Селенофобия

Каково жить в семье, в которой двенадцать детей? А каково жить в семье, в которой все эти двенадцать детей — оборотни? Чонгуку повезло (хоть он в этом временами и сомневается) родиться одним из старших, так что по иерархии он выше большинства этих неугомонных волчат и может третировать их, как душе угодно. У него три младших сестренки, а еще целых семь младших братьев, в общем итоге — две омежки, одна бета, четыре альфы, у остальных вторичный пол пока не проявился. Да, конечно, у него была возможность эксплуатировать младших — он старший, тем более альфа, ослушаться его они не могли на физическом уровне. Но вместе с этим на его плечи ложилась огромная ответственность: он ведь старший, а родители уследить за десятью неуправляемыми волчатами просто не могли. Тем более, самые младшие ещё не умели контролировать превращения, а поэтому возни с ними было в двадцать раз больше. Так вот. Каково жить в семье, в которой двенадцать детей, когда десять из них — маленькие занозы в заднице, не имеющие ни единого понятия об уважении? — Чонгук-и, что такое? — спрашивает Сокджин мягко, когда они всей шумной компанией собираются за столом для ужина. Чонгук любит Сокджина. Сокджин его единственный старший брат, единственная подмога в борьбе с оравой волчат и единственная жилетка, которой можно поплакаться и ощутить себя маленьким ребенком (ну, кроме мамы). — Да ничего, — бросает Чонгук нервно. — Не знаю. Спать хочу, наверное. Сокджин вскидывает бровь. — Уверен? — Я… — Я ни на что не намекаю, но у Сынчоля-оппы перед запечатлением точно так же было, — говорит Ынби выразительно. — Ну, вся эта дрожь и беспокойство… Чонгук любит Ынби. Ей всего тринадцать, но она не по годам серьёзная и в отличие от остальных относится к нему с должным уважением. — Запечатление? — переспрашивает Вону и тычет в него палочками. — Я уверен, этот дядечка давно запечатлелся на своей руке. — Чон Вону! — прикрикивает Сокджин. — Что за выражения за столом? Вону хихикает в кулак, пока младшие недоуменно переговариваются о том, как возможно запечатлеться на своей руке и что это значит. — Встань, — говорит Чонгук спокойно, — и иди к себе в комнату. Сегодня без десерта. Вону тут же подчиняется приказу и встаёт из-за стола. — Но я даже не доел! — возмущается он. — Прекращай пользоваться своим статусом! — Ты забыл добавить «хён», — качает головой Чонгук. — Давай, пошевеливайся, будешь знать, как дерзить старшим. Вону, продолжая жаловаться на то, что он подрастающий организм и не может ложиться спать без десерта на ужин, все же уходит наверх. — Да он просто завидует, — шепчет Джису Сунёну, как ему кажется, тихо, но Чонгук грохает вилкой о стол и рявкает: — А ну заткнулись оба! Мальчишки вскидывают брови, но продолжают есть молча. Господи. Как же хорошо, что Чонгук имеет над ними хоть какую-то власть. У него есть право злиться по такому пустяку: все волчата, которым исполнилось восемнадцать, уже нашли своих истинных, тогда как он в свои двадцать оставался одиноким. Конечно, у его братьев языки без костей — эту тему они успели перемыть вдоль и поперек. А если и правда, если эта дрожь и нервное возбуждение — только знак того, что совсем скоро он найдет своего истинного, наконец обретёт то, о чем уже столько мечтал. Ведь запечатление происходит только тогда, когда оба становятся совершеннолетними, может, он просто старше своей пары на два года, нет же в этом ничего страшного… Истинность — это то, что случается только раз в жизни, а потом на всю жизнь соответственно. Среди оборотней это самое обычное явление, потому что рано или поздно происходит с каждым, но с другой стороны — самое сакральное, трепетное, о чем не принято распространяться. Чонгук сколько себя помнит, всегда ждал того, чтобы это самое сакральное и трепетное случилось и с ним — насмотрелся на старших, наслушался разговоров о том, как все это волшебно, и понял, что тоже себе такое хочет. Найти себе кого-то, кто бы провел с тобой всю жизнь, кто понимал бы тебя с полуслова и разделял с тобой все чувства в самом прямом смысле — разве это не удивительно? — Не обращай на них внимание, — качает головой Сокджин, когда они остаются после ужина, чтобы загрузить посуду в посудомоечную машину. — Они не знают, какая это для тебя больная тема. Чонгук дуется. — Если бы узнали, то давили бы ещё сильнее. — Кстати, может, Ынби и права. Это правда похоже на то, как ты себя чувствуешь перед запечатлением, так что… — Не знаю, как-то всё это сомнительно. Сомнения Чонгука небезосновательны: он всегда был неусидчивым. Конечно, это заложено в его волчьей природе, но он не мог заставить себя даже сесть за книгу или посмотреть телевизор. Это волнение внутри него, очевидно, совсем другого рода, но он слишком много раз разочаровывался, принимая обычный прилив сил за предчувствие запечатления. — Может быть, — соглашается Сокджин легко. — Ещё увидим. — А как это чувствуется? Запечатление? Сокджин задумчиво трет висок. — Я уже и не помню точно. Но сначала ты