Селенофобия

Тэхёну нравится работать в школе. Правда, очень нравится, несмотря на все технические и отношенческие сложности. Как у учителя среднего звена, у него нет особой загруженности, потому что нет старшеклассников, которых нужно готовить к выпускным экзаменам. Его ученики не проходят через период полового созревания, а поэтому никто не дерется на уроках, никто не огрызается и никто не устраивает сцен, чтобы помериться с молодым учителем уровнем тестостерона. Он умеет находить с детьми общий язык, и ему правда очень, очень нравится, когда удается вывести детей на дискуссию о прочитанном рассказе, когда удается убедить их, что иметь мнение, отличное от других — совершенно нормально. Конечно, не случается без инцидентов (две записки с признаниями, подброшенные на его стол в учительскую — и поди разбери, от ученицы это или от коллеги), но он совершенно искренне наслаждается своей работой. И какая разница, где — в двухмиллионном Тэгу или в этом городе с населением в две тысячи человек. Тэхён вообще, если так подумать, очень счастливый человек. Ну действительно: у него прекрасная работа и прекрасные ученики, он живет в маленьком уютном городке, где вот-вот все начнет цвести и буйствовать зеленью, рядом есть просто превосходная пекарня, а еще… Еще у него есть истинный. Совершенно незаметным образом Чонгук стал сначала одной из его маленьких радостей (временами, в особо загруженные дни, Тэхён утешал себя тем, что вечером они с Чонгуком закажут много жареного мяса на вынос и хорошенько поговорят о том, как несовершенна система образования), а затем и частью его жизни. Теперь, когда звонит мама, чтобы снова попытаться убедить его вернуться, он больше не чувствует себя таким жалким и бесполезным. Да и вообще — теперь он ощущает себя… нужным. Нужным не в том удобном смысле, когда о нем вспоминают только когда что-нибудь понадобится, нет; нужным и драгоценно необходимым, когда ценится сам факт его существования, а не то, что он делает или не делает. В какие-то моменты Тэхён даже чувствует себя любимым. В совершенно странном (и немного сомнительном) смысле — что это за любовь такая, навязанная какими-то животными инстинктами? Но факт остается фактом. И ему это нравится. Когда Чонгук впервые приглашает его на свидание, стоит новолуние. Они возятся в земле в заброшенном дворике Тэхёна: в пятницу после работы он прополол все заросшие клумбы и купил в цветочном магазине луковицы пионов — ему сказали, что они растут хорошо даже в условиях такой влажности. Чонгук вызвался помочь ему посадить цветочные луковицы в грядки, и вот теперь они сидят, вымазав руки по локти в земле (на улице прохладно, так что от мокрой грязи кожу окутывает льдистым холодом), и слушают какой-то подкаст, доносящийся через открытое окно из динамиков ноутбука. Подкаст про психологию, и Чонгук выглядит очень задумчивым — Тэхён думает, что его так увлекли акцентуации личности, пока он не говорит, опустив глаза на свои руки и напряженно сдвинув брови к переносице: — Можно пригласить тебя на свидание? Брови у Тэхёна ползут вверх, и он едва не роняет из рук цветочную луковицу. — А?.. — Ну, — Чонгук краснеет, интенсивно подковыривая маленькой лопаткой мокрую землю. — Свидание. Я ни разу не был на свиданиях и наверняка не так хорош в них, я не давлю на тебя, так что ты волен отказаться в любой момент и… Я был бы очень благодарен, если бы ты согласился. А если ты не хочешь, чтобы это что-то подразумевало, то мы вполне можем сходить на дружеское свидание, ну, знаешь, платонического рода… — Чонгук, — прерывает его Тэхён, улыбаясь. — Давай пойдем на свидание. Можно и не платонического рода. И они продолжают сажать луковицы в холодную землю, слушать подкаст и думать каждый о своем, но теперь с улыбками на лицах. Тэхён, конечно, не раз задумывался — что может повлечь за собой такой выбор и не пожалеет ли он? Чонгук ведь волк, часть совершенно другого общества — значит ли это, что Тэхёну придется покинуть свое общество, человеческое, и примкнуть к стае? Кем он будет посреди всех этих альф, бет и омег? Примут ли его? А потом Чонгук улыбался ему — так, как улыбается только он, зачарованно и влюбленно, и все его заботы мигом казались совсем незначительными и несущественными.

