Селенофобия

Предвкушение горит где-то в лодыжках, горячее и вибрирующее, и не дает ему спокойно усидеть на месте, как бы он ни старался не привлекать к себе лишнего внимания таких же встречающих, как и он сам. На самом деле, людей на платформе не так уж и много — воскресенье, а тем более утро, да и в город наверняка мало кто возвращается. На скамейке чуть поодаль спит какой-то мужчина (Чонгук подозревает, что он вообще вряд ли кого-то ждет), на другом конце платформы стоит группка сонных подростков. В общем, все — как сонные мухи, и только у одного Чонгука энергии хоть отбавляй. Он встает, перекатывается с носков на пятки, проходится с одного края платформы на другой, рассматривает себя в застекленной двери (его волосы все еще выглядят причесанными? клыки не слишком бросаются в глаза? нет ли следов зубной пасты на подбородке?) и просто изнывает. Табло показывает, что поезд будет с минуты на минуту, и Чонгук сам это чувствует: Тэхён все ближе и ближе, постепенно заполняет его нутро своим присутствием, Чонгук будто может почувствовать его запах… На этот раз полнолуние было даже более мучительным, чем в прошлый. Ночью он, само собой, опять впал в бессознательно-инстинктивно-животное состояние, из-за чего абсолютно ничего не запомнил, но пришел в себя с неплохой такой укушенной раной прямо на боку. Судя по всему — успел с кем-то погрызться (с кем? это останется тайной), что для него нетипично. А днем… ну, лучше бы он не помнил, что происходит и днем, когда луна еще не взошла и он еще не обратился, потому что за образы, которые он рисовал у себя в голове, заперевшись в комнате, ему до сих пор было стыдно. Теперь, когда Тэхён уже не был для него эфемерным недостижимым образом, на который можно не только полюбоваться с расстояния, эти образы стали только ярче и реалистичнее. Чонгук может услышать вибрацию рельс, отдаленный стук колес и запах железа и топлива, может почувствовать наводняющие его чужие эмоции… Он замирает, пока предвкушение мигом сменяется тревогой — Тэхёну почему-то очень грустно. Это не та грусть, легкая и светлая, которая иногда нападала на него вечерами — она тяжелая. Разочарованная. Густая, как нефть, наверняка сидящая так глубоко, что просто так и не достанешь… Когда Тэхён выходит, когда их глаза встречаются, грусть слегка разбавляется облегчением — Чонгук понятия не имеет, почему, но у него не остается работающих клеток мозга, чтобы это обдумать. Тэхён слегка ему улыбается. — Привет, Чонгук. Чонгуку хочется выть каждый раз, когда Тэхён улыбается, тем более — ему. Он тут же отбирает у Тэхёна багаж в виде одной сумки и, даже не успев обдумать то, что просится на язык, выпаливает: — Тебе грустно? Я это чувствую. Тэхён отводит взгляд и пожимает плечами. — Грустно. Зайдем по пути за пирожными? Чонгук кивает, не задавая вопросов и не вторгаясь в чужое личное пространство — если Тэхёну будет нужно, он сам расскажет. От него пахнет женщиной: не настолько сильно, как если бы он провел с ней ночь, но все равно ощутимо; волк внутри тихонько взрыкивает от ревности, но Чонгук напоминает себе, что не имеет права ревновать. Правда, всякие неприятные мысли все равно заполоняют его голову: а что, если он оставил в Тэгу невесту? Если она разбирается со своими делами, чтобы потом переехать к нему? Если он и грустит из-за того, что ему пришлось расстаться с ней? Для своего же спокойствия Чонгук убеждает себя, что Тэхён просто сидел рядом с женщиной в поезде, вот и все. На дворе для воскресенья ещё раннее утро, а поэтому прохожих совсем нет, машин — тем более. Да и погода в кои-то веки выдалась истинно мартовской, с неверным весенним солнцем и холодным, пахнущим мокрой землей воздухом. По пути они зашли в только-только открывшуюся пекарню, чтобы взять свежих медовых пирожных (терпкий запах меда и облака сливочного крема: желудок Чонгука недовольно урчит, напоминая о том, что он не завтракал). — Как прошло полнолуние? — спрашивает Тэхён мирно, когда они неспешно идут по пустой улице. Чонгук жуёт губу. Нет, всей правды ему лучше не знать. — Нормально. Как обычно. — Да ну? — Тэхен вскидывает бровь. — А как обычно проходят полнолуния? — Материться можно? — Нежелательно. — Тогда нехорошо. Я не знаю, как тебе это описать, чтобы это было социально приемлемо, хён. Гон как гон. Я превратился в животное и гонял по лесу, пока мои ровесники предавались дикому животному… — Я понял, — фыркает Тэхен. — Звучит ужасно весело. А долго у тебя будут такие клыки? Чонгук невольно сжимает губы, чтобы спрятать клыки. От Тэхёна он не чувствует ничего негативного — он не считает его клыки чем-то странным или пугающим, а просто интересуется, но чувствовать такое внимание к своим клыкам все равно как-то неловко. — Нет. День или два, это скоро пройдет… — Постой, ты что, стесняешься их? — улыбается Тэхён. — Да брось. Это впечатляюще. — Впечатляюще? — переспрашивает Чонгук с сомнением. — Еще как. Сам тот факт, что буквально вчера ты обращался животным, а теперь стоишь передо мной, как ни в чем не бывало — это впечатляюще. Знать то, что Тэхён не считает и его животную сущность (со всем, что к ней прилагается) чем-то странным или пугающим — очень успокаивает. Дорога занимает всего ничего даже медленным прогулочным шагом, и вскоре они останавливаются у каменной дорожки к дому. Тэхён кивает на свою запертую дверь. — Зайдешь? Чонгук прослеживает его взгляд и сводит брови к переносице. Зайти сразу же после полнолуния, когда ему все еще некомфортно в замкнутом пространстве, а тем более — когда в нем все еще сильны все его варварские хищнические инстинкты? Ну уж нет. — Нет, спасибо. Тэхён уже приглашал его зайти к себе. Под самыми разными предлогами — переждать дождь, на чашку чая, угостить ужином, потому что наготовил слишком много на одного; очевидно, что он делал это из вежливости, но у Чонгука все равно никак не хватало