чувствуешь… его. Пропускаешь через себя все то, что чувствует он, и это очень сбивает с толку, я тебе скажу. А потом просто тянет. Сопротивляться этому не получается. У Чонгука в груди что-то трепетно замирает. — Ого. — А вот теоретически… Если это все-таки оно. Нет мыслей о том, кто это может быть? — Понятия не имею, — разводит руками Чонгук. — В стае, кажется, никому не исполняется восемнадцать в ближайшее время. — Может, это кто-нибудь из другой стаи? — предполагает Сокджин. Чонгук задумывается. Проблем с таким истинным он бы не обобрался, зато как по-шекспировски романтично это звучит… — Ну не знаю. А если его стая будет против… или его родителям я не понравлюсь… или он меня не примет… или… Сокджин закатывает глаза, когда Чонгук слишком сильно хлопает дверцей посудомоечной машины — так, что посуда внутри нее дребезжит. — Иди и поспи. Не накручивай себя по поводу того, что даже не случилось. Заснуть не получается еще несколько часов — и непонятно, по какой причине: из-за волнения, из-за кишащих в голове мыслей или из-за того, что Джису на соседней кровати играет в игры, не отключив звук. Утро встречает его дрожью в мышцах — такой, что оставаться в кровати уже не получается. Он подскакивает с кровати, наспех заскакивает в ванную (захлопывая дверь прямо перед возмущенным лицом Сунёна) и несется вниз. Мама окликает его: говорит, чтобы он хотя бы позавтракал, но Сокджин говорит ей что-то, и они только провожают его взглядом. В лесу дождит; мелкие ветки хлещут по лицу, а ноги вязнут в раскисшей от прошедшего ночью ливня земле. А еще довольно прохладно, что вообще неудивительно — на дворе поздний февраль, а он в худи поверх свитера. Тем не менее, он чувствует себя просто невероятно. Мышцы гудят, а легкие будто вот-вот разорвутся от восторга — прямо как перед превращением. Он чувствует его, чувствует, и он так близко, что может почуять его запах, тёплый и уже совершенно кружащий голову… Откуда-то с задворок крадутся тревожные мысли: куда это его тянет — и правда к другой стае? Предчувствие, тем не менее, все эти мысли успешно вытесняет. Чонгук вылетает на опушку леса, задыхаясь и оглядываясь. Дальше за редкими деревцами — заросшая лужайка перед небольшим садиком, а за ней — двухэтажный домик из камня, утянутый плющом и мхом. Он на самой окраине города, и этот дом он знает: его уже давно выставили на продажу, он вот совсем недавно чинил ветхие половицы веранды… Дыхание у Чонгука перехватывает, когда он видит Его. Он моет окна на втором этаже, наполовину высунувшись из оконного проема, его челка собрана в маленький хвостик надо лбом, чтобы не мешаться, пока он протирает старые деревянные рамы снаружи. Он мурлычет что-то себе под нос, и Чонгук пропускает сквозь себя все, что Он чувствует: его спокойствие и умиротворение, сладкое удовлетворение, счастье… Чонгук цепляется пальцами за тонкие веточки смородинового куста, за которым он прячется — мышцы так и горят в полной готовности рвануть к нему, коснуться, прижать к себе, сделать своим. Тревожные мысли всё-таки вылезают из-под толстого слоя чужого спокойствия и эйфоричного ликования, вызванного запечатлением. Он запечатлелся на человеке.

🌘

Чонгук и не помнит, как добрался домой. Ну, отчасти все же помнит — в особенности то, как сильно ему не хотелось уходить, словно его приковало цепями и беспрестанно тянуло к Нему. Сопротивляться притяжению было сложно, так сложно, что ему приходилось цепляться за деревья, чтобы пересилить себя. Он вваливается домой, промокший и грязный, и Хансоль окликает его с порога: — Ой, хён! А чего ты так быстро? Потом из кухни выглядывает Сокджин, из гостиной подтягиваются Ынби и Йерин — на их лицах сначала горят взволнованные улыбки, ведь надо же! Чонгук-и наконец нашел своего истинного!, но быстро сменяются на беспокойство. — Что такое? — выкрикивает Вону. — Это он или она? Она уродина? Она из другой стаи? Она тебя отвергла или… Звучит ужасно бесцеремонно, но никто его не одергивает — всем тоже интересно, что ввергло его в такое состояние. — Это он, — шепчет он и садится прямо на пол, где и стоял. — Он… он человек, так что… — Чонгук-а, — шепчет Сокджин, а затем Чонгук чувствует, как его гладят по мокрым волосам. Потом появляется мама — он чувствует сначала ее запах, а потом и теплые, пахнущие мукой и свежим хлебом объятья. Дети переговариваются полушепотом: «как человек, разве такое возможно?», пока он цепляется за мамины руки и пытается понять, что с ним не так. Чонгук взрослый, состоявшийся мужчина, тем более альфа: давно пора обзавестись парой и начать жить, как полагается любому молодому альфе. Построить дом, отпочковаться от семьи в отдельную ячейку стаи и настрогать детишек, тоже двенадцать или даже больше… Но его истинный — не омега и даже не альфа. Такие случаи возникают время от времени — альфа и альфа, омега и омега — и считаются из ряда вон выходящими, но в стае все же не отвергаются. И правда ведь — какой оборотень выбирает, на ком ему запечатлеться? Но его истинный — человек. Это запечатление