🌓

Чонгук приглашает его на свидание в субботу; вся неделя выдалась по-майски ясной и солнечной, и в кои-то веки город не заливало дождями. Тэхён просто не может отказаться: его давным-давно не приглашали на свидания, да и сами свидания давно прекратили считаться чем-то волнительным. Во время учебы в колледже с ним знакомились, в него влюблялись и приглашали его в кино, пообедать вместе (безобидно) или зайти на чашечку чая и объяснить тему по психологии (не настолько безобидно). А потом он встретил Джихён, конфетно-букетный период быстро закончился, а их так называемые свидания сводились к тому, чтобы выбраться куда-нибудь поесть или сходить по магазинам. После того, как они расстались, друзья предлагали познакомить его с кем-нибудь, но от одной только мысли, что все снова может скатиться в такую рутину, становилось немного тошно. А теперь он волнуется. Прямо места не может себе найти, как будто ему снова шестнадцать и он набрался смелости пригласить погулять того, кто ему нравится. Вечером пятницы, когда учителя уже собираются расходиться по домам, мистер Чон даже спрашивает лукаво: — Вы сегодня целый день в облаках витаете, что-то случилось? Влюбились, может? Тэхён только смотрит на него и пожимает плечами с улыбкой. Может и да, и что с того? Чонгук приходит к нему в разморенный теплый полдень: за его плечом — болтающийся на одной лямке рюкзак, а на губах широкая улыбка. Он говорит Тэхёну обуться во что-нибудь удобное, и они отправляются покорять лес — совсем не то же самое, что какие-нибудь сто раз обойденные кафе или торговые центры. — Я подумал, что хочу показать тебе места, в которых вырос, — говорит Чонгук задумчиво. В его черных волосах оседает яркое полуденное солнце, а ступает он так неслышно, что собственные шаги кажутся Тэхёну ужасно громкими и неуклюжими. — Ты ведь не против? Я не слишком хорошо знаю город, вот и… — Не против, — отвечает Тэхён торопливо. — Совсем нет. Я давно собирался выбраться в лес, но никак не выдавалось возможности. Чонгук смотрит на него серьезно. — Не стоит гулять по лесу в одиночестве. — Почему? Волки съедят? — Заблудишься, — фыркает Чонгук. — Я бы нашел тебя, конечно… но все же. Тэхён старается подавить улыбку, и они идут дальше. Лес совершенно не выглядит страшным — да, без протоптанных туристами тропинок можно было заблудиться на раз-два, но связь тут вроде ловит, можно вполне посмотреть свое местонахождение… Но с другой стороны — Чонгук наверняка ведет его по самой простой тропе, кто знает, что еще может быть в этом лесу? Кроме волков, конечно. Все вокруг искрится солнцем и запахами весны: сплошь нежная зеленая листва, стрекот насекомых и переливчатые трели неизвестных птиц. Лес живет и дышит, как один огромный организм, и Чонгук, уверенно ведущий его вперед, кажется его частью. Тэхён все еще не может привыкнуть к тому, что природа в этом месте живая — ни в какое сравнение с Тэгу, где все заковано в асфальт и булыжники мостовой, а каждое деревцо чинно огорожено низким заборчиком. Они выходят на небольшую поляну — она, как и все остальное в этом лесу, поросла высокой травой, но о том, что когда-то она была обитаема, свидетельствуют качели из привязанной к ветке старого дуба автомобильной шины. — Когда я был младше, то мы с ровесниками постоянно тут играли, — говорит Чонгук. Он снимает с плеча рюкзак и кладет его в корни дерева, легонько толкая шину; цепь, на которой она была подвешена, скрипит и сыплется ржавчиной. — Теперь сюда никто не приходит, потому что от дома далеко. Нежное поколение подрастает. Тэхён обходит поляну кругом: на первый взгляд в ней нет совершенно ничего примечательного, но если приглядеться, то на стволе одного из деревьев можно рассмотреть что-то, выцарапанное прямо на коре; старое дерево затянуло раны так, что разобрать надпись было уже невозможно. — Там написано что-то про то, что я дурак, — бормочет Чонгук, подходя ближе. — Почему? — вскидывает бровь Тэхён. Он поднимает руку и касается теплой, нагретой солнцем коры — дерево под его пальцами, он может поклясться, тоже живое. — Мы поссорились с моей подругой детства. Нам было лет… восемь, кажется. Но мы помирились спустя полчаса, а то, что я дурак, теперь увековечено на этом дереве. — Не волнуйся, ничего уже не разобрать, — успокаивает его Тэхён. — А что сейчас с этой подругой? Вы общаетесь? — Она вышла замуж, а ее мужу я не по душе, так что мы почти не общаемся. — Он легонько улыбается, тоже касаясь исцарапанной коры. — Я иногда прихожу сюда, когда нужно подумать. Тэхён оглядывается. Не так уж и сложно представить это тихое место полным детского смеха, пока по нему носятся маленькие волчата, такие же желтоглазые и неугомонные. Он улыбается, и чувствует, как Чонгук, глядя на него, улыбается в ответ. Они стелют на траву в корнях дуба одеяло, которое Чонгук захватил с собой; в качестве позднего второго завтрака из рюкзака появляется изумительно пахнущий ягодный пирог — чуть подгоревший по краям, но все равно ужасно привлекательный. — Моих рук дело, — хвастается Чонгук. — Не без помощи сестер, но все же. Я подозреваю, что я переборщил с сахаром, но надеюсь, это не критично… Это не критично: пирог на вкус как мёд и ягодный джем, и вкупе с холодным домашним лимонадом, с подсвечивающим прикрытые от удовольствия веки солнцем, с переливчатыми трелями певчих птиц это все настолько хорошо, что назвать это свидание маленьким поводом для счастья язык не поворачивается. Повод просто большущий. Когда с завтраком покончено, он довольно откидывается на одеяло, прикрыв глаза и подложив руки под голову. — Получилось прекрасно, — улыбается он довольно. — И сестрам тоже передай спасибо. Как они, кстати? Чонгук тоже опускается следом — на расстоянии, так, что они друг друга не касаются, но Тэхён все равно может почувствовать тепло его тела. — Неплохо. Совон вот начала заниматься с репетитором — она собирается поступать в колледж в следующем году. До этого она училась только заочно — ни про какую школу речи не шло, поэтому я немного сомневаюсь. Ну, знаешь, нам обычно сложно вливаться в человеческий коллектив, а тем более — сидеть в четырех стенах и соблюдать дисциплину, это, по-моему, какая-то пытка… Так что я даже не знаю. Репетитор говорит, что у нее проблемы с английским, но она очень старательная. — А куда она хочет поступать? — Она пока не решила, но куда-нибудь поближе к лесам. Оно и понятно: превращаться в городе будет… проблематично. Тэхёну думается о том, сколько оборотней на самом деле прячутся среди людей, скрывая свою звериную сущность; может, кто-то даже учился с ним на одном курсе или даже в одной группе… — Передай Совон, что я могу позаниматься с ней в свободное время, если она захочет. — О, правда? — Да, у меня было неплохо с английским в универе. Мне несложно — дополнительная учебная практика, как-никак. Чонгук фыркает. — Она с ума сойдет. — Почему это? — Девочки ужасно хотят с тобой познакомиться. Постоянно болтают о том, что мне нужно поскорее привести тебя для знакомства с семьей и всякое такое… Тэхён поворачивает голову и смотрит на него, широко улыбаясь. — А что тебе мешает? — Ну… — Чонгук хмурится и упрямо не смотрит на него, рассматривая крону дерева над собой. — Я-то уже ознакомился с человеческими социальными нормами, но мои братья — они совершенно дикие. Я немного опасаюсь за то впечатление, которое они могут после себя оставить. — Господи, Чонгук. Я учитель средних классов. Поверь, меня уже ничто не шокирует. — Да, но… ты правда этого хочешь? — Правда. Хоть сейчас. Чонгук замолкает, задумавшись. — Нет, лучше не сейчас. Как-нибудь после полнолуния, хорошо? — Без проблем. — Тэхён все не отворачивается, рассматривая профиль Чонгука, подсвеченный полуденным солнцем. Он прямо-таки чувствует, как Чонгука это смущает, но ничего не может с собой поделать. — А что ты собираешься делать на полнолуние? — Ну-у… Вообще-то, я хотел остаться в лесах, вместе со стаей, потому что мой вожак как раз учит меня превращаться по своему желанию и контролировать своего волка. Ну, понимаешь, чтобы я не терял голову каждый раз, как превращаюсь. Он учит меня уже какое-то время, но в полнолуние будет проще всего отследить мой прогресс. Тэхён вскидывает брови. — Ого. И какой у тебя прогресс? Чонгук неловко трет в затылке и наконец смотрит на него своими желтыми-желтыми глазами. — Пока что я научился только обращаться по своему желанию. Но это не так сложно, многие так умеют. Ну… вроде все. Вожак говорит, я больше не такой дикий, когда обращаюсь, но прошла только неделя. Время покажет, насколько я труднообучаемый. Но я надеюсь, к следующему лунному циклу я уже буду достаточно адекватен, чтобы нам не приходилось бегать друг от друга. Тэхён приподнимается на локтях и садится, глядя на него с любопытством. — А ты можешь обратиться сейчас? Чонгук садится следом и ерошит копну встрепанных черных волос, растрепав их еще сильнее. — Я-то могу, — говорит он осторожно. — А еще я могу тебе навредить, когда обращусь, так что не стоит. Тэхён задумчиво кивает. — Жаль. Никогда не видел настоящего волка. — Ничего, если придешь к нам, то насмотришься на всю жизнь — все наши младшенькие гоняют только на четырех лапах. — А тебя я как-нибудь смогу увидеть? Чонгук смотрит на него пристальным взглядом своих волчьих глаз. — Не скоро. Я не хочу подвергать тебя опасности. Ты разве не боишься? — Я не верю, что ты можешь причинить мне вред. Так что нет, не боюсь. — Тебе не стоит так слепо мне доверять. Моей человеческой форме — может и да, но не волчьей, я ведь и правда не могу себя контролировать. Так что на твоем месте, хён, я бы боялся. Его голос смертельно серьезный, и у Тэхёна вниз по загривку ползут мурашки. — Ты меня запугиваешь? — Что? Нет! — А мне кажется, запугиваешь, — поддразнивает Тэхён, и момент мигом перестает быть таким серьезным, когда Чонгук смущается и отводит глаза. — Предупрежден — значит вооружен, вот и все. Тэхён отводит взгляд, вслушиваясь в пение птиц и стараясь рассмотреть их среди густых крон окружающих деревьев. — Все было бы гораздо проще, будь я омегой, да? — «Проще» — не значит «лучше». И я бы сказал, ты больше похож на альфу. — Внешне? — По тому, как ты ведешь себя. — Альфе можно быть с альфой по вашим законам? — Ну… я бы сказал, что это считается странным, но никак не запрещается и не отвергается. Мой старший двоюродный брат сошелся с альфой, и я понять не могу, как они уживаются вдвоем. Тэхён заинтересованно склоняет голову набок. — Почему? В отношениях должен доминировать кто-то один? — Я понимаю, как это звучит с человеческой точки зрения, но да, — пожимает плечами Чонгук. — Вся волчья стая построена на иерархии, подчинении и доминировании, принципах разделения территории, заботы о более слабом… Я думаю, они очень друг друга любят, раз у них получилось переступить через инстинкты. Тэхён думает о том, что бы было, окажись он оборотнем. Альфой или омегой — без разницы, пусть даже бетой. Смог бы он так беспрекословно принять свою социальную роль, свои обязанности и то, в кого он должен и не должен влюбляться? — А мы? — А? — Мы тоже должны определить иерархию и того, кто будет доминировать? — Нет, — отвечает Чонгук мягко. — Мы — исключение из правил. Была бы их истинность взаимной? Было бы притяжение, которое он чувствует к нему прямо сейчас, еще сильнее? И чувствует ли Чонгук сейчас то же самое, что чувствует и он, слышит ли он, как быстро бьется у Тэхёна сердце? Чонгук замирает, затаив дыхание. Его губы мягко разомкнуты, пока он неотрывно смотрит на него своими желтыми-желтыми глазами, в которых сверкают солнечные лучи и что-то такое, что Тэхён сразу понимает: да, чувствует. Может, даже в разы сильнее. Чонгук медленно наклоняется, и Тэхён делает глубокий вздох, когда его губы оказываются совсем рядом с его губами. Он не знает, сколько времени прошло с тех пор, когда он целовался в последний раз, тем более — с тех пор, когда он чувствовал такой трепет и такую тягу перед поцелуем: месяцы? годы? Тэхён тянется вперед, положив руку на одеяло между ними, прикрывает уже глаза, повинуясь порыву, как Чонгук шепчет: — Можно я поцелую тебя? Тэхён улыбается. Прелесть. — Пожалуйста, — выдыхает он. И Чонгук целует его. Так, как его, наверное, еще никто не целовал. Его губы осторожные и исследующие; он берет лицо Тэхёна в ладони так аккуратно, словно он хрупкий, как крылья бабочки — чуть надави, и сомнутся, — и целует, целует, целует с таким трепетом, словно ему открылось какое-то откровение. Тэхён кладет ладонь на его предплечье, скользит дальше по плечам и опускает ее на покрывшийся мурашками загривок: мускулы под его пальцами твердые и напряженные, как если бы Чонгук сдерживал себя. Он не напирает: к чему тут спешить? К чему рушить трепетность их первого поцелуя, если впереди у них еще много-много возможностей для того, чтобы спустить себя с тормозов? Тэхён, повинуясь этой тяге (а еще нежности, которой в нем оказалось неожиданно много), подбирается чуть ближе — так, что их бедра соприкасаются, обмениваясь теплом; гладит его по напряженным плечам, упоенно зацеловывает приоткрытые губы, щеки, волевую линию челюсти. Чонгук отзывается на ласку едва уловимым движением век и подрагивающими ресницами, и Тэхён ведет его дальше — туда, где их губы снова сливаются, а поцелуй становится глубже. Полнолуние наступит только через две недели, поэтому клыки у Чонгука еще не стали удлиняться: Тэхён убеждается в этом, проверяя их на остроту кончиком языка. Он представляет себе, что будет, когда он поцелует его ближе к превращению. Представляет себе жар его тела и огрубевший низкий голос, то, как его хищные волчьи клыки коснутся его кожи, чтобы укусить, поставить метку, заявить права… Эти мысли настолько же неожиданные, как и внезапно расползшееся по низу живота горячее желание. Чонгук, кажется, чувствует это тоже, поэтому отстраняется, продолжая держать его лицо в своих руках. Его глаза сверкают, пока он потрясенно смотрит на Тэхёна, не говоря ни слова; Тэхён только улыбается, потому что пока ни на что другое не способен. Внезапно Чонгук поднимает глаза наверх, ведет носом по воздуху и бормочет: — Гроза скоро будет. Тэхён хлопает глазами. — А? — Воздух пахнет дождем. Судя по всему, серьезная гроза, до вечера продлится… Нам стоит выдвигаться поскорее, если не хотим промокнуть. Тэхён не может сдержать смеха, накрывая его ладони своими руками и легонько сжимая его пальцы. — Никогда не ожидал услышать такое после поцелуя. Тот, кажется, паникует. — Погоди, мне нужно было что-то сказать? — Ну, например, понравилось ли тебе… Чонгук смотрит на него своими пронзительно-искренними глазами, желтыми-желтыми, как заходящее солнце. — Я бы целовал тебя вечно. Такой ответ Тэхёна устраивает. Он не говорит ничего в ответ, потому что знает, что Чонгук и так все чувствует; вместо этого он целует его еще раз — коротко и сладко-сладко, и поднимается с одеяла. — Пойдем. Хочешь переждать грозу у меня?