духу заступить на его личную территорию, в этот самый маленький светлый мирок. — Пожалуйста? — пробует Тэхён. — Я брал столько пирожных не на одного. Можем посидеть за чашкой кофе или чая… тебе вот что больше нравится? Чонгук теряется. — Чай… — Отлично! У меня есть чудесный белый чай, прямиком из Китая привез. — Хён, но… — Серьезно, Чонгук. Ты встретил меня с поезда и дотащил мои вещи, а теперь пойдешь обратно два километра по лесу? Я настаиваю. Чонгук чувствует, как щеки покалывает от прилившей к щекам крови. Может, Тэхён и правда просит из чистой вежливости, а может, дело в чем-то другом. Тэхён улыбается, но эта густая горькая грусть все еще никуда не делась — может, Чонгук хоть как-то сможет ее скрасить? — Для меня это пустяки… — Скажи, если тебе просто некомфортно рядом со мной, в этом нет ничего такого. — Это не так! — возражает Чонгук и заливается краской еще гуще. — Понимаешь, у нас принято, что приглашение к себе — это не просто проявление вежливости, а… — У Тэхёна очень живописно глаза лезут на лоб, потому он поспешно добавляет: — Нет, я не про это! Просто твой дом — это твоя территория. Наши на свою территорию чужаков не пускают, так что… — Но ты же не чужак, — улыбается Тэхён. — Ты же мой альфа, или что-то изменилось с последнего раза, как мы разговаривали? У Чонгука слегка перехватывает дыхание. И опять хочется выть. — Так теперь я твой альфа? — Полагаю, что так. Чонгук покрепче перехватывает его сумку и без слов направляется ко входной двери. Маленький светлый мирок встречает его запахами книжных страниц, кондиционера для белья, зеленого чая, химической клубничной отдушки, мыла, старой древесины, риса, специй. Запахом Тэхёна. Чонгук, конечно, успел к нему привыкнуть, но это ведь — логово его истинного, само собой, оно пропахло им так сильно, что Чонгук окружен со всех сторон и обезоружен. Тэхён усаживает его за маленький столик на такой же маленькой кухоньке, пока заваривает чай. Он на этой кухне выглядит настолько по-свойски, насколько это вообще возможно, словно сразу же был вписан в интерьер; пробивающееся через кроны елей солнце заливает кухню через окно (он все же повесил белые льняные занавески, но оставил их незадернутыми), очерчивает его широкие плечи, высвечивает черные кудри в какой-то теплый каштановый цвет… Чонгук, поймав себя на откровенном любовании, поспешно отворачивается. Само собой, даже на косметический ремонт у Тэхёна не было времени, поэтому половицы все еще старые и скрипят, а кухонный кафель местами побит, но каким-то невероятным образом ему удалось заставить это бедствие выглядеть уютным парой растений в горшках, цветастыми прихватками и баночками со специями. Может, кухня выглядит уютно только благодаря ему, такой вариант Чонгук тоже допускает. Тэхён ставит перед ним фарфоровую кружку, упоительно пахнущую чаем, и выкладывает в корзинку медовые пирожные, опускаясь на стул напротив. Он улыбается; его эмоции заполняются привычным теплым, мягким удовлетворением, и грусть уходит на задний план. Кажется, такая рутина его успокаивает (Чонгуку хочется верить, что и он сыграл в этом какую-то роль). — Ты мой первый гость, — замечает Тэхён, обхватывая кружку длинными пальцами. — Ну, в этом доме. Пока тут был только сантехник. — Оу. — Чонгук опускает взгляд в свою кружку. — Ну… это лестно, наверное. Тэхён приподнимает бровь. — Не знаю, мало ли что это значит по вашим обычаям. Вдруг домой приводят только суженого, а у меня уже какой-то сантехник побывал… Чонгук не знает, что это значит, и стоит ему смущаться или нет, так что на всякий случай смущается. — Нет… у нас таких обычаев нет. — Хм. — Тэхён рассеянно болтает серебряной ложечкой в своем чае, хотя не добавлял туда сахар. — В таком случае… Если бы я был, ну, оборотнем. Если бы наша истинность была бы обычной, то как бы все произошло? Ты все так же следил бы за мной? Чонгук старается не слишком зацикливаться на том, что он сказал «наша истинность», не «твоя». — Нет. Нет, я ходил за тобой, потому что просто не решался подойти и хотел убедиться, что ты будешь в безопасности. — Ого. А я-то думал, это какое-то традиционное у вас ухаживание. — Нет… — А как бы ты ухаживал за мной? Чонгук теперь совсем осознанно смущается и делает долгий-долгий глоток, чтобы потянуть время, как если бы Тэхён забыл бы о вопросе и спросил бы что-нибудь другое. Но Тэхён так и смотрит на него с любопытством, и ему приходится ответить. — У нас нет ухаживаний как таковых, — говорит он осторожно. — Потому что когда происходит запечатление, никого покорять уже не требуется. — Нет, ну так не интересно. Никаких древних волчьих ритуалов? — Нет, ритуалы есть! Например, после того, как мы признаём друг в друге пару, нужно представиться вожаку стаи, чтобы он одобрил союз. Потом знакомятся с семьей, и если все хорошо, то потом ставится метка. Метка — это прямо как обручальное кольцо. Можно даже не заключать брак, потому что метка сама по себе значит очень много. Тэхён опускает глаза и водит пальцем по краю своей кружки. — Нужно еще признать друг в друге пару? — Да. — Чонгук делает еще один глоток, чтобы оттянуть ответ и скрыть свое дико покрасневшее лицо. — Нужно повязаться. В полнолуние. Теперь смущается и Тэхён — он не подает виду, но Чонгук все равно это чувствует. — Оу. А что если этого не сделать? — Ну, я бы сказал… это не то чтобы осознанный выбор. В полнолуние волк сам решает, что да как, но если действительно воспротивиться его желаниям, да и вообще притяжению в целом, то в какой-то момент связь начнет угасать. Тэхён задумчиво смотрит куда-то за его плечо, словно серьезно осмысливая эту мысль как перспективную. Чонгук, если честно, не может его винить. Он уже думает встать, поблагодарить за чай и по-быстрому смыться, как Тэхён поднимается из-за стола и предлагает: — Я так и не позавтракал. Хочешь остаться, пока я что-нибудь приготовлю?