даже не из ряда вон, оно противоестественное, одностороннее, рудиментарное, совершенно бесполезное, трагичное и тупиковое… — Ну не может быть такого, чтобы ничего нельзя было с таким поделать, — говорит Сокджин тихо. — Ты точно уверен, что это было запечатление? Чонгук бормочет в уже значительно промокшую подушку: — Ты сам говорил, что это нельзя ни с чем перепутать. — То есть, ты хочешь сказать, что чувствуешь его прямо сейчас? Чонгук замолкает. Прислушивается к своему нутру. Там, где-то глубоко-глубоко, дремлет волк, чуть растормошенный запечатлением; как только луна снова начнет расти, то придет время ему проснуться окончательно и вырваться наружу… Где-то там же, прямо о бок, он чувствует Его: Он все так же спокоен, разве что, совсем слегка грустит. Чонгук одновременно хочет утешить Его грусть и выкорчевать из себя все это. — Да, — вздыхает он. Все его мечты о том, чтобы найти себе того, кто бы «понимал его с полуслова и разделял все его чувства» самым ироничным способом были растоптаны. — Чонгук-а, все же не так страшно. Сокджин сидит у его кровати и гладит его по волосам. Раньше, лет десять назад, они часто лежали вместе перед сном и разговаривали о всякой ерунде, но потом Сокджин неприлично раздался в плечах, Чонгук быстро начал набирать массу, и с этим пришлось завязывать. И всё-таки Чонгук так любит Сокджина — с ним можно почувствовать себя сопливым подростком, перед ним не стыдно пореветь… — Все страшно, — шмыгает носом Чонгук. — Он даже не знает о моем существовании. Он наверняка испугается того, что я оборотень и питаю к нему что-то совершенно нездоровое. — Не испугается, — мотает головой Сокджин. Чонгук гнет свою линию. — Испугается! Он — мой истинный, но я для него никто. Он не связан никакими природными принципами и вообще может плюнуть мне в лицо и натравить на меня полицию… Я не хочу, чтобы он меня боялся. Это разобьёт ему сердце. — Если ты просто поговоришь и представишь свою ситуацию, то ничего смертельного не случится, — говорит Сокджин ободряюще и подает ему ещё одну бумажную салфетку. — А если он будет избегать меня после этого? — Не будет. А если и будет, то разве тогда он тебя достоин? Чонгук прижимает салфетку к носу, и слезы у него брызжут с новой силой. Достоин или недостоин — разве его инстинкты будут разбираться? В доме их семьи никогда, наверное, не было так тихо. Когда Чонгук ложится спать вечером, Джису не играет в свою консоль под одеялом, а маленькие дьяволята не носятся в своей комнате на чердаке, заставляя штукатурку сыпаться с потолка. Рано с утра вся семья чинно беседует о том, что по прогнозу весь месяц обещают идти дожди: никто не кричит, никто не шутит про непристойности, никто не швыряется едой, но что самое главное — никто не достает Чонгука с вопросами. Кажется, словно все вообще про него забыли, только вот Совон ненавязчиво кладет ему самый большой кусок пирога с беконом и грибами (даже с хрустящим бортиком, как он любит), а Вону говорит, что он сам уберет со стола, хотя это его, Чонгука, очередь, а Вону убирается только после того, как ему приказать. Он ценит это — очень-очень ценит, потому что ему только размусоливания всей ситуации не хватало. Он уже достаточно настрадался и обдумал все, лежа под одеялом с коробкой бумажных платочков. Правда, ни к каким выводам Чонгук пока не пришел, но это поправимо. В общем, дни снова идут своим чередом, только теперь с ненавязчивым присутствием Его в мыслях. Чонгук просыпается и засыпает, прислушиваясь к Его спокойному удовлетворению, которое кажется ему слегка издевательским. Слава богу, никто не обращается с ним так, словно он хрустальный. Тем же вечером Ынби осторожно спрашивает, красивый ли Он, и Чонгук задумывается. Чонгук смотрел на Него с расстояния, да и то — какие-то жалкие несколько минут, но этого вполне хватило, чтобы черты Его лица накрепко отпечатались в его сознании, как будто зарисованные где-то на подкорке. Красивый ли Он? Чонгук может быть необъективным, но Он показался ему самым волшебным созданием на свете, самым красивым из всех, кого он когда-либо видел, даже с этим дурацким маленьким хвостиком из челки и грязным пятном на лбу… — Красивый, — отвечает он просто, и Ынби мечтательно ахает. — Вот бы его увидеть… Чонгук хмурится. Притяжение, словно решив напомнить о себе, снова дергает его изнутри. Это притяжение, в общем-то, довольно терпимо: он даже и не думал, что игнорировать его будет так просто, но оно терпимо только пока, потому что луна стареющая и все его животные инстинкты идут на убыль. Но как только луна снова начнет расти, как только полнолуние неизбежно станет приближаться, ему придется прилагать титанические усилия, чтобы держать себя в руках. Боже, а что он будет делать, когда наступит полнолуние?.. В город приходится вернуться, когда находится работа. У Чонгука нет постоянной работы, но чтобы не сидеть у родителей на шее, он берет подработки тут и там — сменить заевший замок, помочь с переездом, починить подтекающие трубы. Он совсем не