🌔

Тэхёну нравится работать в школе. Ну правда, нравится, но еще во время практики он понял, что без интриг и недопониманий работа учителя просто невозможна. Тем более, если ты молодой учитель определенной степени привлекательности. Тэхён уверен, что он уже успел разбить парочку сердец (он не специально, правда!): молодой лаборантке, которая то и дело поглядывала на него, он отказал в свидании; с двумя старшеклассницами, признавшимися в любви, провел долгую осторожную беседу о том, что он не может злоупотреблять своим положением, о разнице в возрасте и всем таком… Он говорил: извините, но я уже занят. Кем? Ах, это не имеет значения. Тэхён подозревал, что то, кем он занят, рано или поздно всплывет на поверхность — городок крохотный, так что как бы они с Чонгуком ни пытались скрыть отношения, у них бы все равно не получилось. Поэтому они даже не пытаются. Тэхёна, тем не менее, все равно тревожило то, во что это может вылиться. Одним из вечеров, когда учителя уже заканчивают с работой и собираются расходиться, директор вдруг останавливает его в уже опустевшей учительской. — Тэхён-ши? Можно вас на пару слов? Он выглядит непривычно хмурым — это уже заставляет Тэхёна насторожиться. — Да, директор? Что-то случилось? Директор отводит взгляд и сцепляет руки за спиной. Кажется, его предстоящий разговор тяготит, если судить по тому, насколько издалека он начинает. — Тэхён-ши… Вы действительно хороший учитель и за все три месяца работы к вам не было ни одного нарекания. Ученикам вы нравитесь, они показывают хорошие результаты, но… У Тэхёна по затылку пробегаются мурашки — непонятно, от холодного ветра, доносящегося из открытого окна, или от плохого предчувствия. — Но? — переспрашивает он севшим голосом. — Вы же помните, о чем мы говорили, когда вы только начали работать? О том, что случилось с мисс Мин? Помните, за что ее уволили? Тэхён моргает. — Да? Вы говорите о… связи с учениками? Директор трет лоб с залегшими хмурыми морщинами и кидает на него серьезный взгляд. — Тэхён-ши, я слышал какие-то слухи о вас и предпочитал им не верить, пока не увидел своими глазами. Я хотел поговорить об этом еще вчера, но… Я видел вас с каким-то мальчиком, он целовал вас в щеку. Это выпускник? Сколько ему лет? Тэхён вскидывает брови. — Ему двадцать. И он не выпускник, он никогда не учился в этой школе. Это проблема? Тот все еще выглядит так, словно слова Тэхёна его не убедили. — Двадцать или сколько, он все еще мужчина. Что будет с вашей репутацией как учителя, если ученики узнают про ваши… наклонности? — Наклонности? — Тэхён в неверии усмехается. — Директор, он — оборотень. Я — его истинный. Надеюсь, вы понимаете, что у оборотней нет такого понятия, как «гомосексуальность»? — Истинный? — переспрашивает тот растерянно. — У меня не было выбора в той же степени, как не было у него. Если ученики узнают, если хоть кому-нибудь будет некомфортно от того факта, что я встречаюсь с мужчиной, то я уйду. А до тех пор я не вижу в этом проблемы. Директор в замешательстве качает головой. — Прошу прощения. Я даже не думал, что такое возможно… Тэхён улыбается, кивает в сторону открытого окна, через которое в комнату залетает мелкая-мелкая морось, и говорит: — Будьте осторожнее, когда будете идти с работы. Намечается гроза через пару часов — продлится, кажется, до вечера…

🌔

Тэхёну снится лес. Но не те простые тропы вдали от чащи и овражистой неровной местности, по которым вел его Чонгук, а густая-густая глушь, темно-зеленая и с черными разводами теней, там, где деревья стоят так плотно друг к другу, что не пропускают ни единого луча солнечного света сквозь свои кроны. В этом сне Тэхён чувствует лес, как собственный дом: пропускает сквозь себя каждый шорох и каждое движение воздуха, прислушивается к звукам леса и будто слышит биение собственного сердца. Он не один в этих темных дебрях: из-за деревьев на него смотрят два желтых-желтых глаза, и Тэхён вдруг обнаруживает, что тоже материален — у него есть мощные когтистые лапы, полный рот клыков и настороженно опущенный хвост. Ему не надо бояться — это же его альфа, его истинный, он пахнет знакомо и по-домашнему. Внезапно волк наскакивает, толкает его головой в бок и скрывается в чаще, и Тэхён, раззадоренный, бросается за ним. Это игра; Тэхён то догоняет, то скрывается, мелькая между деревьев с такой легкостью, словно знает каждое наизусть. Волк позволяет себя нагнать, и Тэхён бросается на него, сбивая с ног и переворачивая на спину. Это игра, она бесхитростная и простая — такой древний способ взаимодействия: догони, сбей с ног и играючи укуси в загривок, нет победителей и нет проигравших. Желтоглазый смотрит на него, высунув язык, а потом вдруг оказывается сверху, цепляет его клыками за шею, и… Звенит будильник; Тэхён, наверное, еще никогда не был так разочарован тем, что проснулся.

🌕

На полнолуние Тэхён решает остаться в городе. В основном — потому что начинается сезон подготовки к переводным экзаменам, а ему никак нельзя пропустить драгоценные два дня посередине недели без уважительной на то причины. Чонгук сначала настаивает на том, что тогда уедет он, но они все же сходятся на том, что в этом нет необходимости. Как-никак, Чонгук работал над собой и над своим самоконтролем. Тэхён в любом случае просто запрет все двери и окна — не сможет же волк ворваться внутрь?.. Он возвращается с работы пораньше, решив отложить всю бумажную работу в школе до завтра — до наступления темноты нужно было успеть вернуться домой, переделать все дела и лечь спать пораньше, чтобы поскорее пережить эту ночь. Ничего страшного ведь не случится, так ведь?.. Когда за окнами (тщательно занавешенными, но Тэхён не мог не выглядывать за занавески каждые полчаса) сгущаются сумерки, а опушка леса, начинающегося за окнами его кухни, и вовсе выглядит непроглядно темной, он пытается отвлечься на план к занятиям на следующую неделю. Ручка в руках не слушается: он то и дело нервно постукивает ей по бумаге или щелкает колпачком, не в силах сосредоточиться на словах. Его мысли далеко-далеко за стенами этой тесной кухни. Как же любопытно, что происходит сейчас в лесу! Чонгук никогда не распространялся о том, как проходило полнолуние, так что Тэхён мог только додумывать. Может быть, прямо сейчас его альфа обращается желтоглазым волком в самой чаще этого леса, стряхивает человеческую оболочку и становится на четыре лапы вместо двух ног… Тэхён хотел бы оказаться рядом с ним. Хотел бы и он уметь обращаться, чтобы не волноваться за свое слабое хрупкое тело, оказавшись посреди волчьей стаи… За окнами воет сначала один волк, затем еще, еще и еще, пока целая стая не присоединяется к нестройному хору. Кажется, все они так близко — прямо за окнами его кухни, загляни за занавески и увидишь. Тэхён замирает, прислушиваясь, как если бы он мог разобрать посреди всех этих голосов голос Чонгука. Он откладывает работу и выглядывает в окно, не в силах отказать своему любопытству. Луны не видно: все небо заволокло тучами и идет холодный дождь — не ливень, но достаточно сильный, чтобы отбить все желание выйти на улицу. Но опять же: будь у него густая волчья шерсть, дождя бы он точно не боялся… Тэхён всматривается в сплошную черноту линии деревьев, к которой его манит с равными долями тревоги и любопытства. Кусты на опушке вдруг шевелятся, и Тэхён застывает, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Не похоже, что это от порыва ветра или от движения какого-нибудь маленького животного, спугнутого волчьей стаей; он приоткрывает окно, и сквозь шум дождя явственно слышит хруст ломающихся веток и волчий рык. Тэхёна это пугает меньше, чем должно бы: вместо реакции «беги» его тело выбирает «бей». На лужайку перед домом вываливается клубок из двух волчьих тел, сгрызшихся вместе, и Тэхёна как веревками дергает навстречу. Один из волков — его, его, его, серый желтоглазый альфа, сцепившийся с кем-то незнакомым. Тэхён, признаться, совершает самую неразумную вещь, на которую только был способен, но в его защиту — голос его разума совершенно заглушен тревогой. Он выбегает на террасу. Оборотни… больше, чем он думал. Он ожидал увидеть их размером с большую собаку — с мастифа, например, но этих волков в полутьме было проще простого спутать с медведями. Лужайка тускло освещается фонарем с террасы, так что он может видеть только щелкающие клыки и две пары сверкающих глаз: ярко-желтые и черные. Они расходятся, и только тогда Тэхён может различить их по отдельности: его волк заметно уступает по размерам, тогда как другой альфа — громадная масса черного меха и мышц. Они кружат друг напротив друга, припав к земле и скаля зубы длиной с кинжал. Тэхён никак не может понять, грозит ли ему опасность — но что важнее, грозит ли она Чонгуку? Черный волк оборачивается к нему и рычит: так утробно и грозно, что Тэхён пятится назад. Тэхён встречается взглядом с Чонгуком, и взгляд этот совершенно нечеловеческий и неосмысленный. Желтоглазый волк бросается к нему, но другой альфа перехватывает его в прыжке, все еще рыча и оттесняя его прочь к лесу. Только после этого Тэхён понимает, что на самом деле происходит: черный волк пытается не напасть на него, а защитить. От Чонгука. Но прежде чем он успевает прислушаться наконец к голосу здравого смысла и спрятаться в доме, заперев дверь на все замки, Чонгук вырывается из хватки чужих зубов и в два огромных прыжка добирается до него. Не «бей» и не «беги»: Тэхён застывает, потому что в этой ситуации он жертва. Чонгук — волк с его глазами, — стаскивает его с террасы так легко, словно он не взрослый мужчина, а тряпичная кукла. Тэхён ахает, когда его спина встречается с грязной мокрой землей; волк схватил его за рукав кофты, но оцарапал его плечо клыками — он может почувствовать, как кожа теплеет от крови. Он тащит его за собой. В лес. Он не успевает даже понять, что случилось, как хватка исчезает — клыки разрывают его рукав и горловину в клочья, но он снова свободен. Черный волк сшиб желтоглазого с него, и вот они снова сцепились, стараясь впиться друг другу в горло. Тэхён цепляется за мокрую землю, оскальзывается, пытаясь подняться, но делает всего несколько шагов, прежде чем снова упасть под тяжестью чужого тела. Желтоглазый волк подминает его под себя, уперевшись мощной лапой в его плечо — и он такой тяжелый, что Тэхён всерьез опасается, что это может сломать ему кости. Волк скалит зубы, тычется носом в его шею; конечно, он не рассчитывает силы, поэтому Тэхёна мотает по земле, как ребенка, с каждым его движением. Тэхён не кричит. Ему, кажется, почти и не страшно. Он слышит громкое рычание со стороны, видит перед своим лицом громадные клыки, способные без преувеличения перекусить его пополам, понимает, что в этой ситуации он вряд ли обойдется только разодранным плечом. Волк смотрит на него этими желтыми глазами — Тэхён видел столько разных выражений в этих глазах, только на человеческом лице: нежность, любопытство, раздражение, тоску и радость. Почти всегда, вне зависимости от ситуации — влюбленность. Теперь он не видит ничего, ни капли осмысленности или намека на то, что за этой волчьей шкурой скрывается его альфа. — Чонгук, — говорит он тихо. — Не надо. Черный альфа рычит, как будто не решаясь сделать ничего, пока Тэхён в таком уязвимом положении. — Чонгук, — повторяет Тэхён уже громче, хватает шерсть по бокам его морды в кулаки и заставляет посмотреть на себя. — Я знаю, что ты не хочешь этого делать. Чонгук, пожалуйста… Тот рычит, дергает головой, чтобы освободиться из его хватки. Скалится, обдает его горячим влажным дыханием — эти клыки до ужаса близко к его лицу, но он уверен, что инстинкты все равно не позволят альфе покалечить его намеренно. — Чонгук, — зовет Тэхён. — Чонгук-а, прошу тебя. Он просто зовет его по имени, снова, снова и снова, гладит колючую мокрую шерсть и выдерживает зрительный контакт, пока в желтых глазах не появляется до дрожи человеческое смятение. Чонгук отскакивает назад, тяжело дыша. Он мотает головой, словно пытаясь освободиться от невидимого поводка, молча, но с таким отчаянием, словно это причиняет ему боль. Тэхён садится, придерживая раненое плечо, и обменивается взглядами с черным альфой: он сидит поодаль, глядя на него внимательным, практически человеческим взглядом. Чонгук обращается. Это случается так быстро, что Тэхён не осознает момент, когда вместо огромного животного на землю падает юноша. Он без сознания, нагой и грязный: Тэхён сразу же бросается к нему, оскальзываясь на мокрой земле. С виду с ним все в порядке — несколько длинных царапин, которые на нем оставил черный волк, стараясь оттащить обратно в лес, но кроме этого ничего. Тэхён вздыхает с облегчением, прижимая его к себе и зарываясь носом в его мокрые черные волосы. — Спасибо, — говорит он черному волку. — Дальше я справлюсь сам. Тот совершенно по-человечески качает головой, но все же удаляется тяжелой поступью обратно в лес. Тэхён осторожно подхватывает Чонгука на руки: по сравнению с тем, каким огромным он был в волчьем обличье, он кажется совсем маленьким и легким, хоть это и не так. В дом он вваливается, оставляя после себя потеки грязи, но чистота ковров его волнует в последнюю очередь. Он опускает Чонгука в кресло, кутая его в плед, стягивает с себя безнадежно испорченную кофту и осматривает плечо. Кажется, ничего страшного: две длинные раны, огибающие надплечье, больше не кровоточат, но обработать их все равно придется… Он оборачивается, тут же сталкиваясь со взглядом желтых глаз. Чонгук пришел в себя: он сидит, поджав ноги к груди и укутавшись в плед, и просто смотрит на него. Тэхён так явно видит волчьи черты в его лице — еще не человек, но уже не волк, что-то между, готовое вот-вот соскользнуть на любую из сторон. — Чонгук-а? — спрашивает Тэхён, осторожно подходя ближе, как если бы любое неаккуратное движение могло его спугнуть. — Ты… хорошо себя чувствуешь? Взгляд Чонгука на мгновение падает на царапины на его плече, но снова возвращается к его глазам, и Тэхён понимает, что ответа он не дождется. Правильно ли он поступил? Не стоило ли оставить Чонгука в лесу и дать ему обратиться обратно? Но то, как Чонгук на него смотрит — грязный, всклокоченный, с лихорадочным румянцем на бледном лице, — просто не позволяет ему оставить его одного. Тэхён снова берет его на руки, и он не говорит ничего против — они молчат, когда вместе принимают душ — Чонгук стоит, уткнувшись лбом в его плечо и крепко-крепко стиснув руки в кулаки, пока Тэхён осторожно смывает грязь с начинающих затягиваться ран на его животе и груди. Они молчат, когда Тэхён вытирает его волосы полотенцем, когда помогает одеться в свою домашнюю одежду, когда они ложатся в одну кровать. Наверное, это тоже неразумно, но Тэхён не может заставить себя отпустить его. И лежат они тоже молча, пока Чонгук смотрит в потолок, а Тэхён рассматривает его профиль. Наконец Чонгук вздыхает и шепчет, не отрывая взгляда от потолка: — Ты ненавидишь меня? — Нет, — бормочет Тэхён. — Конечно, нет. Еще немного молчания. — Почему? — Потому что это не твоя вина. Ты не можешь быть ответственным за то, что у тебя не получается контролировать. Чонгук отворачивается от него, скручивается в комочек на самом краю кровати, как если бы хотел держаться от него как можно дальше, и ничего не отвечает.

