелькнула слабая попытка сопротивления. — Подожди, Исенгрим… Ламберт… — начала она, её слова были тихими, почти потерянными в парной тишине пещеры. Исенгрим фыркнул, его презрение к её возражению было почти осязаемым. Он чуть отстранился, его тёмный взгляд сверкнул с лёгкой насмешкой. — Этот твой ведьмак меня сейчас не интересует, — сказал он, его голос был хриплым, с резким краем, что разрезал её сомнения. Его рука на её бедре сжалась сильнее, а вторая, упёртая в стену, напряглась, удерживая её в этом тесном пространстве. Он придвинулся ближе, его бёдра медленно, но нетерпеливо тёрлись о её, и это движение — твёрдое, настойчивое — вырвало из Евы тихий стон, который она не смогла сдержать. Звук сорвался с её губ, слабый, но предательский, и её щёки вспыхнули от стыда и жара. Это сводило с ума — ощущение его тела, его силы, его желания, что ломало её волю, как сухую ветку. Её руки, всё ещё сжимавшие воздух там, где упал плащ, задрожали, а тепло внизу живота разгоралось сильнее, несмотря на её попытки сопротивляться. Исенгрим уловил её стон, и его губы изогнулись в едва заметной улыбке — не тёплой, а хищной, полной уверенности. Он наклонился снова, его дыхание коснулось её уха, а голос стал глубже, почти шёпотом. — Вот так, — пробормотал он, его слова были медленными, пропитанными чем-то тёмным. — Не спорь с тем, что чувствуешь. Ева закусила губу сильнее, её зубы впились в кожу, пытаясь заглушить новый звук, что рвался наружу. Её разум кричал о Ламберте, о лагере, о том, что это неправильно, но тело предавало её с каждым его движением. Пещера вокруг сжималась, стены блестели от влаги, а слабый свет лишайников отражался в его глазах, делая их почти нечеловеческими. Она была на грани — между борьбой и сдачей, и это разрывало её изнутри. Она сглотнула, её горло пересохло, и она заставила себя заговорить, её голос был хриплым, но твёрдым. — Исенгрим, остановись, — сказала она, её слова дрожали, но в них была попытка вернуть контроль. — Я с Ламбертом. Это… это нечестно. Мы не должны. Его тёмные глаза сузились, а губы искривились в слабой, почти презрительной усмешке. — Ламберт, — повторил он, его голос был низким, с лёгким рычанием. — Он далеко, Ева. А я здесь. — Его рука на её бедре сжалась сильнее, а бёдра снова медленно тёрлись о её, заставляя её тело предательски откликаться. Она стиснула зубы, её пальцы впились в ладони, и она покачала головой. — Это не оправдание, — возразила она, её тон стал резче, но в нём мелькнула тень сомнения. — Я не могу… не хочу его предавать. Ты же знаешь, что он для меня значит. Он наклонился ближе, его губы почти касались её уха, а голос стал мягче, но с настойчивым напором. — Всего одна ночь, Ева, — прошептал он, его слова были медленными, обволакивающими, как дым. — Всего одна. Никто не узнает. Ни Ламберт, ни лагерь, ни лес. Только ты и я. Его рука, что лежала на её бедре, медленно поползла выше, пальцы дразняще прошлись по её животу, оставляя за собой дорожку жара, и направились к груди, останавливаясь на грани. Она повернула голову, её взгляд встретился с его, и в её глазах мелькнула смесь гнева и смятения. — Ты не понимаешь, — сказала она, её голос стал тише, но твёрже. — Это не просто ночь. Это… я не такая. Исенгрим не отступил, его рука замерла у её груди, пальцы слегка сжались, дразня её через ткань. Его взгляд стал глубже, почти пронизывающим. — Ты живая, Ева, — ответил он, его тон был низким, с лёгким вызовом. — Не каменная статуя, не дриада, что слушает только лес. Позволь себе хоть раз пойти на поводу у эмоций. Он наклонился ещё ближе, его губы снова нашли её шею, оставляя лёгкий укус, что вырвал из неё ещё один тихий стон. Ева закусила губу, её тело дрожало от противоречий — разум