против такого: он ведь оборотень, его физическая сила и выносливость на порядок выше человеческой, да и для какой-то рутинной работы он слишком неусидчивый. Когда он пересекает границу леса, то мигом понимает, что чем ближе к Нему, тем сложнее сопротивляться притяжению. Это одновременно и плохая новость, и хорошая: значит, если он уедет достаточно далеко, или если Он оказался тут проездом и скоро покинет город, то с этим всем можно будет смириться… Правда, от мысли о том, что он оказался в ситуации, где надо думать о том, как бы оказаться подальше от своего истинного, ему становится еще хуже. — Эй, волчонок, — окликает его Уён. Уён — сын ремонтника, который, собственно, и подкидывает Чонгуку работу, поэтому они часто работают в паре. — Что-то случилось? Какие-то волчьи проблемы или что? Чонгук отворачивается, выгружает оборудование из грузовика и прячет за ним лицо. Уён без конца подкалывал его этими самыми «волчьими штучками», и если чаще всего это звучало просто абсурдно, то теперь он наверняка даже не подозревал, насколько верными были его слова. — Нет, — бормочет он. Уён делает круглые глаза, но не нажимает. Чонгуку это в нем нравилось — он всегда знал, когда остановиться, да и вообще не болтал много, так что работать с ним было комфортно. На этот раз работа — отгрузить оборудование для магазина и занести его в помещение, дело нисколько не сложное. Да и погода выдалась совершенно прекрасная: проливной дождь кончился, сменившись мелкой-мелкой, почти незаметной моросью, так что Чонгук дает мышцам разогреться, а голове — проясниться. Жизнь ведь продолжается, на этом она не закончилась, так что пора бы ему возвращаться в привычную накатанную колею… Когда начинает вечереть, они усаживаются прямо под навесом магазина, не заходя внутрь, чтобы перекусить: грех не посидеть снаружи, когда выдалась такая хорошая погода. Обед они с Уёном разделяют, и Чонгук успешно забывает про все сторонние проблемы, отвлекаясь на сэндвич с тушеной говядиной, который приготовила мама. Желудок вдруг скручивает, но дело не в сэндвиче и даже не в магазинном кимбапе с тунцом, которым поделился Уён — Чонгука дергает еще и за мышцы, побуждая вскочить, броситься навстречу… Ах. Чонгук вскидывает голову, немедленно замечая Его. Он неспешно идет по тротуару с другой стороны дороги, будто прогуливаясь, и выглядит так, словно шагнул с кадра какого-нибудь французского кино в своем коричневом пальто и шарфе в клетку. Его черные кудри теперь уложены, открывая лоб, в руках — кожаный портфель и свернутый черный зонт. Он выглядит расслабленным и уверенным в себе, а еще самым прекрасным существом из всех, что Чонгук когда-либо встречал. Чонгук как можно незаметнее хватается за стенку, потому что все его животное нутро встрепенулось и жаждет броситься к Нему, коснуться, укусить и присвоить себе… — Кто это? — спрашивает он как будто невзначай, указывая на Него подбородком. — Никогда его раньше не видел. Уён вскидывает глаза от экрана телефона, все еще жуя. — А, это? Не знаю, как его зовут, но вроде это новый учитель в школе, сестренка рассказывала. Чонгук жадно впитывает в себя эти крохи новой информации. Он учитель. Наверняка идет с работы, потому что школа стоит совсем рядом, буквально за углом. — Красивый, правда? — продолжает Уён задумчиво. — Ему бы с такой внешностью в Сеуле моделью работать, а он в провинцию переехал… Чонгук давит желание оскалиться и заявить, мол, мое. Потому что не его. Как только работа закончена и они расходятся, Чонгук возвращается в лес, но не спешит идти домой. По опушке он возвращается к уже знакомому каменному домику, позволяет притяжению вести себя словно поводком — поверьте, ему за это очень стыдно. Он прячется за разлапистыми нижними ветками старой ели, пока всматривается в окна, в которых горит свет. Когда прошлым летом Чонгук помогал с ремонтом этого дома, меняя прогнившие половицы на веранде, то мало верилось, что его получится продать: крыша подтекает, погреб подтоплен, все пахнет плесенью, весь двор накрепко порос бурьяном — в общем, совсем не пригодное для жизни место. Но теперь это место выглядит куда приветливее: дорожку к дому Он вычистил и вымел, окна теперь чистые и приветливо горят теплым желтым светом. Правда, еще не занавешены, чем Чонгук так бесстыдно пользуется. Вот в окне мелькает Его благородный, красивый профиль, и сердце у Чонгука бьется чаще. Он ведет носом по холодному воздуху, позволяя всем своим чувствам по-животному обостриться, пока не выхватывает в круговороте запахов запах своего истинного. Пахнет он горячо, сладко, дурманяще, пока все его чувства — одно только сладкое, спокойное удовлетворение. Чонгук прикрывает глаза. Усмиряет все инстинкты, требующие от него повести себя по-варварски и взять то, что ему, по их мнению, принадлежит. До позднего вечера он сидит на опушке, всматриваясь в горящие теплым светом окна, и представляет себе, как бы все было, если бы их запечатление было взаимным. Был бы он частью этого маленького счастливого мирка?..

