Halt

Мои глаза резко открылись. Возможно из-за этой резкости все перед ними тут же поплыло. Голова шла кругом, и я ничего не могла разобрать. Как можно сильнее зажмурившись, я опять открыла глаза. Немного помогло. Я попыталась подняться, опираясь на руки, но тут же рухнула обратно. Все тело болело. Никогда прежде я еще не испытывала подобного. Я пыталась вспомнить, как оказалась на полу и почему чувствую себя так ужасно. В голове начали всплывать какие-то картинки из прошлого. Среди них наверняка должна попасться нужная. Вот мы с отцом возвращаемся домой из парка аттракционов. Я настолько счастлива от этого дня, что совершенно забываю смотреть себе под ноги и в итоге падаю на тротуар, разбивая в кровь колени. Было больно, но никак несравнимо с тем, что я испытываю сейчас, значит, точно не то. Вот я несусь на огромной скорости с горки на велосипеде. Как же я ненавижу этот поворот! Кажется, это тот раз, когда я опять в него не вписываюсь. Я не успеваю вовремя повернуть руль и влетаю в забор из проволоки, за которым меня уже ждут приветливые ветки малины и их шипы. И как я умудрилась ничего не сломать себе? Всего пара синяков и царапин. Опять не то. Вот мы играем с классом в волейбол на физкультуре. Отвлекаясь от игры, я что-то весело рассказываю своей подруге. Кто-то громко кричит мое имя, я оглядываюсь и вижу мяч, летящий прямо на меня. Времени думать нет, я пытаюсь отбить его. Как же больно! Нет, опять не оно. Я сломала только один палец тогда, сейчас мне кажется, что я сломала все части тела. Тогда что же случилось? Даже в те дни, когда пыталась сделать регулярные пробежки по вечерам своей полезной привычкой, мои мышцы не болели так сильно. Я снова пытаюсь подняться с пола. В этот раз руки выдерживают нагрузку. Шипя от боли, я умудряюсь сесть. Я наконец могу оглянуться вокруг. Серая камера, металлическая решетка, тусклый мерцающий свет. Замените уже эту лампочку, так же и с ума сойти не долго, если она так и продолжит мигать! И как я здесь очутилась? Пол слишком холодный, что-то не так. Я опускаю взгляд. Почему мои штаны лежат рядом со мной, а не надеты на мне? А они точно мои? Такие большие. В них мой ремень со стальными вставками, купленный как знак уважения любимому гитаристу, значит, точно мои. Я смотрю на свои ноги. Даже в таком сумраке я замечаю какие-то разводы на бедрах. Почему они в крови? Резкая вспышка боли в голове заставила меня вскрикнуть и прижать пальцы к вискам. Лес. Мы с Лизой бежим от солдат. Я раздираю себе ноги, пока кубарем лечу с горки. Мы пытаемся подслушать разговор офицеров. Пьяный в хлам Кристоф подходит ко мне ближе. Стальное дуло пистолета направленно на меня. Мы с Оберштурмбанфюрером спускаемся в подвал. Нет, все не то. Хотя уже близко. Я хмурюсь, чего-то в этой цепочке не хватает. Ах, да, вот оно! Я отстаю от Кристофа и попадаю в руки местного солдата. Какой мерзкий взгляд! Но мой офицер защитил меня. Я сижу в камере и снова вижу его. У него нет ключей – он ничего не может мне сделать. Но эти глаза заставляют меня в очередной раз передернуться. Опять я на этой скамье, опять он за стальными прутьями. Нет, погодите, не за ними. Да вот же он прямо передо мной, так близко, что я могу чувствовать его дыхание на себе. Эти голубые глаза, кто бы знал, что я так возненавижу этот цвет! Я усмехнулась и тут же поморщилась от очередной волны острой боли. Вольф обещал мне, что мне ничего не угрожает. «Кажется, ты себя переоцениваешь. По-твоему, Беккер только спит и видит, как бы развлечься с тобой?» – раздался в голове его голос. Такой холодный и раздраженный. Он соврал мне. Глаза почему-то заслезились, а к горлу поднялся комок. Кое-как я умудрилась подняться на ноги. Я сделала шаг вперед и опять замычала – низ живота безумно жгло, а перед глазами опять все поплыло. Я закрыла их