кофе с яичницей

Саша просыпается с глупой улыбкой, и все утро старательно прячется от отражения в зеркале — только бы не видеть какая улыбка, — хоть и глупая, — а счастливая. Он то и дело крепко жмурится и трясет головой, будто пытается забыть что-то, а на губах все то же — радостное, безрассудное. Саша недовольно мнет мешки у себя под глазами — на ощупь будто вот-вот порвутся, оттянешь немножко — а они остались на пальцах сизой пленочкой, как бензин в луже. Решается все-таки посмотреть на себя — зря — лицо все скукожилось, идет красными пятнами, и глаза на нем — как трещины во льду — черные, глубокие. Выспаться бы — думает Санек, а на лице опять эта чертова улыбка, да такая, что пальцами приходится стягивать кончики губ обратно вниз. Да и пальцы не справляются. Сколько там на лице мышц? Двадцать? В пальцах точно меньше. Саша внимательно смотрит на людей в метро и думает — кто из них умеет читать мысли? Умеет ли кто-то? Потому что Санины мысли контролировать невозможно, а читать — строго запрещено. Такая информация, да в плохих руках — из Саши можно будет миллионы выпытывать. И Саша в лепешку разобьется — а найдет эти миллионы, лишь бы никто не узнал о чем он думает. А вообще дышится сегодня как-то хорошо, и в голове приятная тяжесть, и внизу живота елозит что-то теплое, сворачивается комочком и лижет прямо изнутри. И так приятно просто идти пешком по улице, размахивая руками широко, как будто летишь. В глаза только людям смотреть не хочется. Нечего им там видеть этим людям в Сашкиных глазах. А по Новому Арбату иди — не хочу, он длинный, широкий, как будто и правда взлетная полоса. Воздух морозный, хрустящий, даже глаза слезятся. И руки от него все в царапинках, проведешь пальцем по тыльной стороне ладони — порежешься. Саша почти вбегает в тепло клуба, по ступенькам, зябко перепрыгивая с ноги на ногу, распутывая шарф на ходу и выбираясь из шапки. Опаздывает чуть-чуть все-таки, надо было гулять в стороны работы пободрее конечно. Говорил, что придет еще десять минут назад, ну да ничего, людей в зрительном зале не слышно еще. А по пятам кто-то тоже бежит, шлепает по лестнице часто-часто. Саша слышит и чувствует — макушкой, плечами, мурашками по шее — что это Леша — тоже опаздывает. И ведь знал, что встретятся и Саша тысячу раз прокрутил в голове, какой он будет в этот момент обычно-веселый, как улыбнется радостно и как вообще ничем себя не выдаст. Но сейчас — оборачивается, и улыбка из радостной сразу становится глупой, и щеки горят жарко-жарко. -О, привет, Санек. Если на Сашу посмотреть через тепловизор — то весь, абсолютно весь он будет темно-синим, черным почти. Только щеки алые-алые, потому что к ним вся кровь прилила. А то теплое в животе, ласковое, сжалось вдруг еще туже в комок, ощетинилось, расползлось по всем внутренностям и встало поперек горла. -Привет, Лех. -Ты чего тут стоишь, опаздываем ведь уже. Голос у него хриплый, добрый. Такой знакомый, родной почти. И от этого голоса — хуже еще, то ли рассмеяться тянет, то ли расплакаться. Саня мысленно бьет себя по щекам, приводя в чувства. Собрались, успокоились. Улыбку эту детскую с лица убрали, и — вперед. А то спросят, что такой радостный — и что отвечать на это? Хоть правда и глупее любой шутки звучит — снилось как мы с Лехой трахаемся. Тьфу, тоже мне. Повод какой. Только повод может и не какой-нибудь значимый для радости, но вот как теперь на Лехины руки еще два