🌘

Как-то незаметно Чонгук обнаружил, что он в доме Тэхёна теперь частый гость. Тем более — желанный. Это не он себе надумал, оно было очевидно по тому, что чувствовал Тэхён. Например, вот провожает его Чонгук после работы, как всегда, и Тэхён предлагает зайти под каким-нибудь предлогом — и всегда ожидает его ответа с явной загорающейся внутри надеждой. Ну, а кто Чонгук такой, чтобы ему отказать? Эти предлоги всегда разные, и временами Чонгук отказывает (ну же, разве не странно, что он каждый вечер ужинает не дома?), но чем дальше, тем сложнее ему это удается. Тэхён спрашивает: «зайдешь?», придумывает какую-нибудь причину, по которой ему необходимо видеть Чонгука у себя дома, и смотрит с этой спрятанной глубоко внутри надеждой. У Чонгука не остается выбора. Временами они просто ужинают, временами, когда выдаются редкие дни без дождя, они выносят на веранду стол и пьют чай, прислушиваясь к шуму леса. Иногда, когда Тэхён приходит особенно уставшим (и с особенно толстыми кипами тетрадок), Чонгук вызывается помочь ему. Ничего сложного — сверить тесты по готовым ключам или просто занести оценки в электронный журнал, но Тэхён каждый раз смотрит на него с такой благодарностью, что сердце у Чонгука готово из груди выпрыгнуть. А в одно утро (выдается суббота, поэтому с утра у него никакой работы нет), он просыпается от лихорадочного беспокойства. Казалось бы, на дворе не полнолуние и никаких оснований для такого нет, а поэтому становится еще тревожнее. Чонгук подскакивает с кровати, путаясь в простынях, игнорирует встревоженное «ты чего» от Джису и несется вниз, по пути натягивая толстовку. — Солнце мое, — говорит мама с кухни, заставляя его тут же остановиться. — Ты чего так рано вскочил? Куда-то опаздываешь? Чонгук перекатывается с пяток на носки и растирает плечи руками: — Я… мам, мне кажется, с Тэхёном что-то случилось. Я к нему. — Ах. — Она улыбается, вытирает руки полотенцем и подходит к нему. — Внутри все как будто горит, да? И на месте не сидится? — Да, — хмурится Чонгук. — А ты откуда знаешь? — Тэхён заболел, солнце. Я так всегда себя чувствую, когда кто-то из волчат ложится с простудой… Чонгук опускает глаза. Заболел? Тогда неудивительно, почему ему так тревожно. А серьезно ли? Вдруг ему прямо сейчас нужна помощь?.. — Спасибо, тогда я… я пойду, а то вдруг… — Не торопись. Ну, сначала хотя бы умойся. — Мама чуть морщится. — А потом поможешь мне разделать утку для бульона, пойдет? — А если что-то серьезное? — Будь что-то серьезное, поверь, ты бы почувствовал. Чонгук чуть успокаивается — это ведь мама, она знает, что говорит. Он приводит себя в порядок (но опять забывает причесаться, Тэхёну ведь наверняка будет плевать на его волосы, верно?), а потом спускается на кухню, чтоб помочь маме с готовкой. Он кладет в рюкзак небольшой горшочек с еще горячим бульоном из утки, баночку домашнего джема из лесных ягод (сами собирали, между прочим); потом нужно будет забежать в аптеку и взять каких-нибудь витаминов… Чем ближе он подходит к дому Тэхёна, тем явственнее чувствует его разбитость. Боже, мама действительно чувствует все это каждый раз, когда кто-то из волчат болеет? Быть родителем — определенно то еще испытание. Чонгук осторожно стучится в дверь, слышит тихое «незаперто» и закатывает глаза. Серьезно? Он ложится спать с незапертой дверью? А что если воры проберутся или кто еще похуже… — Хён? — спрашивает Чонгук осторожно. — У тебя все в порядке? Он проходит внутрь, минует узкий коридорчик и осторожно заглядывает в спальню. Тэхён лежит, укрывшись одеялом с головой; как только Чонгук заходит, осторожно прикрывая за собой дверь, он бубнит: — Чонгук. Не стоило тебе приходить, я приболел. — Ага. — Чонгук ставит рюкзак на пол и оглядывается. — Я поэтому и пришел. В этой комнате он раньше не был, но она от остальных мало чем отличается: изножье кровати застелено стеганым пледом, окна занавешены белыми легкими шторами, на прикроватной тумбочке лежат четыре книги стопкой. Тэхён неохотно выглядывает из-под одеяла и смотрит на него. Его черные кудри очаровательнейшим образом растрепаны (у него, в отличие от Чонгука, есть на это уважительная причина), и выглядит он как нахохлившийся воробушек. Чудо. — Не подходи ближе, заразишься. Что значит — поэтому и пришел? — Зараза к заразе не липнет, — фыркает Чонгук. — Я почувствовал, хён. Тэхён отводит глаза и снова зачем-то прячется под одеяло. — Точно… — Ты нормально себя чувствуешь? — Отлично, — доносится глухое из-под одеяла. — Небольшой жар, мне бы пару дней отлежаться, и все будет прекрасно… Чонгук садится на кресло, подтягивает к себе рюкзак и осторожно вытаскивает оттуда принесенное добро. — Мама передала немного утиного бульона. Он прямо как куриный по вкусу, вообще не отличишь. И я взял немного витаминов. И баночку джема, не знаю, ешь ли ты такое, но лишним точно не будет. Чонгук чувствует тепло. Не свое (но и свое тоже, конечно). Тэхён снова одним глазком выглядывает из-под одеяла и смотрит на него с любопытством. — Твоя мама знает обо мне? Чонгук пожимает плечом. — Знает. Вся моя стая знает, истинных у нас прятать не положено. Особенно таких, это же особенный случай. Ее забота о тебе вполне естественна. — Ого… — Тэхён улыбается. — Это что я, получается, ее своеобразный волчий зять? Чонгук возмущенно округляет глаза и так и чувствует, как заливается густым румянцем. — Чушь какая. Ты уже пил лекарства? Тэхён вздыхает и снова прячется под одеяла. Чонгук убеждается, что для завтрака у Тэхёна вообще нет аппетита, а поэтому оставляет его поспать еще. Теплый горшочек — на столешницу, чтобы остыл, баночку джема — в шкаф. Чонгук старается не греметь, но на кухне у Тэхёна вообще не развернуться — он только и надеется, что Тэхён спит достаточно крепко. На улице моросит дождик, но очень свежо, а поэтому он открывает окна везде, кроме спальни, чтобы дом проветрился. Он рядом со своим истинным — это его чуть успокоило, но нервная взбудораженность никуда не делась, поэтому на месте усидеть не получается. Чонгук бродит взад-вперед от нечего делать, а потом поднимается на второй этаж. Он совсем необжитый: даже в коридоре стоят коробки, а повсюду расставлены ведра и старые кастрюли, потому что крыша нещадно течет. Ну, а это как раз в компетенции Чонгука: он находит в кладовке лестницу и лезет на чердак. Как и ожидалось, крыша совсем прохудилась, а стропила давно прогнулись: стоило бы поменять кровлю, да и балки перекрытия, чего уж там. Чонгук заделывает протечки всяким хламом, найденным на чердаке — судя по всему, Тэхён сюда даже не поднимался. Оно и к лучшему, тут черт ногу сломит… Когда результат Чонгука устраивает, — на первое время пойдет, но все равно нужно вызывать кровельщика, — он отправляется бродить дальше. Он смазывает все скрипящие петли машинным маслом из маслёнки, которую тоже отыскал посреди завалов на чердаке, чинит отваливающиеся от стен розетки и покрепче прикручивает дверцу старого кухонного шкафа… Когда делать уже нечего, он возвращается в спальню. Тэхён все еще крепко спит, и Чонгук не может не остановиться, чтобы на него полюбоваться. Черные кудри разметались по подушке, руки сложены под головой, длинные ресницы трепещут. Его все еще лихорадит, если судить по раскрасневшимся щекам и взмокшим вискам, но он все равно прекрасен. Чонгук вдруг понимает, что это наверняка тоже жутко — Миён упоминала что-то про наблюдение за сном и какого-то Эдмунда… или Эдварда… Он отводит глаза, хотя очень не хочется, и хватает верхнюю книгу со стопки, опускаясь в кресло. Чонгуку не нравится читать. Ну, может и понравилось бы, если бы у него хватало на это терпения и усидчивости, да и книги ему попадались не то чтобы очень интересные. Но эта книга оказывается той еще мутью — как бы Чонгук ни пытался заставить себя прочитать ее, он не понимает ни одной строчки. Ну, это неудивительно, понимает он, только взглянув на обложку. Это какое-то пособие для учителей средней школы; как Тэхён может читать это добровольно? Вторая книжка в стопке — что-то очень задумчиво-психологическое (судя по карандашным меткам на каждой странице, Тэхён ее читал очень вдумчиво). Третья — какая-то научная фантастика. Удивительно, но Чонгук втягивается — ему хоть ничего не понятно (он перескакивает целые абзацы), но все равно очень интересно. Чонгук все равно может почувствовать, как дыхание Тэхёна чуть сбивается со спокойного медленного, как он легонько сдвигается, шелестя простынями. Поэтому он поднимает взгляд от книги ровно в тот момент, как Тэхён сонно приоткрывает один глаз и смотрит на него. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Чонгук тихо, откладывая книгу. — Может, воды? — Нет, спасибо. — Тэхён садится, зачесывает пальцами волосы назад и чуть морщится. — Мне бы зубы почистить. Чонгук с готовностью вскакивает. — Я помогу. — Чонгук, это просто небольшой жар. Я все еще могу ходить сам. Чонгук прищуривается, но все же внимательно присматривает за ним — и когда он выходит в ванную, и когда направляется на кухню, чтобы выпить лекарства. Чонгук усаживает его за стол, снова подогревает бульон и ставит чайник, и Тэхён все это время наблюдает за ним. Опознать его чувства у Чонгука не получается — слишком сложное и человеческое. Тэхён подсказывает ему, где достать чайную заварку, помогает ему разлить чай… Чонгука как ударяет, когда он понимает, что вот оно. Он стоит на кухне Тэхёна, в его мирке и в его личном пространстве. Да, может быть, и не совсем в том смысле, в каком ему хотелось бы, но все же… Он воображает себе, что это их обычный обед, может быть, потом они сядут и посмотрят телевизор, или что там делают обычные люди… — Как ты себя чувствуешь? Тэхён без особого энтузиазма делает глоток горячего бульона и пожимает плечами. — Сносно. Не волнуйся. Чонгук тщательно прислушивается к его чувствам, перебирает их вдоль и поперек, чтобы понять, как он себя чувствует. Тэхён, кажется, это замечает. — Каково это? — А? — Каково чувствовать меня? Чонгук смотрит на него с удивлением. Он и сам не знает, каково это и как это можно описать; Тэхён, как истинный учитель, пытается вытянуть из него то, что он думает. — Как себя, — отвечает он осторожно. — Временами я даже не могу отделить твои чувства от своих, и это немного меня путает… — Ого. — Тэхён чуть улыбается, подпирает щеку кулаком и смотрит куда-то за окно. — Даже представить не могу. — Это как когда… — Чонгук делает широкий неопределенный жест, — как когда ты просыпаешься от сна, такого реалистичного, что твой мозг спутал его с реальностью, и до сих пор чувствуешь то, что чувствовал в этом сне… Ты до сих пор расстроен или радуешься, но для этого совершенно нет причины, и это очень сбивает с толку. Как-то так. Но сегодня я очень ясно почувствовал, что с тобой что-то неладно. Так что это, скорее, какой-то охранительный инстинкт. Тэхён смотрит на него, и Чонгук опять же не может понять, что он чувствует. Его собственные эмоции совершенно незамысловатые и бесхитростные: он чувствует радость, грусть, удивление, тоску, ничего сложного и непонятного. Может, у всех людей такой широкий эмоциональный диапазон, который Чонгуку познавать и познавать, а может, это только Тэхён такой. — Спасибо, — говорит Тэхён мягко. Чонгук чувствует вполне себе простой трепет. — За что? — За то, что пришел. Да и вообще за все. Когда я болел, мама всегда приезжала и окружала меня заботой, а в этом городе я совершенно чужой. Не знаю, что бы я без тебя делал. Чонгук чувствует себя нужным. Не важно в качестве кого, это чувство для него очень ново и очень ему нравится. — Ты… — Чонгук прокашливается и отводит глаза. — Кхм, тебе налить еще чаю? Тэхён возвращается в постель, ставит перед изножьем стул и кладет на него ноутбук. Чонгук снова устраивается в кресле. — Хочешь что-нибудь посмотреть? — спрашивает Тэхён. — Не знаю. Наверное. — А что тебе нравится? Чонгук некомфортно ерзает. Ну вот, теперь Тэхён точно подумал, что он дикарь какой-то, даже фильмы не смотрит… Сестры вон постоянно смотрят какие-то сериалы, как же они там назывались?.. — Я не знаю, — все же признается он честно. — Я ничего не смотрел. — Прямо вообще ничего? — уточняет Тэхён с удивлением. — Ну, я… не знаю, я смотрю что-то краем глаза, когда семья сидит за телевизором… А полностью да, ничего. Тэхён вскидывает брови и снова поворачивается к своему ноутбуку. — Ну, тогда давай что-нибудь из классики… Классикой оказывается какое-то полнометражное аниме — ужасно цветастое и ужасно непонятное; Чонгук сначала постоянно отвлекается, не в состоянии сосредоточиться на сюжете, но вскоре не может оторвать напряженного взгляда от экрана. Он совершенно не понимает, что происходит на экране, но это, тем не менее, совершенно его завораживает. (конечно, не настолько, чтобы не кидать время от времени украдкой взгляды на Тэхёна, который, как оказалось, тоже иногда смотрит на него в ответ) Дождь все еще уютно постукивает по подоконникам и крыше, постепенно начинает темнеть, и Тэхён включает настольную лампу, освещающую спальню мягким, приглушенным светом. Как только аниме кончается (на хорошей, но все равно какой-то тоскливой ноте), Тэхён поворачивается к нему, чтобы поинтересоваться, как ему. Чонгук говорит, что ему понравилось, и тогда Тэхён замечает, что им стоит как-нибудь посмотреть еще что-то. Чонгуку стоит больших усилий не выдать, как сильно эти слова его взволновали. А потом они ужинают. Чонгук готовит на двоих легкий ужин (недостаточно, чтобы усмирить его волчий аппетит, но он перебьется), достает ароматный ягодный джем к чаю и ставит чайник; лес, начинающийся через сто метров от кухонного окна, кажется ему очень далеким. — Чонгук, — говорит Тэхён мягко, когда они заканчивают с ужином. — А тебя дома не потеряют? Чонгук пожимает плечами. — Да нет. Они наверняка знают, что я с тобой, так что… — Чонгук вдруг понимает, с каким намерением это было сказано, он ведь и правда достаточно у него задержался. — Ох. Точно. Да, мне уже лучше уйти… я зайду с утра, хорошо? Домой он точно не вернется, потому что сама мысль о том, чтобы уйти, заставляет его чувствовать тревогу — мало ли, вдруг за ночь что-то случится, а его не будет рядом. Тем не менее, он может остаться на веранде, когда Тэхён уснет, не так уж там и плохо… Чонгук поднимается, но стоит ему только подойти к двери, Тэхён его окликает. — Чонгук? Ты же не собираешься возвращаться домой, я правильно понял? — Нет, — отвечает Чонгук честно. — Я просто не смогу. — И что бы ты делал всю ночь? — Не знаю, тусовался бы у тебя во дворике, наверное. Тэхён качает головой. — Тогда оставайся, можешь занять диван в гостиной. Дать тебе что-нибудь из одежды? И в моменты подобно этим — будь то молчаливый просмотр фильма в полутьме, полной звуков дыхания и стука дождя, или ужин на двоих в этой маленькой теплой кухоньке, или подготовка ко сну, когда Чонгук сидит, укутанный в одежду Тэхёна, в его одеяло и в его запах, — очень просто забыться. Из его головы легко вылетает то, кто они друг другу и в какой ситуации оказались, сменяясь сладкими грезами. Про то, что они вместе, про то, что Чонгук вот-вот может встать с этого нового, пахнущего магазином и искусственной кожей дивана и улечься в нагретые смятые простыни рядом с Тэхёном и… За всю ночь Чонгук почти не смыкает глаз.