и замерла, ожидая, когда мое состояние хоть немного улучшится. Наверное, я просто убедила себя, но стало немного полегче. Я опять шагнула вперед. Превозмогая неприятные ощущения в суставах, я опустилась на корточки, чтобы поднять с пола штаны. Я даже умудрилась натянуть их на себя. Надеюсь, меня заберут в душ хоть еще разок. Я чувствовала себя такой грязной. Не только снаружи, но и внутри, как бы пафосно это не прозвучало. Оберштурмбанфюрер сразу был против моего нахождения рядом с ним. Он показывал всем видом, как ему не нравится затея его друга, но он не оставлял меня. Почему сейчас я чувствую себя преданной им? Глупо, очень глупо с моей стороны. Интересно, он уже забыл обо мне? Его так долго нет. Хотя самое глупое – это то, что в такой момент я думаю именно о нем. Я села на скамью. Недолго думая, я откинулась на подушку, поморщившись от очередного приступа головной боли. Я прикрыла ладонью глаза. Слезы еще текут? Я посмотрела на влажные пальцы. Очередная усмешка сорвалась с моих уст, а пальцы обратно вернулись на глаза. Почему я смеюсь? Этот несчастный смешок перерос в громкий смех, который я не могла остановить. Кажется, это и называют истерикой. – Вероника? – чей-то обеспокоенный голос долетел до моих ушей. Я не могла ответить. Раскаты смеха переросли во всхлипы. Слезы текли по щекам, капая на подушку. Думаю, последний раз я так сильно плакала давно в детстве. – Не плачь, мы еще отомстим этому подонку, я тебе обещаю! – продолжал Саша. Но мне его слова совсем не помогали. Сейчас меня волновала не месть, а сам факт, что это случилось. Почему это произошло именно со мной? Как из всех людей, находящихся в этом месте, он выбрал именно меня? Что со мной не так? Глаза ужасно распухли, новые слезы буквально обжигали их. Я чувствовала, какими красными были щеки, их тоже жгло. Слава богу, здесь не было зеркала. Если бы этот ублюдок Беккер застал меня вчера такой, он бы точно не сделал того, что сделал. Сколько бы времени не прошло, но, кажется, я начала успокаиваться. Слезы перестали течь, а мое тело больше не вздрагивало. Даже вся боль стала куда терпимее. Мне бы не помешал сейчас врач, но кому из здешних немцев есть дело до какой-то заключенной? Хватит с нее и того, что ей позволяют периодически умываться, тем более, что у нее даже теплые вещи есть. Я лежала, уставившись в покрытый трещинами потолок. За прошедшие дни я даже смогла посчитать количество трещин. Шестьдесят семь. Хотя, если не считать особо мелких, то всего-то тридцать одна. Если учитывать, что размер моего «места жительства» оставляет желать лучшего, то можно себе представить, что весь потолок был поврежден. Интересно, если он обрушится, дом Кристофа рухнет? Опять этот ужасный лязг. Опять еду несут? Я в страхе поджала колени к себе. Хоть бы там не было того солдата! Я не смогу перенести нечто подобное еще раз. Звук шагов неумолимо приближался. Мое дыхание непроизвольно затихло. Человек идет слишком быстро для того, кто просто разносит еду. Неужели все-таки он? Меня затрясло от страха. Я зажмурилась, пряча лицо за своими коленями. Шаги очень близко. Как я и опасалась, в замке именно моей клетки зашевелился ключ. Я чуть не заскулила, когда раздался скрип открывающейся двери. Человек вошел внутрь, но остановился. Мне не хватало смелости открыть глаза и встретится взглядом с ним. – Вероника, – раздался тихий голос. Типичный для немецкого языка «р» именно в этой интерпретации я узнала бы, наверное, из тысячи. Именно этот голос я так мечтала услышать вчера. Я тут же подняла голову, удивленно вглядываясь в вошедшего. Да, это именно он. Такой же, как я его и запомнила в день его отъезда. Длинная утепленная шинель, воротник кителя с характерными молниями на нем, фуражка с кокардой в виде черепа, чей козырек прикрывает его высокий лоб. Его лицо