часа смотреть серьезно? Это сейчас они так спокойно на коленках лежат, а ночью — ночью… Знал бы ты, Леха, что ты этими руками делать можешь. Ладонями шершавыми, пальцами длинными, сильными. Знал бы ты, что эти руки сегодня с Саньком делали — да и до сих пор делают, стоит только посмотреть на них — и опять была бы картинка на тепловизоре странная какая-то, неравномерная. Вся кровь где-то в районе сердца. Ну, не только. -Санечка, как твоя неделя прошла? Ой, Леха, прошла и прошла, главное, что закончилась как интересно, смотри. Рассказать бы тебе, вместо всей этой ерунды и новостей, что ты мне говорил всю ночь, как обнимал нежно, как гладил по шее и скулам, и ребрам, и животу… Слов не наберешься рассказать тебе это все, Леха. Но если хочешь новости, то давай конечно новости. Главное, чтобы щеки не горели так ярко, а то как будто зажигалкой подожгли, честное слово. А еще хорошо, что сидишь ты так далеко, что не начнешь ни с того ни с сего хватать за руки и на коленки усаживать. Тогда конечно тяжело себя будет в руках держать. -Ты чего такой задумчивый сегодня? Санек затягивается сигаретой и выдыхает белое облачко. Леха со спины подошел тихо, хорошо, что Санек не подпрыгнул. Так, вздрогнул немножко. -Да… не выспался что-то. -Я тоже кстати сегодня спал так плохо, с погодой наверное что-то… Леша говорит и говорит, как-то даже слишком долго затирает про погоду, а Саня смотрит ему в рот, на губы его мягкие, красивые — и скулы сводит от сдерживаемой улыбки. -Подвезти тебя? Сейчас холодно небось на метро? Подвезти конечно. Саня с трудом заставляет себя собраться, чтобы не молчать как дурак всю дорогу, ловя флэшбэк за флэшбэком. До красноты вжимает в ладони ногти, оставляя следы-полумесяцы. Что там, Леш? Кредит, говоришь? Пробки? Навальный? Это еще нормально, отшутиться можно, скрыть смущение смехом, приколами всякими. Ты только не начни ничего серьезнее обсуждать. Тогда сложнее будет. -Нет, ты все-таки странный какой-то сегодня, Санек. Ну вот о чем и речь была, Лех, о чем и речь. -Да обычный я, Лех, че доебался-то. -Нет, это знаешь на что похоже, как будто ты меня стесняешься сегодня, — Леха смеется, а Санек замирает на секунду, как испуганный зверек, к которому змея забралась в норку и водит слепой башкой из стороны в сторону, не видит пока что. -Ой, тоже мне. Ты же такой красивый, успешный, в машине меня вот везешь, как же мне не стесняться, Лех? -Ну ладно-ладно, не начинай, — Леха все улыбается и ловит в воздухе возмущенно размахивающую Сашину руку, мягко кладет на коленку, обратно. Леха-Леха, что ж ты делаешь? Саня только хмыкает неловко, а рука сама как будто запоминает, где были Лешины пальцы, и изнутри помечает ожогами. По ощущениям точно ожоги. -Придешь же завтра? -Куда? — Саня опять забылся на секунду. -Куда… Ко мне, договорились же конец сезона отметить. -А. Приду конечно, — Санек вылезает из машины неловко, поскальзываясь на накатанном льду, — спасибо, что подвез. Ну все — теперь по ступенькам наверх, быстро-быстро, скинуть с себя пуховик скорее — и — под одеяло, пока в памяти сами встают как живые руки, губы, скулы, пальцы. Саня свернулся на боку калачиком, представляя, как прямо за ним лежит Леша, горячий, настоящий, обнимает крепко-крепко и целует в макушку, и гладит по груди, скользя пальцем по ребрам — одно за другим. И если все это Саше снова приснится сегодня, то завтра утром он точно опять проснется счастливым.

