Halt

Наступил день отъезда Кристофа. Я ужасно боялась этого дня. Я не знала, что меня ждет в этом месте без него. Я не знала, чем будут наполнены мои дни без постоянного наблюдения за его серьезным лицом за работой. Но хуже всего было то, что я не знала, когда именно он вернется и когда я снова его увижу. Тем более, мне опять придется вернуться в тот подвал. Я не была там уже три дня: оберштурмбанфюрер все так же любезно оставлял меня на ночь в своих апартаментах. И, честно говоря, уж лучше делить с ним мягкую теплую постель, чем спать на твердой лавке в компании грубиянов. Но помимо отъезда Вольфа мои мысли занимала та фотография. Кто эта девушка на ней? Ни одного логического объяснения нашего сходства с ней мне в голову не приходило, а надеяться на очередную встречу с Лизой я даже и не смела. Не думаю, что Кристоф совершит подобную ошибку еще раз. А ведь она уже могла и разузнать хоть что-то о незнакомке с моим лицом. Он не говорил, в какое время покинет лагерь. Сейчас было около часа пополудни. Мы находились в его кабинете, но были не одни. Последние два часа к нему по очереди подходили люди, служащие здесь, отчитываясь о проделанной работе или задавая интересующие их вопросы. Я даже узнала нескольких солдат: тех, кто следил за мной и другими людьми в тот день, когда Вольф оставил меня, а потом прикончил бутылку шнапса, и тех, кто присутствовал при селекции, которую помогал проводить Райнхольд. Вот и сейчас мужчина средних лет, лицо которого мне казалось знакомым, докладывал своему начальнику о потерях в доверенном ему бараке. – После предыдущего пополнения в октябре под моим руководством было сто шестьдесят восемь человек, – продолжал он свой отчет. – Сейчас их осталось девяносто девять, так что вы можете отправить часть прибывших ко мне, места достаточно. – Хорошо, я распоряжусь. Думаю, пятидесяти тебе пока хватит. Детальный отчет, я надеюсь, готов? – Вполне, – согласился немец. Вместо ответа на вопрос он просто открыл черную папку, которую держал все это время в руках, достал несколько листов, скрепленных между собой, и протянул Вольфу. Тот взял их, внимательно читая содержимое. – Как вы могли допустить девятерых 14 f 3? Ни в одном докладе до этого не было подобной цифры, – уже громче спросил он, а его взгляд стал еще строже. Я даже и не поняла, что значат эти цифры и буквы, но, видимо, что-то важное, раз комендант так разволновался. – Что я мог сделать? Чем дольше идет война, тем бесстрашнее становятся эти русские, даже, если понимают, что это бесполезно. А после последних новостей с фронта, некоторые из них вообще… – Это не оправдание, – перебил Вольф. – Если подобное повториться и в этом месяце, я подумаю о том, чтобы снять вашу кандидатуру с этой должности. – Но, Герр Оберштурмбанфюрер! – Вопрос закрыт, – отрезал Кристоф, возвращая взгляд обратно к бумаге. – Но, что касается селекции, вас можно похвалить. По сравнению с другими, ваши заключенные находятся в неплохом состоянии. Надеюсь, это не изменится. Зимой работы станет больше, нам нужны все доступные материалы. Хорошо, Герр Лехнер, вы можете быть свободны. Мужчина отсалютовал своему командиру и покинул кабинет. Этот эсесовец был последним в списке тех, с кем должен был встретиться начальник лагеря сегодня. Немец с присущей ему аккуратностью положил полученный документ к остальным, выровняв стопку и направив ее в один из ящиков стола. Мужчина устало потер переносицу. Он наверняка устал за последние дни, ведь работы перед отъездом только прибавилось. Помимо всевозможных отчетов за прошлый месяц он должен был оставить распоряжения на время своего отсутствия, спланировав все так, чтобы к его приезду здесь ничего не изменилось в худшую сторону. – К сведению для тебя, – вдруг заговорил он, даже не поднимая взгляда. – 14 f 3 обозначает расстрел при побеге. Другими словами, это то, что ожидает тебя и твою подругу, если все-таки каким-то неведомым образом вы сможете объединиться и будете готовы рискнуть. За сегодняшний день я не сказала ему еще ни слова, вот и сейчас я просто промолчала. Уверена, он и не ожидал от меня другой реакции. А что мне было ответить на очередную угрозу в мой адрес? Что я начинаю склоняться к мысли, что все-таки у смерти есть шанс вытащить меня из этого времени? – Пойдем, мне нужно собрать вещи, – Кристоф поднялся с места. Он прошел к двери. Вольф даже не взглянул на меня, игнорируя мое присутствие. Мне же ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Единственный путь, который я смогла наконец запомнить в этом доме, – путь от его кабинета к его комнате. Поэтому я и могла сейчас спокойно плестись позади него, уставившись в пол, и не бояться заблудиться. За все эти дни Вольфу ни разу не пришлось таскать меня туда за предплечье. Я сидела на краю кровати, пока Кристоф то подбегал к шкафу, то от него летел к чемодану, больше похожему на сундук, который стоял почти у двери. Он быстро клал в него штатские вещи: две рубашки, пару брюк, теплый свитер, что-то еще, на что я перестала обращать внимание. Дополнив содержимое гигиеническими принадлежностями, он закрыл чемодан и оглянулся, видимо, пытался вспомнить, не забыл ли он хоть что-то. Не забыл. Все необходимое было в его чемодане. Я поняла, что это и есть момент нашего прощания. Лицо Кристофа сейчас было совсем не таким суровым, как обычно, даже удивительно. Если бы он сейчас улыбнулся, то мог бы даже сойти за того парня с фотографии. Но он не улыбался. Офицер медленно подошел ко мне и присел рядом, отчего я непроизвольно отодвинулась чуть дальше и отвернулась, опуская голову при этом. Его рука вдруг коснулась моего плеча, мягко сжимая его. Я вздрогнула, ожидая, что будет дальше. Его ладонь проскользила выше, оказываясь на моем подбородке. Он мягко надавил, чтобы повернуть мою голову. Пальцы оказались на моей щеке и приподняли мое лицо, чтобы наши взгляды наконец пересеклись. Я не помню, чтобы видела эти серые глаза такими. Я видела Вольфа полным ярости, сосредоточенным, строгим, истерично возбужденным и пьяным, но никогда еще он не выглядел таким обеспокоенным и, возможно, грустным. – Не думай о побеге, – заговорил он, а его голос звучал непривычно мягко. – Дождись моего возвращения. Я не хочу, чтобы меня оповестили