🌓

Начало весны всегда было сезоном, бедным на мясо. Сезон охоты на оленя уже прошел, на птицу — еще не начался, поэтому приходилось перебиваться оставшимися с зимы запасами и разной мелкой дичью. Конечно, не было проблем с тем, чтобы выйти в город и зайти в любой магазин, но мясо было дорогим, невкусным и противно пахло. И, конечно, охота была не просто способом найти пропитание: это была традиция. Традиционно в охоте участвовали все самые быстрые, сильные и выносливые (с прошлого года в состав охотников вошел и Чонгук, чем он очень гордился), все вперемешку — альфы, омеги и беты. Во главе обычно стояли те, кто умели превращаться по своему желанию и сохраняли человеческий рассудок: они загоняли добычу в волчьем обличье и гнали ее на остальных охотников. Чонгук обычно держался сзади, наблюдал и учился — молодой ведь совсем. Но это была охота, и до следующего сезона было чуть больше месяца, а пока Чонгук наравне с еще парочкой младших ставил ловушки на кролика. — Принюхайся. Найти тропу не так и сложно, как только ты вникнешь в запах леса, а потом это будет происходить инстинктивно. Вону ведет носом по воздуху, прикрывает глаза, но вскоре выдает: — Да я, блин, понятия не имею, как пахнут кролики. Я их никогда не нюхал. Чонгук закатывает глаза. — Тебе необязательно нюхать кроликов, твои инстинкты сами это понимают. Давай, заткнись и занимайся делом. Вону несильно бьет его в плечо, но все же закрывает глаза и чуть хмурится; Чонгук знает это состояние, когда каждый звук обостряется, а воздух вдруг обретает такую гамму запахов, что разложить их все почти невозможно. — Я не могу, — ноет он. — Пока ты стоишь тут и воняешь своим человеком. Чонгук показывает ему ножны с коротким ножичком, висящие у него на поясе — он использовал его, чтобы резать леску и стругать тонкие веточки. — Больно у тебя язык длинный. Хочешь, укорочу? Вону фыркает. — Какой чувствительный. Но я тебе честно говорю, я его запах уже наизусть знаю, как будто это я с ним встречаюсь. Чонгук, нахохлившись, поправляет пояс и тщательно отводит взгляд. — Я с ним не встречаюсь, — бормочет он. — Да ну? — Вону вскидывает бровь. — Ты у него каждый день зависаешь, а один раз вообще с ночевкой остался. Что это по-твоему такое? — Люди могут просто общаться просто так, без каких-то романтических намерений, если ты не знал. — Люди-то могут. А ты — оборотень, и он твой истинный. — Да плевать, от меня тут ничего не зависит. Вону смотрит на него, а потом чешет нос и смотрит куда-то вбок. — Но отношения же требуют участия обоих. Да что Вону вообще может понимать? Он бета, ему семнадцать, он не знает, как работают взаимоотношения даже у оборотней, что говорить о людях. Чонгук внезапно чувствует себя очень несчастным. — Нет отношений, Вону. У людей все совершенно по-другому: если они не захотят отношений, то старайся-не старайся, ничего сделать не сможешь… Все. Хватит болтать, всю живность распугаем. Ищи кроличью тропу, иначе я притащу в качестве добычи тебя. — Он не хочет? Ты сам спросил? — Нет, — отвечает Чонгук настороженно. Но это очевидно. Чонгук за Тэхёном просто увязался, как собачонка, которую имели неосторожность один раз погладить, а тот теперь ничего не говорит из жалости, у Тэхёна в Тэгу осталась невеста, которая вот-вот собирается к нему переехать, и Чонгуку придется проглотить все, что он чувствует… — Господи, вот вроде взрослый, а проблемы решать так и не научился… Возьми и спроси, язык тебе на что? Чонгук рыкает на него, чтобы прекращал болтать, и Вону вскидывает руки в сдающемся жесте. Все, все вокруг советуют «просто поговорить», словно это решение всех проблем, но так ли это просто? Вот поговорит он. Спросит: хён, ты не против завести со мной отношения? А Тэхён скажет: отношения с тобой? Ты волк, а я человек, я тебя боюсь, держись-ка от меня подальше, у меня есть девушка и ребенок, так что… Он такого, конечно, не скажет — он же Тэхён, так что он завернет это в красивую конфетную обертку «мы слишком разные» и преподнесет повежливее, попытавшись не ранить, но какая разница, если под оберткой все равно окажется одно разочарование. Лучше не спрашивать и просто быть благодарным за то, что Тэхён позволяет ему быть рядом как преданному псу, которого рука не поднимается выставить за порог. Вону всю дорогу благоразумно молчит. Всю добычу — даже если это жалкие четыре кролика, которых удалось поймать в силки, — по традиции несут напрямик к вожаку, чтобы распределил между семьями: ему лучше знать, кому нужнее. — Сегодня только четыре, — говорит Чонгук извиняющимся тоном. — Должно быть, люди спугнули всю живность. Но мы поставили силки, завтра с утра Вону их проверит. Вону, почтительно притихший перед вожаком, кидает на него полный паники взгляд: сегодня у него ушло полчаса, чтобы найти одну кроличью тропу, а они понаставили штук десять ловушек, расположение каждой из которых он, конечно же, не запомнил. — Ничего. — Вожак, Юнги, откладывает топор, которым он колол дрова, и утирает лоб. — Четыре — уже что-то. Воздух теплеет, так что совсем скоро выйдем на охоту… Чонгук широко улыбается. — Поскорее бы. — Ты не думаешь обращаться? — спрашивает Юнги. Юнги ниже него, телосложением не такой крепкий, да и вообще на классического альфу не похож — максимум на бету. Но как волк он просто огромный, а исходящая от него сила и авторитет не оставляют выбора, кроме как подчиниться. Волк внутри Чонгука от такого внимания со стороны вожака просто в восторге. — Нет, я… Я же не умею обращаться по желанию. И контролировать себя тоже не умею. Юнги пожимает плечами. — Этому можно научиться, нам бы не помешал еще один волк на охоту… Тем более, ты быстрый. Это было бы большим преимуществом. Будь у Чонгука хвост, он бы им завилял. Правда, прежде чем он успевает что-нибудь ответить, вожак кивает Вону: — Отнеси одного кролика матери, одного семье Джинсу, двух — Сонам, их омега вот-вот готова разродиться… Вону сверкает улыбкой — внимание вожака его тоже смущает. — Хорошо! Он взваливает добычу на