***

Саша с трудом разлепляет опухшие веки и сразу прячется под одеялом от солнца. Ой, как плохо-то. И солнце светит ярко, прямо по радужке, жжется по голому, по больному. Саня оглядывает себя удивленно, садится на кровати, откинув одеяло с голых ног, сжав на груди чужую футболку. Вчерашний день — одни размытые ошметки воспоминаний, тонущие вечером в совсем уж непроглядной темноте. И только стыдно за что-то, до боли стыдно, до удушья, так стыдно, что в глазах чернеет. А может и не только потому что стыдно, а потому что блевать хочется и башка раскалывается. И во рту кисло, склизко, и горло такое сухое, что не сглотнуть. Рядом что-то шевелится, и Санек испуганно дергает головой на звук. -О, Санек, проснулся? Доброе утро, — Леха лежит скорчившись на узком диванчике и тоже щурится на солнце, закрываясь локтем. Ноги у него свисают далеко за край, лежат на какой-то шатающейся табуретке. -Почему я у тебя в кровати? -Ой, Санек, — стонет Леха, тяжело садится, уперевшись локтями в коленки и спрятав лицо в ладонях, — давай я в душ схожу, а потом поговорим, хорошо? О чем поговорим? Санек снова сжимает дрожащей рукой футболку с веселеньким пейзажем и надписью — Майами. Большая, Лехина. И порошком пахнет Лехиным. Вспомнить бы, как она на Саше оказалась. И почему так горит лицо и затылок, и почему страшно, о чем таком Леха с ним поговорит. -На пока что, — Леха протягивает бутылку минералки, всю в капельках, из холодильника, — и вот от головы выпей. Угля только больше не осталось, — он хмыкает, но смотрит серьезно. -Лех, я напился сильно вчера? -Да, — он смущается, что ли? — тебе плохо было, я решил, что тебя домой лучше одного не отправлять. Леха быстро выходит, в душе шелестит вода. Санек свешивает ноги с кровати, разглядывая бледные лодыжки. Так, по порядку. Утро он помнит, утро было опять глупо-веселое, теплое, в кровати, в мыслях о Леше. Потом — Саня жмурится как от пощечины — собирался долго, все думал, что надеть — вся кровать в разноцветных свитерах, лямки комбинезона свисают неудовлетворенно. Все не то. Потом — опять пощечина — приехал сюда, неловко прижался к Леше в дверях, сдержал улыбку, вдохнул всеми легкими запах свитера и прокуренной однушки. Потом — айя-яй — пил очень много, вино сначала, потом водку, с колой и без колы, опять вино? Но это уже так, скорее догадки. Тут перед глазами уже карусель какая-то. А еще вот — говорил много, громко, и все смеялись. Говорил, пока пил, и пока блевал тоже что-то — умудрялся — говорить. А кто-то волосы сжимал на затылке крепко, и тоже говорил, звал ласково, по спине гладил. Кто-кто. Леха, кто. Кто ж еще. Это все ничего. Выпил, бывает. Только почему сейчас так стыдно-то? Леха почему глаза прячет? Что там Саня говорил такое, давясь над унитазом? -Тебе дать полотенце? — Леша входит в комнату со свежестью шампуня, чистотой какой-то, улыбкой и сигаретой в зубах, — ты иди в душ, я пока яичницу сделаю. Тебе сколько яиц? -Два… Лех, что я тебе говорил вчера? -Сань, иди, сядем завтракать — поговорим нормально, — протягивает полотенце, а от него, на всю квартиру — все тем же порошком. Вкусно. И спорить страшно даже, — в душе краны наоборот, горячий это холодный, а холодный — горячий. Санек подбирает с пола свою одежду — снова жмурится — свитер этот дурацкий, с Бэтменом. Дурак ты, Саша. Сбежать бы отсюда сразу с этим полотенцем подмышкой и не возвращаться никогда. Непонятно, что ли, о чем ты ему вчера говорил? Что у трезвого на уме… А что у трезвого на самом кончике языка? О, туалет как будто давно знакомый, желтый, с потрескавшейся эмалью на дне. И ванна такая же. Вязь английских буковок на вентиле и плитка в потеках. Все тело склизко-вязкое, вода как будто вместе с кожей смывает всю грязь налипшую слоями, и внутри и снаружи. Саня чувствует, как сами крупно дрожат плечи, как будто это они Саню контролируют. И ребра вздымаются часто, кожа натягивается тонко-тонко, порвется. Биться бы головой об бортик ванны, пока не потеряешь сознание, только бы не чувствовать как давит что-то на плечи и скребется внутри. -Садись. Кофе будешь? Футболку на кровать кинь просто. -Я постираю. -Сань, не неси хуйню. Положи ее просто и садись. Ты как себя чувствуешь? -Уже лучше… Я закурю? -Кури конечно. Тебе с сахаром? -Без. Леха стоит у плиты, спиной, и Саньку стыдно, а все