и о твоей смерти. Его большой палец нежно прошелся по моей скуле. Я не знала, что сказать. Да и стоило ли? Этот момент был слишком хрупким и интимным, чтобы портить его какими-то словами. Ведь портить было что. Впервые со дня моего появления здесь я не боялась моего коменданта. Наоборот, меня тянуло к нему, словно магнитом. – Обещаю, – продолжил он. – Если я вернусь, а тебе все-таки удастся уйти отсюда, я достану тебя из-под земли, и не дай бог, кто-то встанет на моем пути. Мой взгляд затуманился, я видела только Кристофа, все остальное потеряло для меня значение. Обещание остаться здесь уже готово было вырваться из меня, но немец сам не дал мне произнести его. Он все нежно очертил пальцем мою нижнюю губу. Его лицо стало медленно приближаться. Я непроизвольно сглотнула. Мой взгляд сам опустился на его губы, которые казались такими идеальными. Неожиданно для себя я поняла, что совершенно точно хочу этот поцелуй. Когда расстояние между нашими лицами оставалось уже минимальным, мои глаза прикрылись сами собой. Но поцелую осуществиться было не суждено. Точнее, Кристоф запечатлел его у меня на лбу, чем немало расстроил меня. – Мне пора. Ладонь мужчины исчезла, как и его близость. С самым жалостливым видом, на какой была способна, я поднялась с кровати вслед за ним. Вольф поднял свой чемодан, после чего пропустил меня вперед, чтобы я первая покинула его спальню. Я постояла, пока он закрывал дверь на ключ. По коридору мы шли медленно. Я совершенно не хотела спускаться вниз. Что касалось Кристофа, выглядел он так, будто не хотел уезжать. Но все-таки мы дошли до лестницы. Слишком быстро. Офицер оставил свой чемодан у двери, чтобы не таскать его лишний раз. Спуск не встретил нас хоть чем-то приятным, только лишь унылым серым видом и холодным сырым воздухом. Оставалась последняя ступенька, и мы окажемся в подземной тюрьме со всеми этими заключенными, от одного вида которых меня воротило. Я не хотела ступать на нее. Но неожиданно для меня, когда я уже занесла ногу для следующего шага, Кристоф остановил меня. Уже в привычном жесте он схватил мое предплечье и потянул на себя. Удержаться я никак не могла, поэтому полетела на него, попутно разворачиваясь. Однако немец безо всяких усилий поймал меня. Мы оказались лицом друг к другу. Из-за плохого освещения я не видела его, но это было и не нужно, потому что наконец-то его губы коснулись моих. В прошлый раз, когда я чувствовала опасность, исходящую от офицера, когда все происходило против моего желания, когда все мое лицо было мокрым и опухшим от слез, я не чувствовала того, что появилось где-то внутри меня сейчас. Совершенно осознанно я ответила на его поцелуй, а моя рука, которую он не держал, сама потянулась к его лицу. Впервые я могла дотронуться до кожи Кристофа, и, наверное, поэтому я чуть улыбнулась. Я провела пальцами по гладко выбритой щеке, такой приятной на ощупь. Немец притянул меня еще ближе к себе. Я бы отдала все, чтобы просто целую вечность стоять так, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя жар, исходящий от него, и продолжая этот поцелуй. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Вольф оторвался от меня, глядя в мои глаза и пытаясь восстановить дыхание. – Пора, – еле слышно произнес он, отстраняясь назад. Мне пришлось убрать руку с его лица. Я чувствовала, что к глазам уже подкатывают слезы. Я давно уже не плакала. Казалось странным, что это случится из-за того, что самый страшный человек лагеря покидает его. Расстроился ли он так же сильно, как и я, когда поцелуй прервался? Вдоль загороженных ржавыми решетками камер мы шли молча, впрочем, ничего и не нужно было говорить. Эпизод на лестнице сказал достаточно. Да и комментарии все тех же заключенных все равно не дали бы этого сделать. Кристоф быстро, чересчур быстро, справился со связкой ключей, отпирая замок моей личной тюрьмы. Когда я оказалась внутри, а дверь за мной с громким гулом захлопнулась, он остановился на секунду. Он бросил на меня последний короткий взгляд, который вряд ли я смогу хоть когда-нибудь забыть, и ушел, оставляя меня одну. Не сказал ни слова. Я ничего не могла с собой поделать, просто стояла и смотрела в то место, где еще пару мгновений назад стоял Кристоф. Эхо его шагов уже исчезло, но я все равно не могла сдвинуться с места. В какой-то момент мои ноги отказались держать меня, и я медленно осела на пол. Я почувствовала, что первые две слезы уже скатились по щекам, прокладывая влажные дорожки для следующих. Не знаю, сколько времени прошло, пока я без всяких мыслей в голове смотрела в одну точку перед собой и боролась со всхлипами, исходивших откуда-то изнутри. Из этого непонятного и, самое главное, неожиданного для меня самой состояния меня вывел стук в стену, что располагалась справа от меня. Я неосознанно отреагировала на звук и повернулась к нему. За этим последовал мужской голос. – А я думал, ты уже никогда сюда не вернешься. Я узнала в этом голосе того парня, с которым так неприятно пообщался Кристоф в моем присутствии. Сначала я подумала, что сказано это было не мне, ведь вряд ли со мной кто-то захотел бы здесь заговорить. Однако после до меня дошел смысл фразы. Не успела я и задуматься над ответом, как парень решил не ждать и продолжил: – Я думал, тебя выпустили. Ну… или убили, – с запинкой произнес он. Стена заглушала его голос, но я все равно слышала его. – Слишком уж ты смело пыталась остановить того урода. Даже не знаю, наверное, сказать, что я рад тебя видеть, будет вдвойне глупо. Я же тебя не вижу, да и посиделки в этом месте явно не предназначены для таких, как ты. Тебе вообще сколько лет? Как можно держать здесь такого ребенка? И вообще, что же ты сделала такого, что тебя сюда заперли? Я недовольно поморщилась. Слишком много вопросов за такое короткое время. Русскую речь я почти не слышала в последние дни, а парень говорил очень быстро, проглатывая окончания в некоторых словах, отчего понимать его было еще сложнее. Я растерялась, не зная, что сказать в который раз за день. То, что кто-то заговорил со мной здесь, тем более в такой дружелюбной манере, уже было странно. Хотя то, что остальные присутствующие молчали, не отпуская свои ехидные комментарии, было еще страннее. – Почти