🌑

Чонгук, наверное, слабовольный. Он думал: не так уж сложно будет игнорировать свои инстинкты, пока луна еще не начала расти, но на дворе новолуние, а он уже не может держать себя в руках. Утром понедельника он просыпается пораньше и бредет к Его дому по холодным утренним сумеркам; лес с утра морозный и совсем неприветливый, а капли недавно прошедшего дождя застывают ледышками на ветках деревьев. Тем не менее, Чонгука греет мысль, что если он немного потерпит, то увидит Его, разве это не стоит того?.. Он опять же устраивается на опушке, присаживается на торчащие из земли корни и застывает в выжидательной позиции, точь-в-точь на охоте. Спустя какое-то время свет в темных окнах зажигается, веет запахом терпкого черного кофе и чем-то сладким, как косметическая отдушка. Чонгук видит Его в окне, как кажется, кухни; он неспешно пьет кофе, пока его лицо подсвечивается экраном телефона, и Чонгук немедленно забывает и про холод, и про сырость в кроссовках, и про жесткую корягу, на которой не совсем удобно сидеть. Красивый ли Он? Боже, кто бы только знал: может, Чонгук необъективен, ведь это его истинный, но он правда впервые встречает того, при виде которого у него сбивалось бы дыхание. Он улыбается чему-то. Подносит кружку к губам, неспешно расчесывает вьющиеся черные волосы пальцами, пока Чонгук жадно всматривается в его черты и представляет (а что еще ему остается?), что бы было, если запечатление все же бы сработало, как следует. Проводили бы они утра вместе, пили бы вместе кофе и улыбались чему-то вместе, а еще лучше — друг другу? Думать о таком очень хорошо и очень больно одновременно. Он допивает кофе, а потом теряется из виду; Чонгук тревожно хмурится и осторожно, стараясь не шуметь ветками и не привлекать внимания, обходит дом по опушке. И — ох, — в одном из окон судя по всему спальни (и почему он их только не занавесил?) Чонгук замечает, как он стягивает рубашку через голову. Чонгук ойкает и немедленно отворачивается, прижимая руки к горящим щекам. Нет, подглядывать он точно не собирается, как-то это совсем неправильно… Волк в нем заинтересованно приподнимает голову, но Чонгук просто не может дать своей животной части контроль над человеческой, а поэтому, ни разу не оглянувшись, снова скрывается в чаще леса, пока Он его не заметил. — Ты следишь за ним? — спрашивает его Сокджин, когда он возвращается. Дом — сплошное сонное царство, что неудивительно: еще только семь утра, поэтому не спит только Сокджин, собравшийся на работу. Он как раз завтракает и приглашает Чонгука присоединиться; Чонгуку очень не хочется, потому что он чувствует себя отвратительно, и вообще, его носки оставляют мокрые следы на полу, а кончики пальцев онемели, но разве у него есть выбор? — Я не слежу, — отвечает он уклончиво. — Да? — спрашивает Сокджин спокойно, отпивая из своей кружки. — А сейчас ты куда ходил? На пробежку? — Нет, но я все еще не слежу. Я просто… хотел его увидеть. — Технически, Чонгук, это и есть слежка. Чонгук вдруг вспоминает, как на его глаза попалось то, что не должно было, и он усиленно делает вид, что не хочет провалиться на месте. — Ладно, но что еще мне остается? — Поговорить с ним и рассказать, в чем дело, как ты и должен был поступить с самого начала… — Нет! Сокджин даже не меняется в лице. — Нет? — Я не хочу. Это пройдет. Мне вообще лучше держаться подальше, это только сейчас я с собой не справился, но потом я… — А что случится, если ты просто поговоришь с ним? — Сокджин скрещивает руки на груди. Чонгук ненавидит, когда он ведет себя так рационально и по-взрослому. — Ну испугается он, и что с того? Ты же все равно планируешь держаться от него подальше, а так он может и переехать решить, для тебя даже лучше. — Хён… — шепчет Чонгук. Как же сильно он во всем этом запутался. — Просто попробуй. Не предсказывай то, чего еще не случилось. Чонгук смотрит на него с робкой надеждой. — Что ты имеешь в виду? — Может, — улыбается Сокджин, — природа и не ошиблась, столкнув тебя с ним.

🌒

Чонгук обычный. Мама говорит, что он красавец, но так говорят все мамы, поэтому ее слова — ненадежный источник. Сынван, дочка Сонов, сказала, что он ничего такой, когда им было по четырнадцать, а с учетом того, что в четырнадцать девчонки по какой-то причине испытывают острую неприязнь ко всем мальчикам, то это очень даже сильное заявление. Наверное, тогда Чонгук все же ничего такой. Он смотрит на себя в зеркало в комнате Совон, пока ее нет — рассматривает себя так придирчиво, словно зарисовать собирался. Ну, вроде не урод, значит, Он по крайней мере не побежит от него с криками… Правда, потом он вспоминает, как на него временами косятся люди из города, на его обычные по волчьим меркам желто-оранжевые глаза, и немного падает духом. А если Он еще не знает, что в этих местах живут оборотни, если Он все-таки его испугается? Слова Сокджин-хёна немного его ободрили, но чем дальше, тем сильнее он сомневается. Ладно, допустим, Он не сочтет его уродливым, не испугается его волчьих глаз, волчьей сущности и волчьего поведения, но все же — чего Чонгук ожидает? Неужели симпатии? Сокджин как-то сказал, что почти всех людей привлекает только один пол, а не оба — Чонгук счел это диким, но тем не менее, что если Он входит в эту категорию почти всех? Что если Ему нравятся только женщины? Ну и ладно, эти мысли и так сами по себе нереалистичные, но если бы ему удалось хотя бы подружиться с Ним, этого было бы достаточно… В конце недели, собравшись с духом, Чонгук одевается прилично (ну, по крайней мере не так, как всегда) и даже причесывается, чтобы произвести нормальное впечатление. Он дожидается Его у школы; правда, он понятия не имеет, во сколько Он выходит с работы и вообще, работает ли сегодня… Поэтому он садится на одну из