🌕

Тэхён просыпается первым. На дворе еще раннее утро — толком даже не рассвело; он, стараясь вести себя как можно более тихо, поднимается и долго смотрит в окно, за которым все еще идет дождь. Чонгук выглядит так, словно во сне его что-то тревожит: он хватается пальцами за одеяло и хмурит брови — Тэхёну хочется разгладить пальцем пролегшую между них складочку, но он сдерживается. Это утро проходит так же, как и десятки до него: он поливает цветы, греет воду для чая, несколько минут медитирует у кухонного окна, всматриваясь в обманчиво спокойный лес. О том, что произошло вчера, напоминают только обломанные ветки на опушке и несколько глубоких рытвин на земле, оставленных мощными когтями. И, само собой, его саднящее плечо. Тэхён оттягивает ворот пижамной рубашки, чтобы осмотреть раны: они затянулись плотной корочкой — совсем не похоже на то, что ему требовалось наложить швы. Оно и к лучшему: что бы он объяснил доктору, если бы пошел в больницу? Тихо скрипят ветхие половицы; если бы полы были не такими старыми, Тэхён бы не услышал звука шагов — настолько осторожными они были. Он выходит в прихожую только ради того, чтобы увидеть Чонгука перед дверью, уже положившего руку на дверную ручку. — Уже уходишь? — интересуется Тэхён, опираясь о дверной косяк. Чонгук поджимает губы, глядя куда угодно, только не на него. — Да, хён. Я глубоко извиняюсь за то, что произошло вчера, и надеюсь, что ты не держишь на меня зла. Я не хочу больше подвергать тебя опасности. Он глубоко кланяется, снова хватается за дверную ручку и чуть не сбегает, но Тэхён едва успевает перехватить его руку. — Погоди! Что ты имеешь в виду? — Хён, я… — Я не злюсь на тебя, Чонгук. Я был готов к тому, что может произойти что-то подобное. Тем более, я тоже сглупил — не стоило выходить из дома. Чонгук качает головой. — Нельзя так. В каких нормальных отношениях человек боится своего партнера? — Но я и не боюсь. Я изначально понимал, на что иду и с чем могу столкнуться. — Чонгук все еще тщательно отводит глаза, так что Тэхён подходит ближе, чтобы поймать его взгляд. — Ну же. Посмотри на меня. Я не виню тебя, потому что это не твоя вина. Это в твоей природе — никто не виноват в том, что твой волк не сдержался. — Это я не сдержался. Не дели меня на волка и человека, это не так работает. — Взгляд Чонгука на мгновение падает на царапины, выглядывающие из-за воротника рубашки Тэхёна, и он тут же поднимает глаза в потолок, закусывая губу. Тэхён буквально может почувствовать, как он себя ненавидит. — Я не хочу подвергать тебя опасности. Тэхён спускает рубашку с плеча, обнажая раны. — Посмотри. Чонгук, посмотри на меня. Видишь, ничего страшного, через неделю заживет. Он окидывает осторожным взглядом его расцарапанное плечо, а потом наконец смотрит Тэхёну в глаза взглядом побитого щенка. — Хён, все же могло быть гораздо хуже. — Значит, мы будем осторожнее, чтобы не было, — вздыхает Тэхён. — Разобрались? Может, теперь позавтракаем? Он протягивает руку и осторожно поправляет волосы Чонгука, заправляя длинные черные прядки за уши; зрачки его желтых глаз мгновенно расширяются, и Тэхён вдруг вспоминает: полнолуние для альфы значит не только превращение, но и гон. Правда, прежде чем он успевает это обдумать, Чонгук снова отводит глаза. Тэхён распахивает все окна — с одной стороны, чтобы впустить в дом свежесть прошедшего ночью дождя, с другой — чтобы не нагружать чувствительный нюх Чонгука еще сильнее. С учетом того, что он успел прочитать в интернете по поводу гона, Чонгук наверняка прилагал титанические усилия, чтобы держать себя в руках: это не было заметно с первого взгляда, но приглядевшись, можно было увидеть, как крепко он сжимает пальцы в кулаки и стискивает зубы до играющих на челюсти желваков. Он снова сидит за столом, пока Тэхён готовит нехитрый завтрак — ссутулившийся и взъерошенный, то и дело прикусывающий нижнюю губу удлинившимися клыками; он выглядит так инородно посреди его обжитой кухоньки, как будто дикое животное поместили в домашние условия. — Тебе стоит сходить к врачу, наверное, — говорит Чонгук осторожно. Тэхён оборачивается. — А? Не стоит, это просто царапины. — Я видел твою кофту в ванной, не похоже на просто царапины. Тэхён мысленно ругает себя за забывчивость. Кофта осталась лежать там же, где он ее и снял — на кафеле в ванной комнате, безнадежно испорченная клыками и кровью. — Это выглядит страшнее, чем является на самом деле, серьезно. Покровоточило и прошло, нет никакой нужды поднимать по этому поводу панику. Тебя ведь тоже потрепал тот волк, тебя это не волнует? Чонгук качает головой. — Все уже наверняка затянулось, на мне все быстро заживает. — Он молчит еще немного, а потом осторожно спрашивает: — А это… когтями или?.. — Клыками, — отвечает Тэхён спокойно. — Случайно задел, наверное. Он относится к этому нарочито безразлично, чтобы Чонгук не зацикливался на том, что как-то причинил ему боль, но это, очевидно, не помогает. Сначала он подумал, что вина его — наверное, он чувствует себя виноватым за то, что не был осторожен или что-то в этом роде, но быстро понял, что такая вина для него слишком чужеродна. На этой мысли он предпочел не зацикливаться. Они молча завтракают, и в течение всего завтрака Чонгук не смотрит ему в глаза. Наконец Тэхён смотрит на часы и говорит: — Ну, на работу я все равно не успею, да мне и не особенно хочется. Хочешь остаться у меня до вечера? Можем посмотреть фильмы. И испечь хлеб. — Хлеб? — уточняет Чонгук недоверчиво. — Да, мне только вчера пришла хлебопечка, как раз хотел ее опробовать. — Хён, я… мне лучше уйти, правда. У меня… ну, грубо говоря, у меня все еще гон, так что… Тэхён с невозмутимым лицом поднимается, собирая посуду со стола. — Думаю, с этим мы разберемся. Чонгук давится воздухом, а его зрачки мигом расплываются почти на всю радужку, когда он смотрит на Тэхёна широко распахнутыми глазами. Прелестно. Тэхёну нравится производить такой эффект. В целом день проходит так же, как проходил бы любой выходной, который они провели вместе (за исключением угрызений совести, которые Тэхён испытывает из-за бессовестно прогулянной работы) — проходятся по рынку, заходят в пекарню за пирожными; вернувшись домой, они немного возятся в саду — луковицы пионов только-только проклюнулись крохотными ростками, так что нужно было только прополоть клумбу от сорняков. А потом они вместе готовят обед. И пекут хлеб — Тэхён подозревает, что они чуть переборщили с дрожжами, но заполнивший весь дом запах свежей выпечки определенно стоил того. Этот день нравится ему в такой же степени, как и все те совместные выходные — аромат хрустящей хлебной корочки, всю кухню заливает слепящее полуденное солнце, а от Чонгука рядом с ним пахнет дикостью и лесом. От всех тех выходных этот день отличает то, как Чонгук себя ведет. Он все еще чувствует себя виноватым, ведет себя осторожнее обычного; когда он говорит, клыки то и дело цепляют его нижнюю губу, а его зрачки выдают его чувства с потрохами. Тэхён случайно касается его руки, когда тянется за солью, и вот уже от желтых радужек остается тоненький ободок, крылья носа трепещут, дыхание учащается. Тэхён видит, как Чонгук едва сдерживает себя, чтобы не коснуться его в ответ, а может и сделать что-то большее — что-то, что диктуют ему инстинкты и гон. Тэхён может почувствовать его желание, учуять его запах — и он соврет, если скажет, что ему это не нравится. После обеда они устраиваются с ноутбуком прямо на ковре его спальни, вооружившись закусками: Тэхён выбирает фильм, который давно советовали посмотреть друзья; Чонгук, как и в прошлый раз, то и дело отвлекается, бросая на него взгляд за взглядом. Тэхён, если честно, тоже едва может уследить за сюжетом — может, дело в фильме, а может и в том, что их бедра разделяют какие-то несколько десятков сантиметров. — Слушай, — говорит Тэхён тихо. — А когда твой вожак примет меня и ты поставишь мне метку, то мне придется переехать в лес, да? К вашей общине? Чонгук молчит с минуту, обдумывая его слова. — Я думаю, если ты не хочешь, то это необязательно. Твой дом не так уж и далеко от дома моих родителей, а наша стая все равно разбросана по всему лесу, так что разницы особенно не будет… Тем более, ты живешь на самой окраине города, буквально в шаге от леса. Тэхёну кажется, что это довольно символично — он живет на границе между людьми и оборотнями и, если подумать, вхож в оба мира. — Все не сильно поменяется, да? Я все еще буду работать в школе и буду жить в городе, только… — Только тебе придется посещать где-то двадцать семейных посиделок в неделю и смириться с появлением огромного количества самопровозглашенных волчьих родственников. — Если они не будут спрашивать, когда мы соберемся завести волчат, то я не против. Чонгук улыбается. — Думаю, они не решатся с учетом всей специфики. Тэхён опирается спиной о изножье своей кровати, откидываясь назад; про фильм оба совершенно забывают. — Ты думаешь, они примут меня? Твоя стая. Я же чужак. — Ты не чужак, если ты мой истинный, — говорит Чонгук и смотрит на него так ласково, что Тэхён теряется. — У нас не принято отвергать членов стаи за то, что им неподвластно. Они примут тебя, потому что природе виднее. Тэхён прикрывает глаза и улыбается. Он сомневался, что его собственные родственники приняли бы Чонгука так же просто — он ведь мужчина, даже не до конца человек; Тэхёна бы сочли сумасшедшим, если бы он решил поделиться этим. Людям определенно было чему поучиться у оборотней. — О чем ты думаешь? — спрашивает Чонгук тихо. — О своей маме. Что бы она сказала, если бы я сообщил, что встречаюсь с оборотнем. — Тэхён наконец тянется и клацает по клавиатуре, останавливая фильм, на который никто уже не обращал внимание. — Думаю, нам стоит повременить с вашим знакомством… год или два. Она у меня довольно консервативная. — Консервативная? — Ну… в плане того, что она не поймет, если я скажу, что встречаюсь с мужчиной, а не женщиной. А еще она всегда хотела, чтобы у нее появились внуки. Я ее единственный ребенок, меня уже не понянчишь, так что… — Ей точно нужно будет как-нибудь посетить наш зверинец, — качает головой Чонгук. — Сразу передумает. Тэхён смеется. — А ты о чем думаешь? — О тебе, — отвечает Чонгук без раздумий. — Правда? — Тэхён подпирает голову рукой и смотрит на него с любопытством. — И что именно ты думаешь? Чонгук розовеет и отводит взгляд. — Я… не могу сказать. Тэхён лукаво прищуривается. — Почему это? — Это не совсем социально приемлемо, — качает головой Чонгук. — Инстинкты… говорят всякое, а я не могу подавить эти мысли. Лучше бы тебе о таком не знать. — Но предупрежден — значит вооружен, разве не так? — повторяет Тэхён его же слова. Чонгук твердо мотает головой. — Тебе не нужно быть предупрежденным, потому что я не позволю себе сделать такое. Тэхён вздыхает, на всякий случай отодвигает ноутбук подальше и поворачивается к Чонгуку всем телом. — Ты просто поразительно упорно держишь себя в руках, — говорит он мягко. — Ты провел со мной целую ночь и не обратился обратно — и это в полнолуние-то; мало того, ты меня даже не коснулся без моего разрешения. Я очень ценю это. И я знаю, что ты не можешь спустить себя с тормозов, но что бы ты сделал, если бы было можно? Дыхание Чонгука сбивается, глаза снова почти черные от расплывшегося на всю радужку зрачка. — Я бы поцеловал тебя. — Так поцелуй, — шепчет Тэхён. — Я не сдержусь… — Не сдерживайся. Я не хрустальный, Чонгук. Конечно, с того первого поцелуя были еще — короткие и игривые ни с того ни с сего, просто потому что захотелось; долгие и сладкие на веранде под покровом вечерних сумерек, потому что не хотелось расставаться; робкие и нежные, когда на прогулках им казалось, что их никто не видит… Их объединяло одно — они были трепетными и осторожными; Тэхён знал, что хочет большего, но не хотел торопить события. То, как Чонгук целует его сейчас — это самое большее. Он ахает, когда Чонгук подхватывает его за пояс и притягивает к себе вплотную, так, что для удобства приходится перекинуть ногу через его колени и сесть прямо на его бедра, и их губы наконец встречаются. Этот поцелуй — жадный и нетерпеливый, словно у них только-только выдалась возможность насладиться друг другом после долгой разлуки. Чонгук касается его под рубашкой, широко и беспорядочно, словно никак не может решить, чего коснуться первым, пока Тэхён хватается за его широкие плечи, задыхаясь от одних только прикосновений его горячих ладоней. Они близко друг к другу, близко, невыносимо близко — так, что он явно может почувствовать, как тело Чонгука отзывается на эту близость. Так, что он может почувствовать гулкое биение его сердца и то, как его грудь расширяется с каждым вдохом воздуха, который они делят на двоих. Чонгук целует его под челюстью, выцеловывает его шею, прижимается губами к двум затягивающимся царапинам на плече — в этом действии столько же желания, сколько горячей, душащей нежности. — Я так сильно хочу тебя, — говорит он куда-то в его ключицу хриплым, огрубевшим голосом, и Тэхёна от этих слов пробирает дрожью. — Так сильно, что схожу с ума. Тэхён выгибается в спине под его прикосновениями, цепляясь пальцами за ткань его футболки; Чонгук не останавливается ни на секунду, целуя его плечи, шею, губы, обхватывает пальцами его бедра и прижимает к себе так крепко, что Тэхён давится стоном. Чонгук поднимает на него темные от желания глаза. — Можно? — шепчет он. Тэхён кивает, даже не спрашивая, что именно — ему можно все.