восемнадцать, – решила ответить я на самый простой вопрос. Я попала сюда из августа, а день рождения у меня в январе, так что до моего совершеннолетия оставалось меньше полугода. – Я же говорю, ребенок совсем. Я не совсем помню, как ты выглядишь, но, мне кажется, что ты не тот человек, который мог сделать что-то такое, что вынудило этих тварей посадить тебя к якобы самым опасным преступникам, – он ехидно выделил слово «якобы». Он явно был не согласен с немцами насчет местного контингента. – Мне это расценивать как оскорбление? – не могла не спросить я, уж слишком неприятно это прозвучало. Как будто я ни на что не способна. – Нет, ты что. Просто… Не знаю, как объяснить. Ладно, забудь. Тебя звать-то как вообще? – Вероника. – Как? – видимо, не расслышал парень, все-таки говорила я не очень громко, забывая о преграде между нами. Пришлось повторить громче. – А я Саша. Не знаю, нужно ли было скрепить знакомство словами «очень приятно», но я не стала этого делать. Местная атмосфера не казалась приятной. Я бы с удовольствием оказалась сейчас в кабинете Кристофа, наблюдая за его работой. А еще лучше опять там на лестнице, но уж никак не в серой камере с новым знакомым. И снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохами, тихими отголосками из соседних камер и негромкими шагами, периодически доносившимися все оттуда же. Я решила перебраться с холодного пола на скамейку. Сидя так, я успела чуть замерзнуть, меня даже дрожь начала пробивать. Я взяла плед, который Кристоф передал для меня еще в начале моих здешних «каникул», и укуталась им с головой. Конечно, назвать эту жесткую скамью более удобной, чем пол, можно было с большой натяжкой. Но, что мне оставалось делать? – Тебе хоть раны обработали тогда? – я решила, пусть я лучше буду задавать тупые вопросы, но хотя бы не буду чувствовать это давящие безмолвие, которое лишь глубже погружало меня в одиночество. А оно мне было гарантировано. Ведь я даже не знала, когда Вольф вернется. – Не неси чепухи, – тут же ответил Саша, и в его голосе была ясно слышна усмешка. – Им плевать, если я умру. Они же думают, что смогут с легкостью схватить кого-то еще, а тот уже рано или поздно расколется. Хотя действительно расколоться здесь может любой. Я думал, что смогу вытерпеть все, что угодно, а в итоге уже после пары ударов выболтал важные сведения и поставил под угрозу других людей. Голос потерял всякое веселье. Мне стало жаль парня. Все эти дни, сидя здесь, он наверняка думал о том, как подвел других. И он точно разочаровался в себе после встречи с комендантом. Будь я на его месте, я бы все это время внутренне поедала бы себя за такую огромную ошибку. – Как же ты вообще умудрился в плен попасть? Честно говоря, именно это мне было не очень интересно, но разговор-то поддержать надо. Если бы мне удалось завязать с этим человеком более-менее дружеские отношения, время до возвращения Кристофа могло бы пройти быстрее. – У меня не оставалось другого выбора, – его голос прозвучал еще серьезнее. Темп его речи тоже изменился, стал более размеренным. Даже не смотря на преграду между нами, слушать его стало легче. – Если бы я не сдался им, могли бы схватить младшего брата моего лучшего друга, а этого я допустить не мог. Я же мог его бросить там. Я не знаю причин, да и разбираться времени у меня не было, но он убежал из нашей землянки. Мы в лесу тогда были на задании. И как только его никто не остановил? Не знаю почему, но он даже успел на такое порядочное расстояние убежать. Если бы я только заметил его хоть немного раньше, возможно, мы бы оба успели убежать, а так… – Саша остановился, наверное, чтобы обдумать, как именно передать эту историю. – Патруль как раз проходил в том месте, где он был. Этот мелкий дурак, он даже внимания на них не обратил. Как шел, так и пошел. Я, конечно, тут же за ним бросился. Хотя «бросился» – это слишком громко сказано. Я пытался не привлекать внимания и в то же время добраться до него до того, как они заметят его. Как ты понимаешь, я не успел, конечно. Их было трое. Обычно патрули и встречаются по три человека. Я не в первый раз их видел. Но в общем, один тут же за пистолет схватился, но другие его остановили. Может, совесть проснулась, раз в ребенка стрелять не дали. Хотя какая совесть у фрица может быть? В любом случае, мне уже было не до раздумий, и я кинулся за ним. Малой, конечно, как этих увидел, так уже и испугался. На месте замер, по нему видно было, что еще чуть-чуть и в слезы кинется. Короче, я просто схватил его на руки да и побежал. Тогда он мне еще показался таким легким. А вот тут уже фрицы решили не церемониться. По взрослому-то палить можно. Одна из пуль прошла прямо рядом с моим ухом. Представляешь? Но все равно я бежал, я должен был. Но, конечно, куда мне одному, тем более, с ребенком на руках. Они уже были близко, и я просто побоялся, что пуля зацепит малого. Благо мы в лесу были, а старых деревьев там навалом. Ну, я остановился за таким толстенным деревом. Поставил его на ноги. Говорю: «Беги со всех ног, только смотри не попадись другим». Он уже понял, что происходит, и не хотел оставлять меня. Он хоть и дурак, но запомнил, что своих не бросают. Пришлось переубеждать его. Если это можно так назвать. Наговорил я ему… Неважно. Главное, что все-таки он побежал. А те трое уже были так близко, что их лай можно было б разобрать, знай я этот язык поганый. Был у меня с собой пистолет, но толку от него? Я помнил, что в нем всего два патрона. Даже, если б я чудом в двоих попал, третий меня бы уложил. Попрощался я, в общем, с жизнью, достал пистолет, зарядил и выпрыгнул навстречу им. Оба мои выстрела мимо прошли: стрелком метким я никогда не был. Они хотели сначала в ответку дать, но один остановился и других остановил. Не удалось им пострелять нормально в тот день. Пролаяли они там еще что-то, а потом повязали меня. Я пытался отбиться, но не вышло. Куда мне одному против троих? Привели сюда, ну, а дальше ты помнишь, что было. Странно, что главный тот меня больше не трогал. Наверное, потому, что наш отряд шуму больше не делал им, вот и решил отложить. Парень замолчал. Теперь мне было искренне жаль моего соседа. Чтобы защитить какого-то глупого ребенка, он рискнул всем и попался в плен. А