равно он заглядывается на локти под закатанными рукавами свитера, на плечи, шею — сильную, загорелую. Заглядывается на то, как Леха не спеша варит кофе, зажав сигарету зубами, как уверенно он себя ведет — хотя — он всегда себя так ведет. Перед Саньком дымится яичница, по всей кухне — запах кофе и дыма, и как бы все это было романтично, если бы — если бы… Если бы не нужно сейчас было выспрашивать у Лехи, как именно Санек вчера все испортил. -Лех, расскажи мне уже пожалуйста. Леха начинает быстро есть и только кивает вопросительно. Что, мол, тебе рассказать? Боже, да сколько ж можно дураком прикидываться? -Лех, скажи мне все, о чем я тебе говорил вчера. Он все-таки вздыхает и отодвигает тарелку. -Так, Санек. Ты только не расстраивайся сильно. Все в порядке, если что. У Саши пальцы ходят ходуном пока он закуривает еще одну сигарету. Ну-ну, Лех. Сейчас посмотрим, что там в порядке. -Ты очень пьяный был. Ну и сказал мне, что… — Лехе явно физически сложно выталкивать из себя слова. Он говорит еще в пару раз медленнее, чем обычно, — эээ, ну что я тебе нравлюсь. Как мужчина. Это он добавляет по-заговорщически, тем же тоном, которым он всегда про наркоту намекает. Мол, ну, понимаешь о чем я. Саня жмурится и мнет пальцами переносицу. Глаза открывать страшно. -Кто-то еще слышал? -Нет, только я. Мы в туалете вдвоем были. Супер, что сказать. Признался Лехе в любви пока блевал в его унитаз. Какой ты, Санек, Дон Жуан. -Что еще? -Санек, тебе может за раз не стоит курить столько? -Что еще, Лех? -Да и все, больше ничего особенного. -Лех, я же знаю, что я полночи пиздел. Расскажи лучше. Леха вздыхает и тоже закуривает еще одну. Так тут скоро дышать нечем будет. Да Саньку уже нечем. -Ты мне в основном рассказывал… Фух, Санек, тяжело так об этом говорить. Ты рассказывал, что тебе снится, что мы…. эээ… трахаемся. Ну и об этом ты правда много пиздел. Сука. Твою ж мать. Надо уехать срочно из этой квартиры, а лучше из Москвы, может и из России нужно съебаться нахуй. Так стыдно не бывает наверное. Хоть сейчас в окно выходи. Вот же ты, Санек, долбоеб. Наулыбался, напредставлял себе всякое? Саня вскакивает, чувствуя, как наворачиваются слезы, но Леха тут же хватает за руку, останавливает. -Нет, Санек, доешь, кофе выпей, а потом я тебя подвезу. Там холод собачий. Что бы ты, Леха, понимал. Нашелся, заботливый. Хочешь как-то помочь — руку свою убери, пальцы разожми, от них опять блевать хочется. Какая яичница, Леша? Как ее есть, когда горло вывернулось наизнанку и встало поперек? Какой, нахуй, кофе? В машине с тобой сидеть минут сорок и умирать со стыда? Тут не только метро лучше, тут хоть на собачьей упряжке через всю Москву поскачешь, да сам впряжешься, лишь бы не с тобой в герметичной коробке. -Лех, не могу, отпусти. Саша почти силой вырывается и убегает, хватает по пути пуховик и шапку, натягивая ботинки, не зашнуровывая. -Сань, да ты куда, погоди. И прежде чем Леша успевает снова подойти и удержать, дверь за Сашей захлопывается, и он бежит вниз, через ступеньки, чуть не падая, давясь слезами и всхлипами. Сам во всем виноват, дурак. Беги теперь, беги.

***

Если теперь в метро и есть какой-то телепат, то лучше ему Саше в голову не лезть. Это не угроза, нет, скорее дружеский совет. Ничего там хорошего нет. Вообще. Там, в основном, про решетку на балконе что-то, как ее перелезть посподручнее. Это все может и несерьезно, конечно, но почему-то мысли о том, что можно лететь — и закончить так эту пытку в голове — успокаивают. Лететь, да. Самым дешевым авиабилетом. И люди в метро сегодня какие-то недостаточно грустные. Почему вообще все радуются, кроме Саши? Им принципиально было сегодня стать такими счастливыми? Надо теперь понять, что дальше делать. Как дальше — ну, типа — жить. Как работать. Как сидеть напротив Леши два ебаных часа подряд. Например. Какой он был спокойный все утро, не злился, не шутил даже — это как вообще? Как легко ему далась новость, что друг — пидор. Хорошая, что ли? Сане хочется что-то сломать, пнуть, хочется кричать очень-очень громко, чтобы даже за лязганьем старого поезда слышно было. А он только сидит и вжимает ногти в ладони. Немножко больно. Но — недостаточно. Когда мыслей так много, голова должна сама отключаться, как перегруженный компьютер. Но у Санька только повылезали отовсюду