🌒

— Черт ногу сломит, — чертыхается Тэхён, еле как восстанавливая равновесие с помощью руки Чонгука. — Не могу поверить, что ты ходишь этой дорогой каждый день… — Не этой дорогой, — улыбается Чонгук. — Я хожу другой, но там есть овраг, который нужно перепрыгивать, так что… Тэхён вздыхает. — Чувствую себя изнеженным горожанином. — Все в порядке. Ты привыкнешь… наверное. А если не привыкнешь, то я всегда могу носить тебя на руках. — Как слащаво, — хихикает Тэхён. — Прямо как Эдвард? Непонимание на лице Чонгука говорит за него, поэтому Тэхён делает мысленную пометку в списке фильмов для просмотра. На новолуние, когда погода на один день прекращает радовать майскими грозами, Чонгук наконец приглашает его познакомиться с семьей. Три или даже четыре года назад Тэхён знакомился с родителями Джихён: он волновался, конечно, но понимал, что для этого не было причины — он был студентом лучшего университета Тэгу, знал, чего хотел и искренне (тогда еще) любил свою девушку и хотел сделать ее счастливой. Но что теперь? Родители его возлюбленного — не среднестатистические работяги из среднего класса, а ни много ни мало оборотни, кто знает, как им понравиться? Как себя вести, что говорить? Может, есть какой-то особый этикет и правила приличия, о которых он не знает? Он настолько переволновался, что испек лимонный кекс: на данный момент его нес Чонгук, потому что на такой неровной местности Тэхён не мог как следует нести даже свое тело. — Ай. — Он снова спотыкается о торчащую из земли корягу. Чонгук, ловко балансируя кексом на одной руке, помогает ему восстановить равновесие другой. — Теперь предложение понести меня на руках звучит заманчиво. — Еще совсем немного. Но если тебе так хочется, у нас всегда есть путь обратно. — И он, как всегда точно почувствовав его, заверяет: — Не волнуйся, они тебя полюбят. — Ты говоришь так, чтобы меня успокоить. Вот будь я оборотнем, я бы обоснованно с подозрением отнесся к какому-то человеку, который нарушает границы моей территории… — Ты — мой истинный. У нас это очень много значит, поверь. Тэхён смотрит на него мельком, все еще сомневаясь, как вдруг из кустов вылетает что-то крупное, размером с собаку… — О боже, — выдыхает Тэхён, когда резвый буро-коричневый волк (волчонок, если судить по размерам взрослых) оббегает его кругом и осторожно приближается, чтобы обнюхать его. — Эй! — прикрикивает Чонгук. — Инсон, не пугай гостя, тебя так мама воспитывала? Волчонок отпрыгивает на пару метров, все еще настороженно глядя Тэхёну в глаза, и, припав к земле, делает еще несколько осторожных шагов. Можно понять, что это еще совсем ребенок: его холка хоть и доходит Тэхёну до колен, он все равно пушистый и большеглазый, какими бывают щенки помладше. И клычки у него тонкие, не такие внушительные, как у взрослых — наверняка молочные. Чонгук закатывает глаза. — А ну брысь. Волчонок, не смея ослушаться приказа альфы, отходит, скалит жемчужно-белые клыки и тихонько рычит. Чонгук рычит в ответ. Когда волчонок снова пропадает в кустах, Тэхён переводит на Чонгука потрясенный взгляд. — Это?.. — Соседский мальчишка. Наверное, почуял, что человек подошел слишком близко… — Ого. — Тэхён впечатленно вскидывает брови, и они идут дальше. — Сколько ему? — Три. Мелким больше нравится гонять на четырех лапах, чем на двух. Потом, когда они подрастают, то теряют способность обращаться на лету, а потом и вовсе по своему желанию. У меня этих волчат полный дом, так что, пожалуйста, не пугайся. Они не укусят. — Не волнуйся, — улыбается Тэхён. — Я крепкий орешек. Лес становится реже и реже, пока они наконец не выходят на опушку; первое, что бросается Тэхёну в глаза — то, как много вокруг свободного пространства. Он бы мог счесть это за обычную человеческую деревню, но дома в поле зрения размерами с неплохой коттедж, а дороги, засыпанные гравием, шириной с четырехполосную дорогу. Вокруг так свободно, что Тэхён сразу же понимает слова Чонгука о том, что в городе ему слишком тесно. Это не идет ни в какое сравнение с узкими улочками и нависающими со всех сторон стенами и заборами. Набегает еще одна стайка волчат — эти уже поменьше, мохнатые и круглобокие, они окружают Тэхёна со всех сторон и тычутся носами в его ноги, совершенно по-щенячьи мотая хвостиками. Чонгук разводит руками, и Тэхён смеется. — Вот видишь, как они на тебя реагируют. А щенкам обычно больше всего не нравятся незнакомцы. Тэхён чувствует себя… в своей тарелке. Волчат во всем поселении оказывается много, и все подбегают ближе — кто-то остается на расстоянии, рассматривая его круглыми любопытными глазами, а кто-то тычется носом ему в ноги и обнюхивает его с громким пыхтением. Один из них легонько тянет Тэхёна за штанину, и вместо того, чтобы отругать его, Чонгук только тихонько рыкает — Тэхён понимает, что они просто еще не разбирают человеческой речи. Дети постарше — те, что в человеческой форме, — наблюдают из-за ограждений своих домов, ровно как и взрослые: кто-то просто смотрит на него, кто-то подходит ближе и здоровается. — Чонгук-а, — кричит какая-то рослая женщина, широко улыбаясь. — Неужто наконец привел свою пару? Какой красавец. Волчата у вас будут — загляденье… Тэхён кланяется в ответ, неловко улыбаясь и чувствуя, как теплеют щеки. Чонгук выглядит ровно таким же смущенным, как и он сам. Дом у семьи Чонгука такой же внушительный, как и все остальные в округе: сложенный из камня и бревен, наполовину спрятанный в линии деревьев; во дворике стоит поленница, беседка, окруженная цветочными клумбами, и развешено сохнущее постельное белье. Тэхён делает глубокий вдох, когда они останавливаются у тщательно выметенной дорожки к дому. — Не нервничай, — напоминает ему Чонгук. — Ты им уже нравишься, а они тебя даже еще не видели. Тем хуже: значит, ему нужно было оправдать ожидания, которые уже построили на его счет… Тэхён берет его за руку и крепко ее стискивает, пытаясь ободрить себя, а потом делает решительный шаг вперед. И, ну, он был готов к тому, что у Чонгука много братьев и сестер, но когда их встречает целая толпа детей (хватило бы на небольшой класс), он немного теряется. Среди них три девочки, остальные — мальчишки; все рассматривают Тэхёна огромными любопытными глазами и, как им кажется, неслышно перешептываются. Одна из девочек шепчет другой на ухо: «какой красивый!», и Тэхён невольно заливается краской. Все они разные — разного возраста и, очевидно, разного вторичного пола: Тэхён не совсем понимает, как ему удается отличать альф от бет и бет от омег, но факт остается фактом. И все в чем-то похожи: Тэхён нет-нет, но видит в каждом знакомые черты: цвет и разрез глаз, крупный нос с высокой переносицей, мягкий изгиб бровей, улыбку… Они наперебой здороваются, и Тэхён кланяется в ответ. Он честно старается запомнить все имена и, спасибо учительской практике, неплохо в этом преуспевает. Мама Чонгука, улыбчивая невысокая женщина, тут же заключает его в объятья, которые ощущаются так по домашнему, что он сначала теряется. — Наконец Чонгук-и созрел, чтобы показать тебя нам, — говорит она мягко. — Рада наконец познакомиться. Тэхён с улыбкой наблюдает за тем, как дети, пререкаясь и подталкивая друг друга локтями, помогают накрывать на стол в беседке; вся эта суета и перепалки тоже кажутся ему такими уютными и домашними, смотрел бы и смотрел. На вид они совершенно не отличаются от обычных человеческих детей — только вот порыкивают друг на друга, переругиваясь, а младшие то и дело норовят вцепиться старшеньким зубами куда-нибудь в плечо. В принципе, Тэхён