теперь, когда его в очередной раз заставят говорить (уверена, это вопрос времени), все его товарищи будут под большой угрозой. И все из-за какого-то мальчика. – Твоя очередь, – снова заговорил он. Решил, видимо, не дожидаться моей реакции на его историю. Действительно, я ведь ничего вслух не произнесла. Но его вопрос заставил меня задуматься. «Возвращались с работы в нашем времени, попали в прошлое, попали в плен к немцам» – веселая история. Благо есть еще версия для здешних обитателей, чтобы не казаться сумасшедшими. В очередной раз я рассказала про несуществующее неудачное путешествие к бабушке, а к нему уже добавила наш с Лизой неудачный опыт разведки. – Так, а чего сюда только тебя одну посадили? – Откуда мне знать? – я пожала плечами, хоть он этого, конечно, не мог увидеть. Рассказывать об «игре», предложенной Райнхольдом, я не стала, пусть это и единственное объяснение моего пребывания в подземной тюрьме. – Хотя это логично, вместе вас держать нельзя. Тем более, если вы уже пытались у них разузнать чего. Вы сами на себя беду накликали, вам надо было утра подождать, а там уже по ситуации смотреть, – задумчиво произнес Саша. Ну вот, молодец, сам же на свой вопрос и ответил. Хотя его размышлений никто не просил, мы с Лизой и так знаем, что повели себя, как дуры. – Но, если тебя решили оставить здесь, почему так долго не приводили? – Ну… – а вот это уже вопрос со звездочкой. Не рассказывать же, что Кристоф вдруг изменил свое отношение ко мне и решил держать при себе. – Меня просто в другом месте держали, а теперь обратно вернули. Снова воцарилась тишина. Я подумывала о том, чтобы рассказать про отъезд Кристофа. Но в итоге не стала, ведь я не могу доверять этому парню пока, мало ли что. Здесь вообще лучше никому не доверять. Хотя мысль о том, что таким образом я пыталась защитить немца, показалась мне смешной. Вот уж кому не нужна защита, особенно от меня, так это ему. Я сильнее укуталась в плед. Воздух, казалось, стал еще холоднее. Я начала дрожать даже при том, что на мне была теплая куртка и я была укрыта этим самым пледом. Что со мной будет дальше, было трудно представить. И это учитывая, что раньше я вполне нормально переносила низкие температуры. Я прикрыла глаза и откинула голову назад, упираясь затылком в стену. В таком положении я застыла на довольно продолжительное время. В голове было пусто, но оно и к лучшему. Без мыслей об оберштурмбанфюрере мне будет спокойней. Я чувствовала, как мои веки наливаются свинцом, намереваясь закрыться. Кажется, я слишком устала за время моего пребывания в сорок третьем, раз готова уснуть даже в таком, мягко говоря, не самом удобном месте и не в самой удобной позе. Меня разбудил звонкий звук, оказалось, что это стук по металлической решетке. Я проснулась в том же самом положении, что и уснула, из-за чего тело затекло, а неприятные ощущения не заставили себя ждать. Один из солдат принес обед. Протолкнув по полу миску с сомнительным содержимым и кружку, он двинулся дальше. Одного взгляда на эту «еду» хватило, чтобы понять, что сегодня я, пожалуй, обойдусь без дневного приема пищи. И, что-то мне подсказывало, без вечернего. Отвратительный запах, исходивший от всех мисок, скопившихся в карцере, заставлял мой желудок сжиматься. Я прикрыла нос ладонью, чтобы хоть как-то заглушить эту вонь, но вышло слабо. – Тебе лучше поесть, – донеслось из соседней камеры. Откуда он узнал, что я решила не притрагиваться к тарелке? – Сегодня, считай, деликатес принесли. – Я не голодна, – еле слышно отозвалась я. Вряд ли он разобрал мои слова, поскольку ответа не последовало. Я пыталась сделать свое дыхание рваным, делая короткие вздохи и долгие выдохи. От этого у меня начала кружиться голова, а легкие и вовсе болезненно отреагировали. Забившись в самый угол скамьи, я вся сжалась в комок. Я не вынесу здесь даже и двух дней, не говоря уже о большем количестве времени, в этом я была уверена. В моем сознании продолжала жить надежда, что сейчас вернется Кристоф, сообщит об отмене его поездки и вернет меня в нормальную часть дома. К сожалению, это было невозможно. Не знаю, как я дожила до вечера. После того, как грязную посуду заключенных и мою полную баланды миску забрали, а запах немного ушел, стало легче. Но от этого не менее скучно. Ясное дело, занятий в камере было не много: сидеть, лежать, ходить от одной стены к другой. Мой сосед молчал, а когда послышалось тихое сопение, я поняла, что он просто уснул. Мне же после недавнего пусть и короткого сна, спать совсем не хотелось. Не знаю, сколько времени прошло, но о пробуждении Александра я узнала сразу же. Его голос прозвучал необычно в этой тишине. Он просто спросил, здесь ли я еще, а после получения положительного ответа, замолчал. Я тоже не знала, что сказать. Наверное, поэтому секунды тянулись так медленно, хотя, кто знает, может, прошло уже и несколько часов. – А что ты будешь делать, когда война закончится? – все-таки заговорил парень. У меня почти что камень с души свалился, когда я услышала заданный вопрос. Правда, он тут же поставил меня в тупик. А что я буду делать? Что, если война закончится, а я так и останусь здесь? – Не знаю, – честно ответила я, а затем грустно добавила: – Но домой я вернуться навряд ли смогу. – Думаешь, его уже разрушили? – Кто знает? – «Скорее, еще не построили», – пронеслось в моих мыслях, а перед глазами встал образ моей невзрачной серой пятиэтажки, которая сейчас казалась самым лучшим местом на земле. – А что будешь делать ты? – Ну, для начала собираюсь записаться в отряд, который будет восстанавливать страну. Ну, там здания отстраивать и все такое. Уверен, их создадут, желающих же точно будет полным-полно. А потом я хочу попробовать поступить в институт. Я должен был это сделать в прошлом году, но из-за войны, понятное дело, ничего не вышло. – И на кого ты хочешь учиться? – Мой отец учитель, я всегда хотел пойти по его стопам. – Правда? Учителем? – я искренне удивилась. Я и сама поступила на педагогическую специальность в лингвистический университет, но это лишь из-за того, что была уверена, что не смогу сдать любые другие экзамены, кроме гуманитарных наук. Становится учителем я бы ни за что не хотела, а он добровольно собирается пойти на