оповещения, что мысли, мол, слишком тяжелые, а жесткий диск переполнен вообще-то, только их ни закрыть, ни исправить никак. Сиди вот, смотри в окно вагона, на свои мешки под глазами, и старайся не плакать. А то совсем уж жалко получится. Санек, конечно, мимо станции с пересадкой проезжает. Но теперь-то какая разница. Что в метро, что в кровати. Дома точно лучше не станет. Дома он оставил столько мыслей хороших, светлых, столько улыбок украдкой, что возвращаться стыдно. Санек мнет завязочки на шарфе, пересаживается все-таки в нужном направлении. Ладно, снаружи хоть покурить можно будет. Саня идет от метро, зябко ежась, стараясь занимать как можно меньше места, чтобы никто не замечал и не смотрел в его сторону. Свернуться бы калачиком, спрятаться ото всех, и от себя тоже хорошо бы. Дым в морозном воздухе замирает облачками, как хлебными крошками отслеживая Сашкин путь. Твою мать. Прямо перед подъездом, на расчищенном снегу, стоит желтая камаро. И Леха рядом топчется, курит тоже, кутается в пуховик. Без шапки. Идиот. -Сань, ну слава богу, я думал ты открывать не хочешь. Ты чего так долго? Был бы дома, не открыл бы конечно. Тоже мне рыцарь. Что это вообще за жест такой? Как теперь Саньку себя вести, интересно? -Ты зачем приехал, Лех? — эх, слышно в голосе слезы, еще как слышно. -Зайдем? — Леха неловко кивает на подъезд. Зайдем, если хочешь. Что уж теперь. Саня специально плетется на четвертый этаж пешком, лишь бы не стоять в тишине, в лифте — с Лешей. Ключ в замок попадает раза с пятого — пальцы дрожат — то ли от холода, то ли… да нет, скорее всего не от холода. -Чай будешь? -Давай. Вода тихо булькает в чайнике, Саня стоит к Леше спиной, прижавшись лбом к резному шкафчику. На лбу теперь тоже узор в цветочек наверное. Что Леша тут делает? -Ох, Сань, ну ты и долбоеб конечно. Ты зачем уехал так резко? -Очень захотелось покататься на метро, — не выдерживает Санек. Он еще и долбоеб теперь? Думал хуже не будет уже. А оно смотрите, как интересно получается. -Ну ладно, не злись. Ты можешь ко мне повернуться? Саня только качает головой, больно стукаясь о деревянные розочки на шкафу. Слезы капают прямо в раковину с еле слышным звоном. Собираются на носу, и друг за другом — кап-кап. -Да иди ты сюда, дурачок. Леша тянет за плечи и с силой разворачивает к себе, прижимает прямо к груди, к своему уебанскому колючему свитеру. Он наверное тут же мокнет, пропитывается слезами с Сашиного лица. А пахнет он все так же — порошком и прокуренной однушкой. И кофе, и яичницей. И теплом каким-то, заботой. -Мне же тоже нелегко все сразу тебе сказать, — Лешина рука гладит по спине, но как-то неуверенно, как будто он ее сам не замечает, и думает о чем-то своем сейчас, — и я не слепой, я же вижу, что я тебе нравлюсь. Ну, я надеялся. Саня упирается носом Лехе в грудь и смотрит снизу вверх удивленно. Ты что такое пытаешься сказать, Леха? -Я рад, что ты напился вчера, Санек. Я вот видишь, стою, как дурак, не знаю, что говорить. Можно я тебя поцелую? Саня всем лицом наверное выдает, как удивился. Всеми двадцатью мышцами. Не обнимал бы сейчас Леха, упал бы прямо на пол, да и пол из-под ног ушел, куда падать — не понятно. То, что живет в животе, вдруг проснулось опять, вытащило длинный шершавый язык, обернуло вокруг мозга и затянуло вниз, в беззубую пасть. И в голове стало так пусто, а в груди — так невыносимо тесно. Там, в грудной клетке, места для стольких органов не предусмотрено. Саня кивает часто-часто, потому что говорить сейчас — неизвестно, получится ли. Леша наклоняется и целует осторожно, сначала в самый краешек губ, нежно, ласково. Щетина у него колется ужасно, и на вкус он как зубная паста, а все равно никогда так хорошо не было. Кожа на ребрах рвется все-таки, в груди столько всего не поместится. Леша целует Сашу прямо в губы, уверенно, обхватив руками за скулы и подбородок, как будто хочет всего притянуть к себе, как будто не хочет больше отпускать. И Саша цепляется за свитер, плачет все еще, почти кусает Лешины губы, мягкие, нежные. Не выдерживает — и — улыбается прямо в его поцелуй. Широко-широко, так что целовать его с такой улыбкой нет никакой возможности. Саша прячет лицо на груди у Леши, тихо смеясь. А тот дышит в макушку — горячо, гладит по волосам и тоже смеется. -Я же тебе говорил, что ты долбоеб.