скамеек у дворика школы, откуда открывается вид на вход, и ждет. Не выжидает, а дожидается. С каждой минутой его решимость все тает и тает; а зачем он вообще это все затеял? Разве это не может потерпеть пару дней, необязательно ведь делать это сегодня, а пока он может и домой пойти… — Приветик! Какая-то девчонка, до этого мирно прогуливавшаяся по дворику, садится рядом, обдав его запахом шоколадного молока. Чонгук хмурится — он-то надеялся, что она пройдет мимо. — Ага. Привет. — Ты чего тут сидишь? Ждешь кого-то? Чонгук бросает на нее взгляд сквозь линзы темных очков — судя по торчащим из-под парки школьным гольфам, она старшеклассница. — А чего это ты не на уроках? — фыркает он. — Прогуливаешь? Она с легкостью пожимает плечами. — Ага. А ты так и не ответил — выслеживаешь кого-то, что ли? — Нет, — говорит Чонгук. — Да. Но не выслеживаю, а просто жду. Когда у вас учебный день кончается? Она улыбается. — Смотря в каком классе учится тот, кого ты ждешь… У моего класса вот в половину пятого, у параллельного на час позже. В каком классе она учится? Чонгук опускает взгляд. — Я не знаю. — Ого. Хотя бы как ее зовут? Чонгук вздыхает. Ну вот, сейчас бы выбалтывать какой-то незнакомой девчонке все подробности того, на ком он запечатлелся… Хотя с другой стороны у него есть шанс узнать хотя бы Его имя, разве это не стоит того? — Я не знаю, — говорит он снова уклончиво. — Но жду, чтобы узнать. — Как мило, — вздыхает она. — Хотя бы как она выглядит? Слу-ушай, я могу показать тебе фото с начала учебного года, я в школе всех знаю… Чонгук смотрит на нее недоверчиво. Надо же, у всех старшеклассниц ветер в голове гуляет? — Слушай, я не знаю, кто ты, а ты не знаешь, кто я. А вдруг я какой-нибудь маньяк и поджидаю свою жертву?.. Ну давай, показывай фото, присмотрю, кто посимпатичнее. Она заливисто смеется. — Чо Миён, очень приятно. Давай посмотрим. Узнаем, кто твоя истинная… — Это так очевидно? — вздыхает Чонгук. — Ну, во-первых, кто еще по такой погоде будет ходить в темных очках? А во-вторых, они не такие непрозрачные, как ты думаешь, волчонок. — Не называй меня волчонком, — указывает на нее Чонгук, снимая очки и вешая их на ворот толстовки. — Ну и что? Разве то, что я оборотень, как-то исключает возможность того, что я могу быть маньяком? — Вообще да… — Миён чешет в затылке. — Наверное, я дорам пересмотрела. Чонгук фыркает. — И что, в дорамах так часто показывают, как оборотни запечатляются на людях? — Вообще-то, это любимый троп сценаристов. Запретная любовь и всякое такое. Надо же. Очень приятно знать, что такую трагедию могут использовать как завлекаловку для романтических дорам. — Запретная любовь, ага… Мне без разницы, во сколько кончаются уроки у учеников. Не знаешь, когда выходят с работы учителя? Миён прикрывает рот ладонью. — Она… учительница? Кто? Мисс Мин, что ли? Но ей уже под тридцатник, не слишком ли ты молодой?.. Чонгук сконфуженно улыбается. — Это он. — О боже мой, — ахает Миён. — Кто? Как он выглядит? Красивый? Чонгук мнется. — Да. — Тогда это точно учитель Ким, боже мой… — Учитель Ким? — переспрашивает Чонгук робко. — Да. Учитель литературы, Ким Тэхён. И опять же — есть в этом что-то волшебное, что-то неописуемо волнующее в том, как дыхание у Чонгука сбивается от одного только упоминания его имени. Его зовут Ким Тэхён. Ким-Тэ-хён, так изящно и так под стать ему. И, боже, он еще и учитель литературы… — Повезло тебе, — улыбается Миён, кладя руку ему на плечо. — Хочешь рассказать ему сегодня? Уверена, все пройдет отлично. Повезло? — Это не дорама, Миён-ши. — Чонгук горько усмехается. — И у нас все вряд ли хорошо закончится. Но спасибо. Из холла играет перезвон школьного звонка, и Миён оборачивается. — Ну, контрольная кончилась, так что теперь мне пора… Учителя уходят только к пяти, но учитель Ким обычно задерживается до шести. Удачи, волчонок. Чонгук долго думает, когда она удаляется обратно в школу. Начинает накрапывать мелкий дождик, звонок играет еще несколько раз, но Чонгуку не впервой высиживать в ожидании по несколько часов. В четыре часа главные двери открываются, выпуская толпу взбудораженных учеников — Чонгуку приходится снова надеть темные очки, чтобы никто не пялился, но ученики все же нет-нет и кидают на него любопытные взгляды. Миён, проходя мимо него вместе со стайкой девочек, показывает, что держит за него кулачки, и Чонгук слабо улыбается ей в ответ. К шести, когда дождь идет все сильнее и уже начинает смеркаться, из школы начинают выходить учителя (Чонгуку приходится отойти подальше, чтобы его не приняли за ученика), но Его, Ким Тэхёна, среди них нет. И только спустя час, когда вся территория школы притихает, когда темнеет и зажигаются уличные фонари, из дверей появляется Тэхён. Он выглядит уставшим, но все же удовлетворенно улыбается, и Чонгука омывает волной его теплых, уютных эмоций. Между ними всего ничего — какая-то жалкая сотня метров; он вот-вот может окликнуть его, подойти, заговорить… А поднимающаяся из-за серых облаков растущая луна и насторожившийся волк внутри него подкидывают ему такие отчетливые картинки того, что он может сделать с Ним на этой пустынной территории… Чонгук цепляется за дерево, за которым он прятался, до жгучей боли в пальцах, и отчаянно закусывает губу. Чертова луна. Чертовы инстинкты. Он наблюдает за тем, как Тэхён удаляется все дальше, пока в его горле встает горький колючий комок. Чонгук для него в таком состоянии просто опасен, если не сдержится, не обуздает все, что у оборотней не принято держать в себе… И правда. Как же ему повезло. Как только Тэхён отходит на безопасное расстояние, Чонгук идет следом. Недостаточно близко, чтобы потерять голову, но достаточно, чтобы проследить, чтобы убедиться, что Он дойдет до дома в безопасности.