это. Только потом до меня дошло, что в те времена эта профессия считалась одной из самых престижных, в отличие от нашего времени, когда ее совершенно перестали уважать. Но все равно было странно слышать такое из уст парня. Опять-таки, у нас учителями в основном становятся женщины, я и забыла, что когда-то это профессия была практически мужской. – Да, думаю, особенно после войны мне будет чему научить новые поколения. – Это здорово, правда. Я уверена, что у тебя получится. Так и завязался наш разговор, а с ним и наши приятельские отношения. Мы говорили так долго, что, в конце концов, я уже еле ворочала языком и старалась держать глаза открытыми до последнего, борясь с подступающим сном, как могла. Саша оказался на редкость интересным человеком. Не думаю, что он мог считать меня такой же, ведь говорил всегда в основном он, я же только умудрялась придумывать новые вопросы и кратко отвечать на те, что адресованы мне. Не знаю, сколько дней уже прошло, но мы успели обсудить столько разных тем. Пару раз я чуть не выболтала лишнего. С Сашей было так легко говорить, что я забывала, что мы в подвальных камерах, что между нами бетонная преграда, что мы не из одного времени. Были моменты, когда я случайно упоминала что-то типа мобильного телефона или компьютера. Но, слава богу, я умудрилась выкрутиться из всех неловких ситуаций, приписав своей несуществующей здесь семье работу по разработке новых ЭВМ. Вообще, сидя в этом подвале, где тусклый свет исходил только от грязных подвешенных к потолку ламп, считать время было очень сложно. Я предположила, что кормить людей должны три раза в день, поэтому и решила отсчитывать дни таким образом. Но не помогло. Как я поняла, расписание приемов пищи было здесь абсолютно вольное. По крайней мере, так решали патрульные, или кто здесь дежурит. Видимо, местные солдаты руководствовались девизом «Разгрузочные дни полезны для здоровья!», раз жалели даже непонятного происхождения баланду и приносили ее то раз, то максимум два в день. Как я поняла, содержимое мисок и правда отличалось день ото дня. Иногда вонь стояла невыносимая, а иногда запах был вполне сносным. Если, конечно, учесть, что вентиляция в подвале была так себе. Долго мучить себя голодом я не смогла. Привыкнув к нормальной еде, конечно, сложно было снизойти до тюремной пищи. Первый раз свою «диету» я нарушила, когда вместе со странного вида супом принесли кусок хлеба. На вкус он, конечно, тоже был довольно странным, уж явно не «Троицкий» или «Бородинский». Но на безрыбье, как говорится, и рак рыба. По крайней мере, мой организм сказал мне спасибо, когда меня перестало мутить, а боль в животе практически исчезла. И все равно я не могла пока пересилить себя и съедать все, что находилось в миске, особенно, если оно воняло чем-то стухшим или скисшим. Меня спасало лишь то, что каждый раз рядом с миской еды приносили и кружку воды. Так хоть что-то давало мне малейший запас энергии. А большего здесь и не нужно было для лежания, сидения и хождений по крохотной комнатке. Не знаю, являлось ли это приказом Оберштурмбанфюрера, но меня даже периодически выводили из этой жуткой камеры в некое подобие ванной комнаты. Это был общий душ, я видела нечто подобное в фильмах, где показывалась жизнь в концлагерях. Но пребывала я там, к счастью, всегда одна. Трижды в день меня также провожали в туалет, что было очень кстати, учитывая, что моя камера не была оборудована санузлом. Как и все остальные. К моему удивлению, не меня одну так выводили. Правда, меня всегда сопровождали отдельно. Скорее всего, других особ женского пола за этими решетками не было. Сначала я не понимала, с чего «преступникам» дают такие привилегии, ведь, вряд ли хоть кто-то решил бы так выводить всех заключенных из бараков. Но, видимо, немцы считали, что вони от еды достаточно, чтобы не добавлять к ней еще и чьи-то испражнения. На все сто процентов я была уверена, что это было сделано не по доброте душевной, а просто для того, чтобы солдаты, периодически появляющиеся здесь не задохнулись. Несколько раз я слышала, как из камер выводят отдельных людей. Это всегда сопровождалось руганью с обеих сторон на двух языках сразу. Я подхватила новых слов из обоих. Этих людей возвращали через несколько часов, правда, уже не таких бойких. Все, что было от них слышно, и то, если их камера оказывалась ближе к моей, это как они падают на пол или на свою койку. Однажды, человека только забрали, назад он не вернулся. Я старалась забыть о нем, как можно скорее, и внушала себе, что в этот раз мне всего лишь приснилось, что кого-то забирали. С Сашей мы это не обсуждали. Я стала все чаще задумываться о своей семье. Без Кристофа и постоянных наблюдений за ним времени у меня стало куда больше. Когда мы только попали сюда, мой эгоизм лишь требовал найти ответ на один вопрос: "Как нам вернуться назад?" Теперь же, меня куда больше начало волновать другое: если мы с Лизой застряли здесь, что происходит в нашем времени? Нашу пропажу уже заметили? Если да, то и мои родители, и Лизины, наверняка волнуются. Зная мою маму, она уже точно обзвонила все больницы, отделения милиции и морги, притом не только в городе, но и во всей стране. А учитывая род деятельности родителей своей подруги, я уверена, целые поисковые отряды уже сформированы и рыщут в надежде найти нас. А возможно все совсем не так. Я начинала склоняться к мысли, что если мы попали в прошлое, то будущее изменилось априори. Возможно нас там теперь вообще не существует, а исчезновение наших тел, которые, получается, не могли появиться на свет, всего лишь вопрос времени. Эти мысли давили на меня так сильно, что я опять стала сожалеть о том дне, когда Кристоф чуть не выстрелил в меня. Точнее о факте, что он этого не сделал. Я начинала подумывать о том, чтобы сделать хоть что-то, чтобы мои конвоиры или те, кто приносят еду, увидели во мне угрозу и расправились со мной. Я бы узнала тогда наверняка, смогу ли вернуться. Но я такая трусиха. Эти мысли роились в моей голове, но никаких действий я так и не предпринимала. Мне было страшно умирать. Думать о будущем мне было тоже страшно. Как и представлять наше время без нас с Лизой. Она тоже, конечно, занимала порядочное место в моей голове. Сколько уже