плечо и кидает взгляд на Чонгука, вскинув бровь; Чонгук уже собирается идти за ним, но Юнги его останавливает. — Останься на пару слов. Ничего негативного со стороны вожака он не чует, но все равно становится как-то неуютно. Вону, подняв брови, быстренько смывается, и они остаются наедине. Юнги прислоняет топор к поленнице и хватает бутылку воды, садясь прямо на землю. Он смотрит на Чонгука снизу вверх, но это все равно заставляет его стушеваться и немедленно отвести взгляд. — Как дела с твоим… истинным? Черт. Как будто других тем для разговора нет. — Никак, — бормочет он. — Правда? — Юнги хмурится. — Он еще не признал в тебе свою пару? Чонгук неловко чешет в затылке. Для того, чтобы признать друг в друге пару, нужно было повязаться в волчьем обличье, что в их случае было невозможным из-за а) повязаться они физически не могут; б) Тэхён в принципе не захочет признавать в нем свою пару. Рано или поздно ему бы пришлось поговорить об этом с вожаком, сказать, что судя по всему ему придется отказаться от истинного и он останется одиночкой… — Я же волк, а он человек, — говорит он тихо. — Да, но… Ах, вот куда ты ведешь. Ты же понимаешь, что вся эта вещь с тем, что нужно повязаться — чистая формальность? Типа, главное, чтобы он разрешил тебе поставить метку, а остальное — уже ерунда. Волку спариваться с человеком… боже упаси. Чонгук густо краснеет. — Да, но я не это имел в виду! В смысле — он человек, разве наши законы позволяют создавать пару с людьми? Я думал, впускать человека в стаю запрещено. Юнги опускает голову и вздыхает. — Видишь ли… старейшины и правда против. Где такое видано, чтобы человек жил среди волков? А с другой стороны — запечатление сделало свое дело, а природе лучше знать, что правильно, а что неправильно. Я вожак, и решения принимаю я, так что если ты все же его пометишь — мы его примем. Чонгук смотрит на него, не в силах ничего сказать. Он накручивал себя по многим поводам, но часть него волновалась и за то, что они будут делать, если все же окажутся вместе — как-никак, они живут в совершенно разных мирах. И хоть все же Тэхён ни за что не согласится бросить свою жизнь и свой мир ради него, знать об этом было… успокаивающе. Его вожак, его Альфа, одобрил бы их союз. — Я не… я не думаю, что у меня что-то выйдет, — шепчет он, — но спасибо тебе. Спасибо. Юнги смотрит на него темными-темными глазами и слегка улыбается.

🌔

Никто дома уже не просыпается, когда посреди ночи Чонгук подрывается с постели, запутавшийся в одеялах и остатках сна, и пытается вникнуть в необъяснимую тревогу. Тэхёну часто не спится. Часто снятся кошмары: его что-то сильно тревожит. Чонгук обычно чувствует его страх, его смятение или беспокойство, и волк внутри к нему так и рвется. Тем более, полнолуние совсем, совсем близко — оно вытянуло ему клыки и пробудило в нем все животные инстинкты, так что он совсем не может сопротивляться притяжению. Он быстро одевается и неслышно выскальзывает из дома. Должно быть, сейчас раннее-раннее утро — то время, когда ночная темнота только начинает рассеиваться и видимость ненамного улучшается, где-то четыре часа или пять… В окнах Тэхёна горит свет, и Чонгук предусмотрительно прячется за деревом. Хочется постучаться, спросить: что случилось? хочешь выговориться? Может быть, посидеть с ним за чашкой чая или теплого молока, убедиться, что он уснет и его ничего не тревожит… Тэхён открывает входную дверь и выходит на веранду, на его плечах висит плед. Чонгук не может разглядеть его лицо как следует — он стоит прямо напротив света из прихожей, но на всякий случай прячется поглубже. Но ведь Тэхён уже знает, что Чонгук ходит к его дому, когда ему (им обоим) не спится, может, все-таки… — Чонгук? — зовет Тэхён тихо. Волк рвется: "да, да, это я!". А рациональная (или не совсем) часть все же находит повод встревожиться: он ведь так и не узнал, как Тэхён относится к этому и не нарушает ли это его личное пространство. Ладно, к черту. Он осторожно выходит на освещенную полянку у дома, подходит ближе; Тэхён улыбается, и плечи Чонгука опускаются от облегчения. — Пойдем, — говорит Тэхён. — Холодно. Чонгук этого даже не заметил, хотя первая трава подернута морозцем, а он как всегда вышел в одной кофте. Тэхён молча распахивает все окна, наполняя дом запахом раннего утра — сплошь сырая земля и ранняя нежная зелень, — меняет плед на теплый шерстяной кардиган и, взяв Чонгука за предплечье (кожа под плотной тканью толстовки будто пылает), ведет его на кухню. — Будешь какао? — спрашивает Тэхён, доставая с верхней полки жестяную банку, и, чуть погодя, добавляет: — Спасибо, что починил дверцу шкафчика. Никак руки не доходили. Чонгук пожимает плечами. — Пустяки. Мне просто молока, если можно. Тэхён оборачивается, вскинув бровь и улыбаясь уголком губ. — Молока? Я думал, ты волк, а не котенок. Чонгук вспыхивает румянцем. — Нет, это… скоро полнолуние, я и так как на иголках. Кофеин меня просто размажет, тем более кофеин с сахаром. — О. — Тэхён поднимает брови и снова отворачивается, включая газ на плите и ставя на нее маленькую кастрюльку. — Буду знать. Расскажи мне что-нибудь. Как прошел день? От него снова веет темной, липкой грустью — ему приснилось что-то плохое? или наоборот, от этого ему так плохо спится? Для Чонгука все еще слишком сложно, слишком по-человечески, поэтому он берет за обязанность хотя бы отвлечь его от этого, раз уж он пришел и раз уж Тэхён пригласил его к себе. — Мы помогали моему старшему брату строить дом. У него в июне свадьба и он совсем скоро переезжает. Не знаю, как я к этому отношусь, потому что я остаюсь за старшего сына в семье — вроде классно и новые привилегии, а с другой стороны еще больше ответственности и некому будет ныть… Но мне нравится его омега и, в принципе, мысль о том, что у меня скоро появятся племянники — дети самые милые, когда еще волчата и не умеют обращаться в людей. Правда, если меня заставят за ними следить, я с ума сойду, мне уже хватает. Но да, так вот, сегодня — уже вчера, — мы