привык, ничего такого, чего бы он уже не видел в своих средних классах. Ну, за исключением того, что в школе под ногами не крутились волчата, то и дело шумно нюхающие его штаны и глядящие на него снизу вверх огромными щенячьими глазами. — Лучше не гладь, — предупредил его Чонгук. — Им очень нравится хватать за пальцы. И да, как он и думал, это совершенно не похоже на тот ужин, на котором Джихён знакомила его с родителями: никаких вежливых разговоров за бокалом вина и каким-нибудь изысканным блюдом, нервной слабости в коленках и мыслей о том, поскорее бы это все закончилось. Это… шумно. Это: «Ай! Мам, Мину опять меня укусил! Кто-нибудь, вытащите его из-под стола, пока он не откусил кому-нибудь ногу». Или: «Кто-нибудь видел мой телефон? Если я опять найду его в чьих-нибудь зубах, то буду злиться». Никто не спрашивает его о том, сколько он зарабатывает или как он собирается содержать семью, вместо этого его спрашивают, почему он решил пойти работать учителем, как терпит столько детей и как у него вышло испечь такой прекрасный лимонный кекс. Дети толкаются и шепчутся («он хорошо пахнет для человека»), громко смеются, не стесняясь, кормят вертящихся под ногами волчат едой со стола и без конца кусаются, если им что-то не нравится, пока Тэхён рассказывает маме Чонгука о том, как проходила его учительская практика. — Вону, — говорит Чонгук строго. — А ну прекращай кормить Санвона, пусть превращается, если хочет есть по-человечески. Вону, долговязый бета, тут же кладет руки на стол, подчиняясь приказу от старшего. — Но он жует мои штанины… Мама Чонгука протягивает руки, подхватывая грузного пушистого волчонка под лапы, тот чихает и в следующее мгновение уже оборачивается пухлощеким малышом лет двух, который устраивается на ее коленках поудобнее и тянется к ее тарелке. Тэхён круглыми глазами наблюдает за тем, как Санвон набивает полный рот мяса, соскакивает с ног матери и тут же обращается в прыжке, убегая в дом. — Никак не привыкнешь, да? — спрашивает Чонгук тихо, когда Тэхён провожает довольного волчонка взглядом. Тэхён улыбается. — К такому сложно привыкнуть. — Я в самом деле ожидал, что все будет гораздо хуже, но младшие ведут себя вполне спокойно. Видел бы ты, что было, когда к нам приехал врач из города, они чуть с ума не посходили из-за того, что на территорию заступил человек… Они уже сочли тебя за своего. — Потому что ты уже пахнешь в точности как Чонгук, — замечает мама мягко. — Не думаю, что они понимают, что ты не оборотень. Тэхён встречается растерянным взглядом с Чонгуком. В этом не было ничего удивительного с учётом того, как много времени они проводили вместе, но все же слышать это из чужих уст было странно. Если он пахнет Чонгуком, то перенял ли Чонгук его запах тоже? Странно, но так по-животному заманчиво: Тэхёну эта мысль определенно нравится. Откуда-то сбоку веет ветер, вздымая развешенное белье и обдавая их запахом свежести; все за столом немедленно замирают и принюхиваются, и Чонгук вздыхает. — Ну вот, а говорили, что сегодня весь день будет ясно. — Никогда не верь прогнозам погоды, хён, — ворчит следующий по старшинству альфа, Сынчоль. — Пойдем в дом? — Нет, мы, наверное, уже пойдем, нам нужно увидеться с Юнги, так что… Тэхён все еще тщательно внюхивается в воздух, стараясь понять, как они определили, что грядет непогода, так что не сразу замечает, какими круглыми глазами на них все смотрят. — Оппа, — уточняет Совон. — Ты хочешь сказать, что вы идете к нему за одобрением метки?.. Чонгук ойкает. — Погоди, а мы разве не рассказали? Возможно, кому-то может показаться, что они слишком торопят события — знакомы каких-то три месяца, а встречаются даже меньше одного; кому-то может показаться, что Тэхён слишком бросается в новые отношения и не думает о последствиях. Но Тэхён думал о последствиях столько лет, старался мыслить трезво и думать о том, что если он немного потерпит, то обзаведется семьей, как и полагается. Все лучшие решения он принимал в пылу момента, слету: расстаться с девушкой, переехать в другой город, согласиться встречаться с этим альфой… Он был влюблен в Чонгука, он доверял ему и себе, и этого было достаточно, чтобы согласиться на метку. Когда они идут к дому вожака, взявшись за руки, уже начинает темнеть; Тэхён немного беспокоится о том, не стемнеет ли окончательно, когда они будут идти обратно, но чего ему бояться в лесу, идя бок о бок с оборотнем? — Не могу поверить, что ты не предупредил их заранее, — качает Тэхён головой. — Я думал, для вас это очень важно. Чонгук заливается краской. — Важно. Я просто переволновался. Тэхён улыбается. Он понимает, потому что сам волновался не меньше. Боже, ему же тоже нужно рассказать родителям о том, что он собирается связать свою жизнь, ни много ни мало, с оборотнем… — Сокджин-хён передает, что ему жаль, что он не смог с тобой встретиться, — говорит Чонгук. — Они с отцом в отъезде, приедут только к его свадьбе, тогда и познакомитесь. — Ого. Волчья свадьба? — Ничего интересного, — качает головой Чонгук. — Куча родни, слезливые речи и обязательный показ позорных детских фоток. — Все как у людей, — заключает Тэхён. — Жду не дождусь посмотреть. Чонгук смотрит на него выразительно. — Серьезно, хён. Куча родни. Раз в двадцать больше, чем сегодня, ужасно шумно и целая стайка волчат. — Мне понравились волчата, — возражает Тэхён. Напоследок он все-таки погладил Мину — тот благосклонно подставил ему большую лобастую голову и оставил его со всеми пальцами. Было странно наблюдать за тем, как волчата меняли форму буквально на лету, и он так и не привык к тому, что под столом его лодыжки то и дело кто-то облизывал, но это был всего лишь вопрос времени. Они останавливаются около небольшого бревенчатого домика — гораздо меньше тех, что он до сих пор видел; наверное, в нем жила не такая большая семья. Чонгук, заметно нервничая, глубоко выдыхает и стискивает его пальцы. — Нервничаешь? — спрашивает Тэхён. — Есть причина? Он мотает головой. — Нет. Нет, но это же вожак, так что… Вожак определенно не выглядит так, чтобы волноваться, представ перед ним: он невысокий и худощавый, хоть и довольно плечистый; он поднимает на них взгляд снизу вверх, пока сидит на полу за починкой стула, щурит темные глаза и… Ах. — О, — говорит он, усмехаясь. — Рад наконец встретиться с вами лицом к лицу. Он альфа — это сразу понятно (по чему? по запаху или эффекту присутствия?), но Тэхён бы в жизни не подумал, что образ волка может так сильно отличаться от человеческого. — Волком вы помассивнее, — не выдерживает он. Альфа — Юнги, — запрокидывает голову назад и от души смеется. — Не поспоришь. — Он поднимается на ноги, отряхивая руки от древесной стружки, и окидывает Тэхёна оценивающим взглядом. — Не думал, что увижу вас еще раз. Любой другой бы после этого хорошенько подумал, стоит ли соваться к оборотням. — Ну, я крепкий орешек, — пожимает Тэхён плечами. — Меня таким не напугаешь. — Не подумайте, что я вас запугиваю, но… Мы можем быть опасны для людей. Некоторые почему-то думают, что волки — те же собаки, только побольше. Мы не ручные животные, вам правда стоит быть осторожнее. — Хён, — бормочет Чонгук. Юнги пожимает плечами. — Кто-то должен был это сказать. Это похвально, если вы решитесь войти в стаю, но вы должны помнить, что для человека это не безопасно. Тэхён понимает. И он определенно готов принять риски, если в конечном итоге получит Чонгука. — Я буду осторожен, — обещает он. Вожак улыбается и протягивает ему широкую мозолистую ладонь. — Тогда добро пожаловать в стаю.