прошло с нашей встречи? Два дня? Три? Неделя? Что произошло с ней, когда Кристоф уехал? Стало ли ее нахождение здесь еще более безопасным, или Райнхольд почувствовал большую власть и сделал с ней что-то? Он не выглядел, как человек, который мог бы обидеть мою подругу, но не просто же так он получил свое звание и место в этом лагере. Да и, если вспомнить, как спокойно он вел себя при селекции, сомнений на счет его надежности становилось все больше. Как только Кристоф вернется, я буду умолять его о хотя бы минутной встрече с Лизой, потому что я не могу больше терпеть этот информационный блок. Единственным развлечением для меня, кроме всех этих размышлений, было продолжать беседы с новым другом. Думаю, Саша затеял наш первый разговор по той же причине. Он не хотел быть здесь один, а остальные заключенные не казались ему подходящими потенциальными друзьями. Как бы там ни было, оказалось, что у нас много общего. Даже дни рождения у нас в один месяц, только он три года был меня старше. Хотя нет, скорее на семьдесят три года. А еще он тоже любил музыку, даже утверждал, что умеет играть на гитаре, что, к сожалению, продемонстрировать не имел возможности. «Ой, и как ты докажешь, что умеешь? На словах и я могу балетный этюд из Лебединого озера станцевать», – недоверчиво отреагировала я на это его заявление. «Не думаю, что это называется «балетным этюдом», как-то не очень звучит», – усмехнулся он в ответ. «Так ты теперь и в балете специалист?» «Конечно. Да я в чем угодно буду куда большим специалистом, чем ты», – теперь уже он открыто смеялся. И я не могла продолжать этот спор. Его смех всегда был заразительным, неважно с чего именно он смеялся, я тут же повиновалась и делала это за ним. Еще оказалось, что он так же, как и я, обожал литературу. До войны, он с головой уходил в вымышленные миры, как только предоставлялась минутка для чтения. Он даже рассказал, что раньше у него была коллекция, которая включала не только советских авторов, но и британскую классику, что было, как мне казалось, необычно для тех времен в СССР. А еще оказалось, что он тоже знаком с творчеством Ремарка, которое я так любила. А ведь точно, в это самое время мой любимый писатель был еще жив и активно вел свою писательскую деятельность, скрываясь от нацистов, пропагандирующих полный запрет его книг. Но сам факт, что Саше тоже нравились эти книги, заставил меня чувствовать еще большее сближение с ним. «Я так хочу почитать, пусть бы эти фрицы хоть этикетку дадут от этих консерв, которыми нас здесь кормят», – жаловался он не так давно. «Какую книгу ты читал последней?» – мне было искренне интересно. «Это было два года назад, думаешь, я помню?» «Думаю, да». «Ну да, ты права, – он опять усмехнулся. – Это был сборник сонетов Шекспира». «И как тебе, понравилось?» – я бы не удивилась, если бы он сейчас сказал об этих стихах, которые я вообще не понимала, когда мы читали их в школе, что они восхитительны и что каждый уважающий себя человек должен прочитать их. «Вообще нет, я ничего не понял», – теперь рассмеялась я. Мы с ним были куда больше похожи, чем я думала. Как-то раз Александр признался, что очень хочет побывать за границей Советского Союза, когда закончится война. Точнее, он сначала с радостью поможет отстроить разрушенные города и села, а потом поедет исследовать хотя бы ближайшее зарубежье, ведь тем людям тоже нужна помощь. А потом он вернется и исполнит наконец-то свою мечту стать учителем. Я ничего не слышала о нем в своем времени, хотя это и неудивительно, учитывая, сколько человек живет на постсоветском пространстве, но я очень надеялась, что его планы сбудутся. И ведь не так долго осталось ему продержаться на этой войне: чуть больше полугода до освобождения Минска, а там уже и меньше года до Победы. Хотя нет, на самом деле это огромный промежуток времени. Особенно для тех, кто сейчас сидит в окопах, стараясь защитить свою Родину либо выполняя роль пушечного мяса по приказу старших офицеров. О каких годах я вообще могу говорить, если так ужасно чувствую себя всего через пару (а может и больше) дней заточения? Если бы не Саша, мои же мысли свели бы меня с ума. Он всегда угадывал момент, чтобы отвлечь меня. Опять звук удара металла о металл разбудил меня. Наверняка было время обеда, или ужина, а может и завтрака. Какой-то немец что-то орал заключенным, у меня же не было ни малейшего желания прислушиваться и переводить его слова. Вообще, за время, проведенное в этой камере, я так привыкла к своему русскому собеседнику, что менять язык, даже в своей голове, совершенно не хотелось. Наверное, зря я тогда все же не прислушалась. Хотя, что изменилось бы, узнай я этот голос минутой раньше? Их было трое: один нарочито громко стучал по железным прутьям какой-то дубинкой, второй вез тележку, на которой громоздились тарелки и кружки, третий все это расставлял перед камерами. В этот раз они решили немного повеселить себя зрелищем, как голодные русские сначала пытаются дотянуться до миски с какими-то очередными отбросами, а затем с большим аппетитом съедают это. Я даже не пошевелилась, когда лязг раздался у моей камеры и на полу оказалась моя порция. Этот запах не пробуждал лично мой аппетит, а пить воду я предпочитала, когда немцы благополучно уходили. Шаги пошли дальше, но вскоре остановились, ведь, насколько я помнила, моя камера была одной из последних. – Ist jemand dort? – уловила я. – Keine Ahnung. Vor kurzem war ein Mädchen. Weiß nicht, ob sie noch da ist.