закончили со строительством пристройки. Тэхён ставит на стол две кружки — для Чонгука теплое молоко, для себя — оглушительно пахнущее шоколадом какао, садится напротив и подпирает щеку кулаком, глядя на него с интересом. — Кто это — мы? — Моя стая, — поясняет Чонгук. — Традиционно если кто-то женится и решает отделиться от отчего дома, то мы всей стаей помогаем с постройкой дома, обустройством, переездом, да и вообще по первой поре. Первенцев тоже всей стаей нянчат. Тэхён вскидывает брови. — Ого. Вы как будто одна огромная семья. — Так и есть. С одной стороны хорошо, с другой стороны вообще никакой возможности побыть одному, никакого, как вы говорите, личного пространства, все решается за тебя… Тэхён улыбается, опуская глаза на свое какао. Грусть постепенно отходит, пряча липкие щупальца. — А я — единственный ребенок в семье. И поверь, тоже никакого личного пространства. Если ребенок один, то родители отыгрываются на нем по полной… Мне вот всегда хотелось родиться в большой семье. — О боже, — стонет Чонгук. — Как тебе мысль стоять по часу у ванной с утра, когда их в доме, на секундочку, четыре? Или драться за право поиграть в приставку? Честное слово, это битвы не на жизнь, а на смерть. А если хочется посидеть в тишине, то дома это решительно невозможно. — Звучит ужасно весело. — Вот если ты как-нибудь побываешь у меня дома, то поймешь, что… И он замолкает, потому что это прозвучало как-то странно и с подтекстом. Тэхён, к несчастью, этот самый подтекст улавливает. — Побываю у тебя дома? Чтобы познакомиться с твоей семьей? Чонгук сглатывает. И почему он не думает, прежде чем говорить? — Нет, я… я не это имел в виду… — Но для этого, насколько я помню, сначала нужно, чтобы вожак одобрил наш союз, так? Думаешь, одобрит? Ну вот, он теперь и дразнится. Чонгук прячет лицо в руках. — Он сказал мне, что если ты согласишься принять метку, то он примет тебя в стаю, — бормочет он глухо. — И пожалуйста, не шути так. Хотя бы… не сейчас, мой волк шуток не понимает. Тэхён мигом становится серьезным, и они молчат еще минуту или даже больше. Похоже, что пришло время встать, пожелать спокойных снов и уйти — как-никак, Тэхёну через пару часов на работу вставать. — Чонгук? — говорит Тэхён. — Я помню, что ты говорил про то, что истинность — это не влюбленность, но… Ты испытываешь ко мне что-то… романтического характера? О боже. Тэхён что, покраснел? У Чонгука немного спирает дыхание, пока он смотрит на него с раскрытым ртом и не знает, что ответить на такой прямой вопрос. Ладно, к черту. — Да, — выдыхает он, и Тэхён отводит глаза. — Ого. — Я думал, это довольно очевидно, — смеется Чонгук нервно. — Да, очевидно, если честно. Но я был не уверен, потому что на мне впервые кто-то запечатлелся, мало ли, какая в этом специфика… — Тэхён неловко трет в затылке, но все же улыбается ему. И Чонгук решает тоже пойти напролом. — Скажи мне честно: у меня есть шансы? Тэхён смотрит на него внимательно. — Есть, — говорит он просто, и у Чонгука кончается воздух в легких. — Ох. Я… спасибо? Тэхён смеется. — Да не за что? В тебя сложно не влюбиться, Чонгук. И тогда Чонгук, как будто ему этого было мало, продолжает цепочку откровений, слишком взволнованный, чтобы остановиться и подумать головой. — Можно еще один вопрос? Когда ты… когда ты вернулся из Тэгу, от тебя пахло женщиной. Это же?.. — Это моя невеста, — говорит Тэхён, и эта черная тоска пробивается обратно. — Бывшая. У нас, если тебе интересно, ничего не было, моя мама с чего-то организовала нам встречу, и мне пришлось пойти. Лучше бы и не спрашивал. У Тэхёна и правда есть невеста в Тэгу, пусть и бывшая, она бросила его, а он до сих пор мучается от любви к ней и поэтому пытается заменить ее Чонгуком… — Чонгук, — говорит Тэхён тихо. — Что такое? — Почему бывшая? — Потому что я расторг помолвку. Я был с ней несчастен, если тебе интересно. — Мне жаль, — бормочет Чонгук, потому что это единственное, что приходит ему на ум. В его голове теперь сплошная мешанина: он и сам не понимает, что чувствует, что говорить о том, чтобы разобрать чувства Тэхёна. — Правда? — вскидывает брови Тэхён. — Нет, неправда. Ну, мне жаль, что ты был несчастен, но иначе ты бы не переехал сюда, так? — Получается, так. — И я надеюсь, что здесь, — со мной, хочет сказать Чонгук, — ты будешь счастлив. Так что нет, мне не жаль. Тэхён улыбается. Он не смотрит на Чонгука, опустив взгляд на свою руку, в которой он держит кружку, подпирает голову кулаком и выглядит немного потерянным — но он все же улыбается. Чонгук ворошит свои собственные чувства, откидывая их в стороны, чтобы добраться до того, что чувствует Тэхён: как он и ожидал, это слишком сложно для его понимания, слишком многокомпонентно. Грусть, что самое главное, отступила и оставила место теплу. Так что Чонгук все же поднимается из-за стола. — Спасибо, что пригласил. Тебе бы стоило попытаться заснуть, у тебя еще есть… два часа? — Да, наверное… Ты прав. Можешь остаться до утра, если хочешь. Тебе же тоже к восьми на работу? Мы могли бы выйти вместе… И заснуть вместе (Чонгук бы все равно не смог), а потом проснуться, позавтракать и пойти на работу, как будто они живут вместе, как будто они пара. Но полнолуние через четыре дня, и Чонгук все еще очень сомневается в своей выдержке, так что он качает головой. — Извини, я не могу, но спасибо за предложение. Спокойной ночи, я предполагаю? — Спокойной. — Тэхён улыбается и встает, чтобы проводить его: за окнами уже светает, и он не уверен, что сможет уснуть вообще. — Кстати… что будем делать с полнолунием? Я мог бы опять съездить в Тэгу. Тайно, чтобы мама не узнала и опять не попыталась свести меня с бывшей. Полнолуние выпадало прямо на середину учебной недели, и Чонгук действительно ценит то, что он готов взять отгул, чтобы он мог остаться со стаей. А еще он ничего не может с собой поделать: он ревнует. — Не стоит. Я сам: поймаю попутку и высажусь где-нибудь южнее, а потом вернусь, как все кончится. Тэхён усмехается. — Встретить тебя?