🌔

С приходом нового рабочего дня снова — кто бы мог подумать! — идет дождь. Во время свободного промежутка между уроками Тэхён стоит у окна и всматривается в мутную пелену холодной мороси; все дела переделаны, рабочий стол трижды приведен в порядок, доска вымыта дочиста, кофе выпит. Он чувствует себя таким взбудораженным, словно вместо стакана кофе из автомата опрокинул в себя ложку чистого кофеина — нет никакого желания даже сесть и отдохнуть после трех уроков подряд. Стоит пятница, что значит, что свадьба старшего брата Чонгука, Сокджина, уже завтра; стоило бы разобраться со всеми бумажными делами заранее, чтобы освободиться от дел на понедельник, а еще спросить бы у Чонгука, что принято дарить на свадьбы у оборотней… — Мистер Ким, — окликает его завуч. — Вас ищет какой-то мужчина, отец одного из учеников, наверное. Он ждет в учительской, вы сами придете или пригласить его сюда? Тэхён вздрагивает и оборачивается. Отец одного из учеников? С ним еще ни разу не разговаривали напрямую: на родительские собрания он не ходил, потому что ни нареканий, ни предложений у него не было, да и недовольных результатами своего ребенка пока не находилось. А что если… что если это как-то связано с теми слухами (которые оказались почти правдой) — если кого-то не устроило, что учитель позволил себе отношения с мужчиной?.. Он мысленно настраивает себя на неприятный разговор, собирая в кулак все свое хладнокровие, и улыбается. — Попросите его прийти сюда, пожалуйста. Не хочу мешать другим учителям. Возможно, некоторые вещи им лучше не слышать. Завуч кивает и удаляется, пока Тэхён для верности вытирает доску еще раз, чтобы успокоить нервозную дрожь в ладонях. В тот раз, когда Тэхён сказал директору, что уйдет, если найдутся недовольные, то по большей части он блефовал: правда ли он готов уйти? Он так прикипел к рабочему коллективу и к своим ученикам, да и просто ли будет найти себе работу в этом маленьком городке, где всего две школы?.. — Здравствуйте! Дверь открывается, впуская высокого широкоплечего мужчину. Он выглядит довольно молодым для того, чтобы быть отцом ребенка из средней школы, но Тэхён не берется судить. — Добрый день. — Тэхён легонько кланяется. — Вы меня искали? Я могу вам чем-то помочь? Он дружелюбно улыбается — непохоже, что он пришел за разборками. Тэхён чует что-то смутно знакомое: то ли в запахе, то ли в чертах лица… — Я пришел поговорить с вами. — И Тэхён замирает, потому что из-за полных губ мелькают длинные клыки. — О Чонгуке. Ну, и о вас, наверное. — Ох, вы?.. — Сокджин, очень приятно. — Он кланяется. По тому, как он себя держит, сразу понятно, что он альфа. — Рад наконец с вами познакомиться. С плеч Тэхёна как будто сваливается груз. Теперь схожесть между ним и Чонгуком была очевидной как во внешности — та же форма глаз и линия носа, — так и в запахе. Но все же: есть ли какая-то веская причина, по которой старший брат Чонгука решил прийти к нему на работу для разговора? Может, это связано со вчерашним?.. — Мне сказали, что вы отец моего ученика. Я готовился к худшему. — Пришлось соврать, чтобы меня пустили, — улыбается Сокджин. — Просто это единственное место, где я могу с вами встретиться и не вызвать никаких подозрений со стороны Чонгука. Тэхён прищуривается. Он думал, что это касается подступающей свадьбы, но теперь… — А есть что-то, что ему не следует знать? — Нет, я бы сказал… Лучше вам узнать об этом первым, чтобы вы сами решили, что делать с этой информацией. — Звучит очень подозрительно. — Тэхён вздыхает и указывает ему на школьные стулья. — Присаживайтесь, если хотите. Сокджин прислоняется бедром к одной из парт, скрещивает руки на груди и смотрит на него пристальным волчьим взглядом; Тэхён, как и всегда, стойко выдерживает зрительный контакт до конца. — Вы не замечаете ничего необычного за собой в последнее время? — Необычного? — Тэхён вскидывает брови. — Какого рода? — Изменение восприятия? Обострившееся обоняние? Клыки не удлиняются? Тэхён замирает. Черт. Кто-то сказал это вслух. — Вы имеете в виду… — Когда я вошел, вы сразу втянули носом воздух. Чисто волчьи повадки: анализировать запах еще до того, как успеешь увидеть того, кто к тебе приближается. Тэхён опускает глаза на мыски своих туфель. — Я… я думал, это просто привычка. Подцепил у Чонгука. Сокджин поднимает бровь. — Привычка? Глупое оправдание, конечно. Тэхён всегда замечал за Чонгуком такое — то, что он полагался на свое обоняние ничуть не меньше, чем на зрение или слух: постоянно замирал, принюхиваясь к воздуху, оборачивался к прохожим еще до того, как они выходили из-за угла, мог точно определить, когда надвигался дождь, а когда день обещал быть солнечным. Сначала Тэхён просто пытался почуять то же, что чуял и он — конечно, его слабое человеческое обоняние не было способно на такое. Сначала. Он начал понимать, что грозы пахли озоном и металлом, мокрой пылью и электричеством, как проводка. Он начал чувствовать запахи желания, заинтересованности, удивления, радости и гнева — сложные и настолько многокомпонентные, что описать их чем-то близким к человеческому пониманию было почти невозможно. Ему пришлось поставить фильтры на все краны, потому что вода невыносимо воняла ржавыми трубами, а еще с утроенным рвением оттирать постоянно вырастающую на плитке плесень. Люди для него пахли кофе, сигаретами, химическими отдушками мыла и шампуня, кожей и потом. Чонгук пах лесом, сухой древесиной, черноземом, смородиновыми листьями. Сокджин, стоящий перед ним, пахнет недоверием. — Хорошо, не совсем привычка, — сдается он. — Да, у меня обострилось обоняние. На что вы намекаете? — От вас пахнет волком, Тэхён-ши. Вожак попросил меня проверить, не показалось ли ему, но… Я и сам это чувствую. Несильно, но все же ощутимо. — Я провожу столько времени с Чонгуком, может… — Поверьте, его запах я уж точно отличил бы. — Тогда что это? Хотите сказать, он обратил меня? Укусил, например? Сокджин качает головой. — Это невозможно. Я бы сказал… я бы сказал, в вас это было изначально. Может, под какими-то факторами это просто вышло наружу, и… — Сокджин разводит руками и трет переносицу, очевидно смущенный ситуацией. — Я слышал, что такое случается. Что оборотень может подавить своего волка, загнать его так глубоко, что он просто уснет; может подавить все инстинкты и зависимость от лунного цикла, и в итоге никогда не обращаться… Таких людей больше, чем кажется, и чаще всего они полукровки, так что… Тэхён смотрит на него широко распахнутыми глазами. — Я рос с отчимом. Мама никогда не рассказывала про моего биологического отца. Сокджин улыбается. — Я полагаю, вам предстоит долгий разговор, так? Тэхён опускается на учительский стул, все еще переваривая информацию. Он рос в городе — маленькая квартирка, упакованные в бетон и асфальт улочки, разгуляться негде; никакой свободы, все время сначала в школе, потом в университете, а потом и на практике в поисках работы. А теперь, стоило ему высвободиться из оков токсичных отношений и переехать в этот крохотный городок, он впервые, наверное, ощутил настоящую свободу, предоставленный самому себе. Ближе к природе, ближе к лесу, ближе к волкам. Может, Чонгук разбудил в нем его животное нутро, а может, он сам спустил его с поводка. Значит, их запечатление все же обоюдное? Тогда совершенно неудивительно, что Тэхёна к нему так тянет… — Вы думаете, я смогу обратиться? Сокджин вскидывает брови. — А вы хотите? — Очень, — отвечает Тэхён честно. — Я не знаю. — Он улыбается. — Я впервые с таким сталкиваюсь, так что вам, кажется, остается только пробовать.