* Шаги приблизились к моей камере. Я открыла глаза, чтобы посмотреть, что же за заботливый конвой попался нам сегодня, раз они заметили, что кто-то из заключенных не бросился к их подачке. Лучше бы я не делала этого. Хотя, опять-таки, что бы изменилось? Но как? Кристоф же пообещал, что здесь я буду в безопасности. Но вот он, Дитмар Беккер собственной персоной. Я тут же подскочила на своей скамейке. Хотя может все обойдется? Он не узнает меня, или, что еще лучше, он уже отказался от своих прошлых намерений и угроз? Вряд ли. Этот удивленный, но уже с примесью триумфа взгляд голубых глаз я не перепутаю ни с каким другим. Я внутренне сжалась и застыла. Отвернись и уйди! Нет. – А я-то думал, почему он отстранил меня от дежурств здесь, – протянул этот отвратительный голос. – Давно не виделись. Сердце заколотилось быстрее. Последний раз такой страх накатил на меня, когда я осталась наедине с, мягко говоря, нетрезвым Оберштурмбанфюрером. Даже под дулом пистолета мысли в моей голове были радужней, чем сейчас под взглядом этого человека. – Вы, пожалуй, идите без меня. У меня еще есть дело здесь. – Не задерживайся, Ханц скоро вернется. – Да-да, знаю, идите уже, – отмахнулся он, не разрывая наш зрительный контакт. – А, стойте, дайте мне ключи. – На, но тогда точно заканчивай скорее, – солдат с тележкой достал из кармана брюк массивную связку и передал ее Беккеру. – Ты же знаешь, что нам будет, если они узнают, что мы тебя помочь попросили. Те двое начали удаляться, даже не дождавшись ответа. А немец принялся искать нужный ключ. Может, Кристоф забрал ключ от этой камеры с собой и его здесь нет? Закралась последняя спасительная для меня мысль мне в голову. В этот момент моя логика отказывалась работать и тот факт, что эту дверь открывали уже довольно часто в последние дни, отказывался всплывать в мыслях. Но даже мои глупые попытки успокоить себя не помогли, потому что уже буквально через несколько проверенных ключей замок щелкнул, и дверь распахнулась. Я сжалась ещё сильнее, сидя на железной скамье и глядя, как Беккер не спешит заходить. Почему-то стало так холодно – куртка и плед резко перестали согревать меня. Кожа покрылась мурашками, и я даже почувствовала, как волосы на голове зашевелились, вставая на дыбы. Он сделал первый шаг. Я чуть отползла назад по скамейке. Эта игра не могла продолжаться долго, потому что уже в следующий момент я спиной уперлась в шершавую каменную стену. Зато он не остановился. Шаг за шагом мой кошмар приближался ко мне, а я ничего не могла поделать, кроме как подтянуть колени к себе и попытаться слиться со стеной. Неудачно, к сожалению. – Ну, что, соскучилась по мне? – издевательски улыбаясь, протянул он. Я, понятное дело, промолчала в ответ. Честно говоря, где-то на задворках сознания блуждала мысль, что это всего лишь сон и я сейчас проснусь рядом с Кристофом. Но я и сама не верила. Слишком давно я здесь сижу, чтобы поверить в такой долгий сон. – А где же твой защитник? Неужели Герр Вольф оставил свою любимицу в таком месте, а сам уехал кутить в Берлин? Как думаешь, если я захочу, что-нибудь сделать с тобой, он успеет пробежать тысячу сто километров за несколько секунд? Немец явно чувствовал себя в данной ситуации как рыба в воде. Он остановился в центре камеры и скрестил руки на груди, но только для того, чтобы пальцами одной руки упереться в подбородок в задумчивом жесте. – А давай проверим? – предложил он, а его устрашающая улыбка стала ещё шире. – Вдруг он уже вернулся и прямо сейчас бежит сюда, чтобы узнать, как же там поживает его игрушка. Это же будет прям, как вы, русские, это называете? Ах, да! Русская рулетка! Мне не хотелось вслушиваться в этот бред, что он нёс, но мозг решил не брать в расчёт мои желания и просто автоматически переводил мне все слова Беккера. В какой-то момент я даже поверила, что Кристоф уже вернулся. Он же так давно отсутствовал, уже давно пора было вернуться! Но следующий шаг немца заставил меня выкинуть все мысли из головы. В одно движение он сократил расстояние до моей "кровати" и наклонился ко мне. Его лицо было так близко к моему, что я почувствовала его дыхание на себе. Моё же сразу притихло. Впрочем, даже так я смогла распознать запах пепла, который исходил от него. Они что-то жгли? – Смотри-ка, его все еще нет. Раздался громкий звонкий звук, когда он резко скинул связку ключей на пол. Я тут же вздрогнула, но оказалось, что именно этого импульса мне не хватало, чтобы начать мыслить более-менее здраво. Дверь в камеру сейчас открыта, если бы мне только удалось хоть что-то сделать с этим немцем, чтобы броситься в тот коридор и попытаться убежать отсюда. Мне нужно найти Райнхольда, точно! Он же может помочь. Этот странный немец ведь не откажет мне, хотя бы из-за Лизы. Но что, если меня убьют ещё до того, как я найду его? Нет, это не важно сейчас. Сейчас нужно просто избавиться от Беккера и бежать. А если ещё и подобрать эту связку ключей, то я могла бы и Сашу освободить, точно! Все эти мысли вихрем проносились у меня в голове, пока в реальном мире прошло всего секунды две, максимум три. Вдруг рука мужчины резко подалась вперед и ухватила ворот от моей куртки. Он потянул его на себя, заставляя меня оторваться спиной от стены и оказаться ещё ближе к нему. Почему он такой сильный? Как мне выбраться отсюда? – Что-то ты совсем молчаливая, когда твоего друга нет рядом, – все с той же улыбкой проговорил он. – Но, мне кажется, я ещё заставлю тебя подать голос сегодня. Черт, а ведь у нас не так много времени, нужно поторопиться. Не хочу, чтобы мои планы опять нарушили. Его вторая рука потянулась ко мне, хватаясь за пуговицы куртки и быстро расстегивая их. И как он мог делать это с такой скоростью? Мое состояние было таким странным: мой мозг все еще пытался придумать сносный план, как выбраться из этой ситуации, а мое тело застыло в панике. Я даже не пыталась убрать от себя его руки – мои отказывались шевелиться. С курткой было покончено быстро. Он стянул ее с меня и отшвырнул, а холодный воздух тут же усилил гусиную кожу на моих руках, спрятанных под рукавами тонкой рубашки. Его пальцы сжали воротник в кулак, и он опять дернул меня к себе. На этот раз не просто для того, чтобы заглянуть мне в глаза. Его отвратительные влажные губы коснулись моих, тут же пытаясь углубить этот недопоцелуй. Наконец-то я очнулась. Безвольно висевшие до этого, мои руки уперлись ему в грудь, пытаясь оттолкнуть от себя. Я смогла отвернуть лицо, избегая продолжения этого омерзительного действия. – Не смей прикасаться ко мне, – смогла выдавить я из себя, впервые нарушив тишину с момента его появления. Мой голос был очень тихим, скорее напоминал шипение. Было бы удивительно, если бы это испугало его, правда? – А иначе что ты мне сделаешь? – усмехнулся он. – Сегодня я могу делать с тобой, что захочу. Папочка же не дома. Я толкнула его сильнее, но без видимого эффекта. Он перехватил мои руки, занося их над моей головой и прижимая к холодной стене. Немец надавил на них