🌓

С тех пор так и поводится. Чонгук приходит к школе ближе к вечеру и дожидается Тэхёна, чтобы проводить его домой. Он старается держаться подальше, в тени, за углами, чтобы не попасться на глаза, но всегда быть в шаговой доступности. Наверное, этим он просто пытается оправдать свою слабость: гораздо проще признать, что он хочет, чтобы Тэхён оставался в безопасности, чем то, что он никак не может держаться подальше. А в один из вечеров Тэхён все же замечает его краем глаза, когда заворачивает за угол. Чонгук бы и не понял, что он вообще его заметил, если бы не укол тревоги и если бы Тэхён не ускорил шаг. Провожать его с работы Чонгук не прекращает, но он добился своего — Тэхён о нем знает, и теперь он его боится.

🌔

Чонгук еще никогда с таким страхом не наблюдал за растущей луной. Вся его жизнь проходит синхронно со сменами лунных фаз: ему достаточно одного только взгляда на небо, чтобы определить, в какой луна фазе и через сколько дней наступит полнолуние. Стоит наступить новолунию, волк внутри, как и его животные инстинкты, притихает, успокаивается, впадает в короткую спячку до тех пор, пока луна снова не начнет расти. Чем ближе к полнолунию, тем сильнее инстинкты берут над ним верх. Чем ближе к полнолунию, тем сильнее его человеческая часть уступает животной. Как только луна становится полной, сдерживать животное начало уже не получается, оно высвобождается, вылезает шерстью наружу; в это время у альф случается гон, а у омег — соответственно, течка. До этого самого лунного цикла истинного у Чонгука не было, а поэтому он и не познал всех радостей гона, разделенного с омегой. А что случится теперь? Его к Тэхёну тянуло даже в новолуние, что произойдет, когда он окончательно потеряет все тормоза, когда волк не будет ограничен никакими представлениями о человеческой морали? Чонгук может навредить ему. Про это напоминает и Сокджин, когда они вместе помогают маме разделывать дичь. — Полнолуние уже меньше чем через неделю, — говорит он. Голос у него огрубел, клыки чуть вытянулись; Чонгук подозревает, что с ним происходит то же самое. — Да, — говорит Чонгук. — Я знаю. Еще бы он не знал. — И что ты собираешься делать? Чонгук пожимает плечом. Волк внутри скалится от одной только мысли о том, что скоро вырвется наружу и сделает все, что ему заблагорассудится. — Я… наверное, меня лучше где-нибудь запереть, и… — Ты так с ума сойдешь. — Пускай. — Чонгук качает головой. — Без этого я точно сделаю что-то плохое. Он ведь даже не волк, я… даже думать не хочется, что я могу с ним сделать… Сокджин вздыхает. В последнее время он редко бывал дома, потому что вот-вот собирался сыграть свадьбу со своим омегой и был в процессе подготовки ко всему, что из этого вытекает. С одной стороны Чонгук был рад за брата, но с другой слишком грустно было думать о том, что он вот-вот выпорхнет из семейного гнезда и оставит Чонгука за старшего. И, да, он ему ужасно завидовал. — Я не думаю, что волка может потянуть к человеку, ну, в таком смысле, — говорит Сокджин осторожно. Чонгук морщится. — Это же гон, ты сам знаешь. А я не то чтобы очень себе доверяю. — Разумно. Но тогда тебе лучше уехать куда-нибудь на пару дней, чем запирать себя где-то. Чонгук кивает. Если уезжать — то подальше, чтобы он физически не смог пересечь это расстояние на четырех лапах, пока полная луна в зените. Так странно думать о том, что ему нужно предпринять, чтобы не навредить своему истинному, не испугать его тем, кем он на самом деле является… Все полнолуния для него и так были кошмаром наяву, пока он не нашел своего истинного, но теперь обещали стать еще ужаснее.