кричал “нет”, но тепло его рук, его голос, его близость тянули её в пропасть. Она сжала кулаки, её ногти впились в кожу, и она выдохнула, её слова были почти шёпотом. — А что потом? — спросила она, её голос дрогнул. — Что будет после этой “одной ночи”? Ты просто уйдёшь, а я останусь с этим? Он поднял голову, его глаза встретились с её, и в них мелькнула тень чего-то серьёзного, но он быстро спрятал её за привычной усмешкой. — Потом будет утро, — сказал он, его голос стал чуть мягче, но всё ещё твёрдым. — И мы вернёмся к тому, что было. Но сейчас…сейчас это только наше. — Его рука двинулась выше, пальцы скользнули к её груди, дразня её сильнее, и он добавил: — Решай, Ева. Я не заставлю. Она пыталась держаться — за Ламберта, за свои принципы, за ту себя, что не поддавалась слабостям. Но его голос, его руки, его близость были сильнее её воли. Может, она была просто слабой в этот момент, измотанной борьбой с судьбой, тьмой и всем, что навалилось на неё после Брокилона. А может, дело было в другом — в том, что Исенгрим разбудил в ней что-то, что она подавляла слишком долго: желание, эмоции, жажду жить здесь и сейчас, а не в тени предназначения. Её сопротивление дрогнуло, как тонкая ветка под ветром. Она выдохнула, её плечи опустились, а голос, что пытался возражать, затих. Её тело расслабилось в его руках, сдаваясь под его напором, и она закрыла глаза, позволяя теплу его прикосновений взять верх. Исенгрим почувствовал это — её капитуляцию, её молчаливое согласие. Он хмыкнул, звук был низким, почти довольным, с лёгкой насмешкой, но без злобы. Его губы изогнулись в слабой улыбке. — Вот и всё, — пробормотал он, его голос был хриплым, но мягким, с ноткой триумфа. — Не так уж сложно, правда? Его рука, что дразнила её грудь, скользнула ниже, обхватив её талию, и он притянул её ещё ближе, стирая последние дюймы между ними. Ева не ответила, её дыхание было тяжёлым, а щёки горели от смеси стыда и жара. Она закусила губу, её пальцы наконец разжались, отпуская невидимую хватку. Это было безумие, но она сдалась — не потому, что хотела, а потому, что не могла иначе. Исенгрим наклонился, его губы нашли её шею, оставляя жёсткий, но не грубый поцелуй, а затем двинулись выше, к её подбородку, к уголку её рта. Его рука на её талии сжалась, удерживая её, пока вторая скользнула к её спине, прижимая её к себе. А потом перевернув к себе лицом. Он отстранился на миг, его взгляд пробежался по её лицу, и он хмыкнул снова, словно подтверждая свою победу. — Одна ночь, — сказал он, его голос был твёрдым, но с лёгкой хрипотцой. — И ты не пожалеешь. Ева не ответила, её глаза встретились с его, и в них мелькнула тень чего-то — не сожаления, но осознания. Она сдалась, и это было её выбором, слабостью или силой — она уже не знала. Исенгрим прижал её к себе, его руки сжали её талию с почти грубой силой, и он наклонился, страстно поцеловав её. Его губы были твёрдыми, настойчивыми, с привкусом дыма и чего-то дикого, что ломало последние барьеры Евы. Она ответила ему — сначала нерешительно, но затем её тело сдалось полностью, выгибаясь ему навстречу, как будто само знало, чего хочет, даже если разум кричал обратное. Её руки скользнули к его плечам, пальцы впились в ткань его рубахи, а каждый его поцелуй, каждое прикосновение разжигало в ней огонь, заставляя желать большего — его целиком. Он нетерпеливо потянул её одежду, его пальцы торопливо развязали пояс, стягивая рубаху через её голову с лёгким рывком. Ткань упала на влажный камень, а его руки тут же вернулись к её телу — горячие, жёсткие, но не грубые. Он сжимал её бёдра, гладил её спину, проводил ладонями по её бокам, оставляя за собой дорожки жара, что сводили её с ума. Ева задыхалась под его напором, её