сильнее, заставляя меня наклониться назад. Происходило это отнюдь не медленно, поэтому я больно ударилась затылком все о ту же стену. У меня аж искры из глаз посыпались, а он и не заметил этого. Я вскрикнула от неожиданности в момент удара, а он снова прильнул к моим губам. Ситуация явно была безвыходная. – Вероника? – послышался обеспокоенный голос моего друга из-за стены. Я была не в состоянии ответить, зато немец как-то понял, что обращаются ко мне. – Sie ist ein bisschen beschäftigt*, – рассмеялся он прямо мне в лицо. – Убери от нее свои грязные лапы, ублюдок! Но кто станет бояться криков заключенного из соседней камеры, если, во-первых, не понимаешь, что он говорит, а, во-вторых, из-за стены он тебя никак не достанет? Вот и Беккер не испугался. Не обращая внимания, ни на непрекращающиеся крики моего соседа, ни на мои попытки вырваться, он принялся за мою рубашку. Долго церемониться немец не стал – сразу же рванул ее, отчего первые пуговицы полетели на пол. Одной рукой он все еще сдерживал мои руки, а вторая уже дотронулась до моей кожи, вызывая очередной приступ отвращения. То, что я извивалась как уж на сковородке, его, казалось, вообще не волновало. Не знаю, почему ему так нравилось возвращаться к моим губам, но он снова это сделал, а я еле сдержала себя, чтобы не опустошить свой желудок в этот же момент. Ко мне закралась одна идея, как попробовать избежать той участи, что уготовил для меня этот урод. Рискованно, конечно, но ничего лучше мой мозг не придумал в такой ситуации. Как только он снова разорвал поцелуй, я резко двинулась вперед. Не раздумывая, я сцепила зубы на его шее, пытаясь прокусить его кожу. Немец издал звук, больше похожий на рычание, чем на крик, и рефлекторно отпустил мои руки. Я же, не теряя ни секунды, опять изо всех сил толкнула его в надежде скинуть с себя. Возможно проблема в том, что я не ела нормально уже несколько дней, а может я просто слишком слабая от природы, но он не только устоял, но и вцепился в мои волосы, отдирая мою голову от своей шеи. Когда ему это наконец удалось, его рука немедленно дала мне пощечину, от которой моя кожа тут же запылала. Если бы его пальцы не удерживали мои волосы, моя голова точно откинулась бы прямо в стену. Его взгляд изменился. Вся веселость испарилась из него, уступая место чистой злобе. Он что-то процедил сквозь зубы на немецком. Полагаю, что-то обидное, такого слова, каким он меня назвал, я не знала. На вторую щеку тоже обрушилась пощечина, отчего из моих глаз непроизвольно брызнули слезы, а из горла вырвалось сдавленное мычание вместо крика. Он явно не жалел сил – мое лицо так сильно жгло теперь. Я попыталась ударить в ответ, но он перехватил мою руку, тут же заламывая мне ее за спину. Волосы он отпустил, хотя легче от этого не стало. Свободной рукой он схватил меня за горло, стискивая пальцы и ограничивая поток воздуха для моих легких. Он надавил сильнее, наваливаясь на меня, и опять мой настрадавшийся затылок встретился со стеной. Не удивлюсь, если получу еще и сотрясение мозга как бонус. Он что-то говорил, но я не понимала. Скорее всего, из-за не прекращающей расти паники. Боль в голове тоже не помогала мне нормально думать. Его пальцы отпустили горло и принялись за ремень, поддерживающий брюки на моей талии, но пряжка никак не поддавалась ему. Он отпустил мою руку, чтобы помочь себе. Я же, превозмогая боль в затылке и в этой самой руке, опять попыталась оттолкнуть его от себя. Мне удалось совсем чуть-чуть отодвинуть немца от себя, но тут я сообразила, что мои ноги находятся в относительной свободе. Хоть что-то у меня вышло: четкий удар в живот, заставил его скатиться на пол. Я подскочила с железной скамьи. От такой резкой смены положения боль в голове усилилась, а перед глазами все поплыло. Я пыталась сфокусировать свой взгляд на полу в поисках той связки ключей. Но делала я все слишком долго. Сильная рука Беккера схватила меня за лодыжку и мощным рывком дернула на себя. Конечно, я не удержала равновесие. Наверное, если бы я упала не на немца, то в очередной раз бы ударилась головой и точно потеряла бы сознание. Но мне не так повезло. Солдат тут же перекатился на меня, устраиваясь сверху и стесняя все мои движения. Я мало что видела перед собой, все было таким размазанным, поэтому я и не заметила этого удара, зато почувствовала, как запылала в очередной раз щека, а во рту почувствовался стальной привкус. Кажется, он разбил мне губу. Наверное, бил костяшками в этот раз. У меня не осталось сил сопротивляться, и, кажется, он это почувствовал. Ему все-таки удалось сорвать с меня штаны. Со своими он расправился быстрее. Он опять что-то сказал, я кое-как видела, как шевелятся его губы, расплываясь затем в грозном оскале. Крики Александра продолжали до меня доноситься, но и их я не понимала. Все звуки слились в какую-то безумную какофонию. Я так хотела потерять сознание, а лучше сразу умереть. А затем острая боль появилась внизу живота. Я закричала. Мне казалось, что меня разрывают изнутри. Мое тело рефлекторно пыталось избавиться от возбудителя этой боли, вырваться от него, но не выходило. С каждым новым движением немца мне становилось только хуже. Он не мог двигаться быстро, ведь мое тело все еще пыталось его вытолкнуть. Его губы снова вернулись к моим, заглушая крики. Руки жестко ухватили талию, пресекая мои движения. Я не могла высвободиться, я не могла уйти в забытье, я могла только терпеть и молиться, чтобы эта пытка скорее закончилась. Когда он наконец покинул мое тело, стало немного легче. Кажется, Беккер скинул на меня мою куртку. Как мило с его стороны. Раздался лязг металла о металл. Меня трясло. Все так болело. Меня начало мутить. Кажется, я кое-как смогла встать на четвереньки. Мой желудок все-таки решил вывернуться наизнанку. Сил не осталось совсем. Я повалилась на бок. Кажется, я опять заплакала. Я не помню. Но все-таки кто-то сжалился надо мной, потому что мое сознание покинуло меня. ______________________________________ *– Ist jemand dort? – Там кто-нибудь есть? – Keine Ahnung. Vor kurzem war ein Mädchen. Weiß nicht, ob sie noch da ist. – Без понятия. Недавно была одна девчонка. Не знаю, там ли она еще. – Sie ist ein bisschen beschäftigt. – Она немного занята.