🌖

— Эй, волчонок. Ты чего опять здесь? Чонгук поджимает губы, когда Миён снова падает на скамейку рядом с ним. На этот раз на ней яркий желтый дождевик, чтобы защитить от мелкой мороси дождя. И как только учителя до сих пор ее не заметили? — Тот же вопрос, — фыркает он. — Что, опять контрольная? Миён, словно собиравшаяся вот-вот что-то ответить, вдруг округляет глаза и подается ближе, пораженно глядя на его рот. — Вот это да. У тебя всегда были такие клыки? Чонгук опять поджимает губы и опускает голову, пытаясь говорить так, чтобы не слишком светить клыками. — Нет, — бормочет он. — Они удлиняются ближе к полнолунию, просто до сих пор не пришли в нормальное состояние… — Точно, полнолуние же было совсем недавно. — Она улыбается, но все же не отводит любопытного взгляда от его губ. — Вой по всему городу был слышен, я едва уснула. Ну, и как прошло превращение? Чонгук некомфортно съеживается. И правда, как прошло его превращение? Ему пришлось ехать автостопом аж до Кванджу — пока притяжение не ослабло до практически не чувствующегося, и все это в одиночку и в полулихорадочном состоянии: волку внутри него не очень-то понравилось быть запертым в машине несколько часов подряд. Чонгук не особенно помнит, что было, когда взошла полная луна и когда он обратился, но очнулся он в добром десятке километров от того места, где его высадили. Видимо, его волку все же было плевать на то, кто его истинный — оборотень или человек. — Круто. — Круто, — повторяет Миён. — Ясненько. Слушай, а если ты сейчас меня укусишь, что-нибудь случится? — Тебе будет больно. Но ты от этого не станешь оборотнем, если ты об этом. Это не какая-то зараза, с этим нужно родиться. На мгновение Миён выглядит искренне разочарованной. — Жалко. Ну ладно, не суть. Как дела с учителем Кимом? Как он отреагировал? Чонгук опускает глаза и треплет отошедшую нитку на рукаве своего худи. — Я не рассказал ему. Миён хмурится. — Почему это? — Потому что… Потому что мне показалось, что ему будет безопаснее, если я буду держаться подальше. — Чонгук улыбается и пожимает плечами, изо всех сил стараясь сделать вид, что это пустяки. — Я не струсил. — А чего ты тогда пришел? — вскидывает бровь Миён. — Ой, погоди. Ради меня, что ли? — Нет, я просто… я провожаю его до дома. Повисает долгое молчание, пока брови Миён ползут все выше и выше. — Я тебя правильно поняла? Ты ему ничего не рассказал, но провожаешь его с работы? — Ага. — То есть, ты следишь за ним? — Нет, не слежу. — А по-моему, это все-таки слежка. Скажи еще, что ты пробираешься в его комнату, пока он спит, и смотришь на него, как Эдвард Каллен… Чонгук не выдерживает. Чего вообще она от него хочет, и что за Эдвард Каллен такой? — Ну ладно, даже если и слежу, разве это что-то плохое? Миён подпирает кулаком подбородок и смотрит на него очень серьезно. В ее цыплячье-желтом дождевике это получается весьма сомнительно. — Да, волчонок, следить за людьми — нехорошо. Это вторжение в личное пространство. Чонгук хмурится. Что еще за личное пространство такое?.. — Оу, — говорит он. — Поэтому он меня испугался? — Так он еще и заметил, что ты следишь за ним? О боже. Неудивительно, что он тебя испугался. Чонгук обиженно фыркает. — Почему это неудивительно? — Да нет, я не говорю, что ты страшный или типа того, — торопливо объясняет Миён. — Просто ты, ну… — Она неопределенным жестом разводит руками. — Представь, что за тобой по пятам идет какой-то большой парень в капюшоне и в солнцезащитных очках, пока на улице темно и пасмурно. Как бы ты среагировал? Чонгук пожимает плечами. — Но у меня-то нет плохих намерений. — Волчонок, люди — не оборотни. Мы не чувствуем чужих намерений, а поэтому всегда на всякий случай боимся. Миён мягко ему улыбается, пока он смотрит на нее почти беспомощно. Конечно, это было довольно очевидно, но он о таком и не задумывался: кому вообще в голову придет, что люди считают такое поведение неприемлемым? У Чонгука никогда не было друзей среди человеческих детей — так, знакомые по типу «это мой друг Чонгук, зацените, какие у него глаза». — И что мне теперь делать? — вздыхает он. — Подойди к нему. Объясни ему, в чем дело и что ты не хотел причинять ему дискомфорт. Учитель Ким классный, он тебя обязательно поймет. Поймет — может быть. А примет ли? Тем не менее, это хотя бы лучше, чем чувствовать тревогу и беспокойство Тэхёна, которые вызваны его действиями. Как и в прошлый раз, их прерывает школьный звонок, доносящийся из холла, и Чонгук слабо улыбается. — Кажется, тебе пора. Контрольная закончилась? Миён встает, стряхивает со своего дождевика капли воды и беззаботно пожимает плечами. — Не было никакой контрольной. Я вышла, потому что увидела тебя во дворе. Ну, пока! Не налажай на этот раз, волчонок! Чонгук кивает, на этот раз твердо намереваясь не налажать, подойти, представиться, объясниться… Он машет Миён на прощание, дожидается, пока школу покинут сначала ученики, а потом и учителя, но на этот раз не прячется за зелеными насаждениями, а остается ждать на скамейке. Тэхён выходит позже обычного; дождь уже закончился, мягкие сумерки вовсю пахнут мокрой землей и асфальтом — отличные условия, чтобы наконец признаться. Правда, Тэхён кажется погруженным в свои мысли — да настолько, что даже его не замечает. Чонгук хлопает глазами, когда Тэхён проходит мимо него — так близко! — обдав его запахами бумаги, парфюма и зеленого чая. Он, как и тогда, сжимает в одной руке свернутый черный зонт, а в другой — ручку портфеля, широко шагая через школьный двор. Он кажется погруженным в свои мысли, не хотелось бы Чонгуку его прерывать… Нет. Он должен сделать это сегодня, иначе не решится вообще. Чонгук поднимается следом, но все слова, которые он так тщательно репетировал все эти несколько часов, вдруг кажутся какими-то глупыми и неуместными. Он просто идет следом пару сотен метров по другую сторону дороги, стараясь подобрать слова и понять, как лучше подступиться, чтобы не напугать его… Тэхён вдруг останавливается. Опускает портфель на мокрый асфальт и присаживается, чтобы завязать шнурки. Чонгук тоже останавливается — может, сейчас подходящий момент, чтобы подойти и завести разговор? Но вот Тэхён вдруг кидает на него взгляд через всю дорогу, и это впервые, когда их глаза по-настоящему встречаются. Чонгук теряется, когда Тэхён выдерживает зрительный контакт, когда поднимается, зашнуровав ботинки, и когда вдруг идет к нему прямо через проезжую часть. Чонгук решает сбежать.