🌖

— Волчонок! — Миён широко улыбается, сверкая белыми зубами. — Надо же, а я думала, больше тебя не увижу. Думала, тебе выписали запрет на приближение или типа такого… Чонгук недоуменно хмурится. — Что еще за запрет? Миён машет своим подружкам, чтобы шли без нее — те смотрят сначала на нее, а потом на Чонгука круглыми глазами, — и падает на скамейку рядом с ним, сверкая острыми коленками, показавшимися из-под сползших гольфов. — Не бери в голову. Так что? Опять мистера Кима выслеживаешь? Школьный двор заливает предзакатное солнце; у учеников только-только закончились последние уроки, так что вокруг сплошной гам, буйство запахов и звуков, а еще все проходящие мимо пялятся то на Миён, то на его желтые глаза, которые он решил больше не прятать за очками — на Чонгука все это немного давило, но не критично. — Не выслеживаю, — говорит Чонгук важно. — Вообще-то, я пришел к тебе за советом. — Вот это да, — фыркает она. — Никогда бы не подумала, что стану советчицей для оборотня… Внимательно тебя слушаю. Чонгук глубоко вздыхает, утирает ладони о штаны и выпаливает: — Как люди обычно ухаживают друг за другом? Я поискал в интернете и результаты были какие-то глупые, а потом попытался посмотреть романтические фильмы и просто не понял саму концепцию — там люди просто влюблялись друг в друга и все, а в моем случае это немножко неактуально… — Стой. — Миён мотает головой. — Погоди-погоди-погоди. Ухаживания? За мистером Кимом? Честное слово, волчонок, чтобы за кем-то ухаживать, нужно сначала с ним познакомиться… А то знаешь, все эти анонимные цветочки и записки может и звучат классно, но это не так. Чонгук скрещивает руки на груди. — Я познакомился с ним. — Правда? — Мы друзья. — Правда? — А еще недавно я признался ему в том, что я влюблен в него, и когда я спросил, есть ли у меня шансы, он сказал, что да. «В тебя сложно не влюбиться, Чонгук», — всплывает у него в голове. Ах, как же много раз он мысленно прокручивал это и едва не умирал от восторга! Чонгук не может сдержаться и довольно жмурится, как кот на солнце. Миён ахает, повторяя в третий раз: — Правда? Это просто чудесно! Да, в таком случае тебе просто необходимо за ним поухаживать. Боже мой, ну и повезло тебе… — Я знаю, — говорит Чонгук все так же довольно. — Но я не просвещен в вашу культуру ухаживания. — А как принято ухаживать у оборотней? — Никак. Мы просто хватаем тех, кто нам нравится, и тащим их в свою берлогу… Он шутливо щелкает клыками, и Миён смеется. — Звучит хорошо, но не стоит. И вообще на фильмы тоже ориентироваться не стоит — это сомнительное руководство… Чонгук чешет в затылке. Он и так это понял: в том фильме, который он посмотрел (ну, наполовину — на большее ему не хватило терпения), главные герои переспали сразу же после знакомства, а потом следовало много задушевных философских разговоров; эстетично, но в качестве инструкции такое себе. — А что тогда? — Слушай меня, — говорит Миён авторитетно. — Первое правило и самое-самое важное: спрашивай разрешения. Нет, вообще первое — уважай его личное пространство, но я надеюсь, что ты это усвоил. Так вот: всегда спрашивай разрешения, если хочешь сделать что-то — даже просто обнять. Фильмы учат нас, что поцеловать кого-то без разрешения, тем более в ссоре, чтобы успокоить — это круто. Но это не круто, это крипово. Никогда так не делай. Чонгук делает мысленную заметку. Надо же, кто бы мог подумать, что человеческие отношения — такое тонкое искусство. — Понял. Что еще? Миён постукивает тонким пальцем по подбородку. — Не будь слишком настойчивым. Ну, думаю, тебе будет проще, потому что если ты почувствуешь, что ему некомфортно, то лучше отступи и не надавливай. — Хорошо. Я так и планировал. — И… ну, будь собой? Звучит так заезженно, но не пытайся строить из себя не пойми кого, чтобы понравиться ему, если хочешь, чтобы он влюбился в тебя, а не в тот образ, который ты выдумал. Чонгук кивает. Он бы все равно не смог притворяться — он и слов-то подобрать не может в присутствии Тэхёна, что тут говорить про какие-то сложные притворщицкие стратегии. — Спасибо. А… что ты можешь сказать про свидания? — Не знаю, я никогда особенно не ходила по свиданиям, — она пожимает плечами. — Но тебе необязательно водить его по дорогим ресторанам, как это принято. Покажи ему, куда ты любишь ходить и что любишь делать — само собой, в разумных пределах. Чонгук задумывается: а что он любит делать? Ну, ему нравится охота, но вряд ли он сможет показать это Тэхёну, потому что это опасно и наверняка стая такого не допустит… Миён мечтательно вздыхает. — Всегда мечтала научить какого-нибудь мальчишку не быть криповым. — Я старше тебя, — напоминает Чонгук. — Никогда не поздно. Черт, слушай, а это значит, что тебе придется бежать из стаи? Типа, ты будешь волком-одиночкой из-за своей запретной любви? Чонгук закатывает глаза. — Мне кажется, тебе нужно смотреть меньше дорам. Она смеется, собирается уже сказать что-то в ответ, как Чонгук вдруг чувствует: запах, теплый и сладкий, окутанный ароматами бумаги, чернил и горьковатого парфюма, усталое удовлетворение, мешающееся с отголосками удивления… Он оборачивается еще до того, как Тэхён окликает его. — Чонгук? Я закончил работу пораньше, не знал, что ты так рано приходишь… Он выглядит просто волшебно в своем легком бежевом плаще; в одной руке у него его черный портфель, в другой — стопка тетрадок на проверку. Чонгук немедленно вскакивает, чтобы забрать их у него из рук, и Миён встает следом, чтобы поклониться. — Добрый вечер, мистер Ким. Ну, мне уже пора, не буду вам мешать. Пока, волчонок! И она, подхватив рюкзак, удаляется так быстро, что Чонгук не успевает даже попрощаться. Тэхён вскидывает брови, поворачиваясь к нему, и беспрекословно отдает ему тетради. — Мне стоит волноваться? Чонгук не может сдержать улыбки. — Не стоит. Пойдем?