🌕

И Тэхён пробует. На следующее полнолуние, когда он снова настаивает на том, чтобы остаться в городе, клыки царапают нижнюю губу, а кожу жжет и покалывает от того, как хочется ее сбросить. Может, он и сомневался в том, сможет ли обратиться, но волк внутри него, наконец вышедший из спячки, был в этом уверен. Об этом знал и Чонгук, но ничего не говорил, предпочитая наблюдать. Круглобокая желтая луна выплывает из-за облаков, заглядывает в его незашторенные окна и манит к себе так сильно, что каждая мышца в теле Тэхёна отзывается на этот зов дрожью и сладким предвкушением. Тэхён колеблется. Пальцы впиваются в дверной косяк до побелевших костяшек, пока он, затаив дыхание, слушает: то, что говорит ему лес, то, как громко бьется собственное сердце, то как волки в лесу притихли, нетерпеливо перебирая лапами. Они ждут его. Лес ждет его. Ему страшно: насколько сильно все изменится, если он наконец выпустит свою животную сущность наружу? Пути назад уже не будет, и это решение изменит его жизнь навсегда, разделив ее на «до» и «после». Он отпускает себя. Стягивает рубашку и выходит на крыльцо, давая луне взглянуть на себя. Чуть дальше, у опушки, стоит его желтоглазый волк: он ждет, Тэхён может почуять его нетерпеливое предвкушение. Тэхён бросается вперед, оборачиваясь шерстью наружу, и травы касаются уже волчьи лапы. Он в несколько прыжков пересекает задний двор, настигая своего желтоглазого волка — тот счастливо скалится во весь клыкастый рот, а в его глазах рассыпаются звезды. Он прижимается к его теплому боку на мгновение, зарывается носом в густую шерсть; Чонгук клацает зубами и срывается в чащу леса, приглашая бежать за собой. Прямо как во сне, который снился Тэхёну — нет, который снился его выходящему из спячки волку. Даже если все и изменится, то разве не в этом счастье — идти на поводу у минутных необдуманных решений, не задумываясь о том, к каким последствиям они могут привести?

🌖

— Ты первый. По традиции омега должен сделать это первым… ну, или бета. Не думаю, что есть существенная разница. Тэхён подбирается чуть ближе, подкладывает под локоть подушку, чтобы было удобнее, и смотрит на него с любопытством. — Типа, альфа должен закрепить метку? Поставить ее последним? — Что-то типа того. — А если в паре омега и омега? Или бета и омега? Стой, а им вообще нужно ставить друг другу метку? Она сработает? А если два альфы? Чонгук вздыхает и трет лицо. — Боже мой, хён, не нагружай меня мыслительными процессами… Я думаю, это формальность. При желании можно договориться. — То есть, если я захочу, чтобы ты поставил ее первым, то?.. — А ты хочешь? — Нет, но просто теоретически… Чонгук смотрит на него смеющимися глазами — Тэхён просто обожает, когда он так делает, потому что вокруг его глаз расплываются смешливые морщинки, которые так и хочется зацеловать. Еще совсем рано, поэтому они даже не выбирались из постели, так что Чонгук в общем мягкий, взъерошенный и очень целовательный. — Может, ты просто струсил? — Ты берешь меня на слабо? — возмущается Тэхён, хватает его за шею в лучших традициях реслинга и притягивает к себе. Они немного возятся в смятых простынях, пока Тэхёну наконец не открывается лучший доступ к его шее. Он с несколько секунд смотрит на уязвимый участок над ключицей, там, где шея переходит в плечо, трогает еще длинные с полнолуния клыки языком, но в конце концов просто чмокает его в шею и отстраняется. — Я не могу, — вздыхает Тэхён и сразу же чувствует вспышку тревоги, отдавшуюся от Чонгука. — Нет, не в том смысле. Я не могу так… без ведома родителей. Надо все-таки сначала рассказать им, а потом уже ставить метку. — Оу. — От Чонгука мигом веет облегчением. Столько времени прошло, а он до сих пор не верит в то, что Тэхён от него никуда не денется. — Ты хочешь подождать, пока они приедут? Я не против, мы не обязаны делать это сегодня. Тэхён пожимает плечами. Теперь он лежит на Чонгуке; ноги весьма неудобным образом оплетены покрывалом после их шуточной борьбы, но голая грудь Чонгука прижимается к его, и ему это очень нравится. — Нет, я не хочу ждать. Просто… нужно поставить их в известность. Может, позвонить им? — Сейчас восемь утра, воскресенье, — вскидывает бровь Чонгук. — Не хочешь подождать хотя бы до полудня? Тэхён мотает головой. Мама всегда была ранней пташкой, и хоть вываливать на нее такую информацию с утра пораньше и правда было не очень хорошей идеей, ему хотелось разделаться с этим побыстрее и наконец получить эту метку. Он сам виноват, что тянул так долго. Он тянется к телефону, перекатываясь на бок, набирает номер мамы и ждет с замиранием сердца. Нет, может действительно стоит подождать, пока они не приедут с визитом, а то рассказывать о таком по телефону — совсем не дело… — Сынок? Почему так рано звонишь, ничего не случилось? Тэхён делает глубокий вздох. — Нет, извини, что так рано… Ты не занята? Я хотел просто поговорить. — Ох, конечно, не занята. — Ее голос смягчается, и Тэхён чувствует себя еще более виноватым, что не рассказал все раньше. — Поговорить о чем? — О… об отце. — О? Я могу передать ему телефон, если хочешь. У тебя точно ничего не случилось? — Нет, мам. Я про биологического отца. Воцаряется долгая подозрительная тишина; Тэхён ловит взгляд Чонгука и немного успокаивается. — А что такое? Почему тебя это вдруг заинтересовало? Само собой, Тэхён не раз спрашивал о том, кем был его настоящий отец и почему он бросил его еще в таком раннем возрасте; мама говорила, что ему пришлось уйти, всячески избегала этой темы и увиливала от ответов. Наверняка она знала о том, кем был его отец на самом деле. — Наверное, я не рассказывал тебе, но около города, в котором я теперь живу, располагается целая община оборотней, — начинает он издалека. — Не рассказывал. — Я встретил одного парня, мама. Его зовут Чонгук, он оборотень, альфа, и так вышло, что я его истинный. — О боже. — Да, а еще удивительным образом оказалось, что и во мне были зачатки оборотня, так что это запечатление имело смысл. — О боже. — Согласен. Недавно я заметил, что начинаю немного меняться, и… оказывается, я бета. Просто слишком долго это подавлял, сам того не зная. Так что, я полагаю, я оборотень и у меня есть истинный. Долгая, долгая тишина, а потом сдавленое: — Ты уверен? — Мама, я буквально обращался. Так что да, уверен. — Я не… — Ее голос звучит так, словно она вот-вот заплачет, и Тэхён жмурится, ощущая себя худшим сыном на свете. — Я знала, кем был твой отец, но думала, раз ты полукровка, то все обойдется… Ты же ни разу не обращался за всю свою жизнь! Боже мой, Тэхён-а, ну зачем ты уехал?.. — Но тут я счастлив, — бормочет Тэхён. — Правда, мама, очень счастлив. Ничего не поменялось — я все еще работаю и могу приезжать в Тэгу, чтобы навещать вас… Мы были бы очень рады, если бы вы тоже навестили нас как-нибудь. Ты бы познакомилась с моим альфой. С моей стаей тоже. — О боже, — повторяет мама шокированно. — Тэхён, а… дети? Тэхён бросает на Чонгука неловкий взгляд. — Мам, я бета, а не омега, так что… — Да я же не спрашиваю о том, сможешь ли ты родить, Иисусе… Ты ведь все еще можешь иметь детей с женщиной, подумай об этом. Тэхён мрачнеет. — Мам, мой альфа рядом и слышит каждое твое слово. И кто сказал, что я вообще хочу детей? Я учитель, я на них уже на всю жизнь насмотрелся. Они молчат какое-то время, пока Чонгук рассеянно играется с пальцами его свободной руки. — Ты счастлив? — спрашивает она наконец тихо-тихо. — Мне это не очень нравится, но что я могу поделать… Самое главное, чтобы ты был счастлив. — Да, мама. — Он крепко стискивает пальцы Чонгука в своих. — Очень счастлив. Я наконец чувствую, что я нашел свое место. Мама вздыхает. — Тогда хорошо. Мне нужно немного времени, чтобы все это осознать, но… как-нибудь я приеду. И познакомлюсь с твоей… э-э, стаей. — Точно, мам. Я звонил, чтобы предупредить, что мы собираемся обменяться метками, вот и… — Метками! — ахает она. Да, с какой-то информацией, может быть, стоило и повременить. Когда Тэхён наконец сбрасывает звонок, убедив маму, что это обдуманное решение и ничего страшного в этом нет, Чонгук смотрит на него, выжидающе вскинув бровь. — Непохоже, что она обрадовалась. — Она не обрадовалась и тогда, когда я сказал ей, что расторг помолвку и собираюсь уезжать непонятно куда. Ей, кажется, не нравятся все мои удачные решения. А теперь иди-ка сюда, разберемся уже с этим. Чонгук смеется, притягивает его к себе ближе и запрокидывает голову набок, обнажая шею. Тэхён примеряется, целует еще раз сладко пахнущую альфой кожу, и наконец выпускает клыки.