кожа горела там, где он касался, а её собственные руки тянулись к нему, цепляясь за его шею, за его волосы, как за спасение. Исенгрим подхватил её под бёдра, его пальцы впились в её плоть, и он приподнял её с лёгкостью, прижав спиной к холодной стене пещеры. Контраст между её разгорячённым телом и камнем заставил её вздрогнуть, но она тут же обхватила его ногами, её лодыжки сомкнулись за его спиной, удерживая его ближе. Его грудь прижималась к её, его дыхание было тяжёлым, почти рваным, а глаза — тёмными, полными желания, что не оставляло места для сомнений. Он наклонился снова, его губы нашли её шею, затем ключицу, оставляя жёсткие, но жадные поцелуи, пока его руки поддерживали её, не давая ей выскользнуть. Ева выдохнула его имя — тихо, почти невнятно, потерявшись в этом вихре страсти. Её тело отвечало на каждую его ласку, каждый рывок, каждое движение, и она уже не могла думать — только чувствовать. Исенгрим хмыкнул, уловив её реакцию, и его движения стали смелее, настойчивее, как будто он знал, что она принадлежит ему — хотя бы на эту ночь. Исенгрим продолжал прижимать её к стене, его движения были резкими, но точными, полными нетерпеливой страсти. Когда он вошёл и начал двигаться, Ева вскрикнула — звук вырвался из её горла неожиданно, громко, отражаясь от влажных стен пещеры. Её пальцы крепче вцепились ему в плечи, ногти впились в кожу, оставляя следы. Переизбыток эмоций захлестнул её, и она, не сдерживаясь, укусила его за плечо — не сильно, но достаточно, чтобы он почувствовал. Его низкий стон смешался с её собственными звуками, и эхо их голосов заполнило пещеру, усиливая ощущение, что мир сузился до этого момента. Спустя какое-то время, когда страсть достигла пика и угасла, они оба закончили, тяжело дыша. Ева дрожала, её тело всё ещё гудело от напряжения, а Исенгрим медленно опустил её, поддерживая, пока её ноги не коснулись земли. Они молчали, только их дыхание нарушало тишину. Затем он кивнул в сторону источника, и они, не говоря ни слова, залезли в горячую воду. Пар поднимался вокруг, обволакивая их, а тепло расслабляло уставшие мышцы. Ева сидела, прислонившись к краю, её грудь вздымалась, пока она приходила в себя. Её волосы, влажные от пара, прилипли к шее, а кожа блестела в слабом свете лишайников. Исенгрим был рядом, его плечо касалось её, и она медленно водила ладонью по его груди, чувствуя твёрдость мышц под пальцами. Он наклонился к ней, его рука легла ей на затылок, и он поцеловал её — сначала мягко, почти осторожно, но затем углубил поцелуй, его губы стали требовательнее. Ева ответила, её рука сжала его плечо, и на миг всё снова вспыхнуло между ними, хоть и тише. Когда они отстранились, её взгляд мельком упал на его кожу — на плече алел след от её укуса, а на шее и груди виднелись тонкие царапины от её ногтей, оставленные в пылу страсти. Она хмыкнула, её губы дрогнули в слабой усмешке. — Очень хорошо, что ты носишь закрытую одежду, — сказала она, её голос был хриплым, но с лёгкой насмешкой. Исенгрим фыркнул, его тёмные глаза блеснули, и он откинулся назад, позволяя воде доходить до подбородка. — А ты бы предпочла, чтобы весь лагерь знал? — ответил он, его тон был язвительным, но с тенью довольства. — Не переживай, Woedbeanna, я не стану хвастаться. Ева закатила глаза, её рука осталась на его груди, но пальцы замерли. — Не сомневаюсь, — буркнула она, её голос стал тише. Она посмотрела на своё отражение в воде — растрёпанные волосы, порозовевшую кожу — и почувствовала, как реальность медленно возвращается. Пещера молчала, лес снаружи шептал своё, а они сидели в источнике, их тела всё ещё близко, но напряжение уже уходило, оставляя за собой смесь усталости и чего-то, что она пока не могла назвать.