было беспристрастным, как всегда. Эти пронзительные серые глаза смотрели прямо на меня, но прочитать то, что в них скрывалось, казалось для меня невозможным. Мое тело будто бы начало жить своей жизнью. Оно резко поднялось со скамьи и понеслось навстречу офицеру. Даже боли не было, наверное, из-за состояния аффекта. Совершенно не думая, я заключила его в крепкие объятия. Лицом я уткнулась ему в грудь. Думаю, Вольф опешил от такого приветствия, но еще прежде, чем до меня дошло, как со стороны выглядел мой поступок, его руки так же обняли меня. Я подняла взгляд на него. Немец почему-то улыбался. Не так, как на той фотографии, которая выпала из кармана Райнхольда. Эта улыбка совсем не располагала к себе, наоборот, пугала. Я одернула свои руки и хотела попятиться назад, но он удержал меня своим объятием. – Что такое? Ты не рада меня видеть? – спросил он. Мое сердце почему-то заколотилось как бешенное. Его интонация мне совсем не нравилась. – Ты же не против составить компанию мне и моему другу? Я выглянула из-за его плеча: прямо в проходе стоял Беккер. Опять он? Я хотела убежать, испариться, умереть, лишь бы не видеть, как он тоже подходит к нам. – Зря ты так хотела, чтобы он вернулся, – усмехнулся немец, кивая в сторону Кристофа. – Я так соскучился, ты же не откажешь мне? – тихо спросил Вольф, перемещая свои руки на мою талию. – Нет! Я подскочила на жесткой кровати. Я пыталась отдышаться, уставившись в одну точку перед собой. Сердце, казалось, молотилось о ребра. Меня опять начало трясти. Отлично, теперь меня еще и кошмары будут мучить? Я сглотнула. Руки убрали с лица волосы и зарылись в них. В низу живота опять кольнуло. Я стиснула зубы, чтобы не проронить ни звука. Сколько это будет еще продолжаться? Раздался негромкий, но звонкий хлопок. Я вздрогнула от неожиданности. Свет погас. Лампочка все-таки не выдержала. Отлично, теперь еще придется сидеть в темноте. Не то, чтобы я боялась ее, но стало как-то не по себе. Теперь будет еще сложнее увидеть, если кто-то подойдет к моей камере. Я услышала какой-то шум за стенкой, наверное, Саша поднялся с кровати, чтобы пройтись по камере и размять затекшие мышцы. Он наверняка волновался за меня, но успокоить его, сказав, что со мной все хорошо, я не могла. Тишина вкупе с темнотой давили на меня, но заговорить почему-то не получалось. В горле было сухо, слюны не хватало, даже чтобы промочить его. Не думаю, что воду, которую принесли прямо перед тем, как сюда вошел Беккер, оставили стоять перед камерой. Хотя проверить стоило. Я медленно, стараясь лишний раз не шевелиться, спустила ноги на пол. Со второй попытки у меня получилось встать. Я передвигалась маленькими шажками. Наконец я достигла решетки и тут же схватилась за нее, снимая немного нагрузку с ног. Я тяжело дышала, а ведь прошла всего-то несчастные два метра, если не меньше. В таком мраке я ничего не могла разглядеть, пришлось опуститься на четвереньки и вытянуть руку в коридор. Еле касаясь пальцами, я водила ими до куда доставала по полу, пока наконец не наткнулась на что-то вертикально стоящее. Оно стояло слишком далеко, пришлось попытаться продвинуться еще дальше. Мое плечо уже пролезло между прутьев, дальше уже мешала голова. Но этого мне хватило. Я умудрилась чуть приблизить предмет к себе и тогда уже взять по-человечески. Как я и надеялась, это было подобие стакана, в котором обычно приносили воду. Я поднесла его к носу и принюхалась. Вроде ничем не пахнет. Тогда я аккуратно опустила палец в него. Где-то на середине он коснулся жидкости. Немцы такие щедрые, не пожалели целых полстакана воды! Я выпила содержимое специально маленькими глотками, чтобы хоть как-то смочить горло. Помогло мало. В итоге, мне просто еще больше захотелось пить. От злости я отшвырнула этот стакан в сторону выхода настолько сильно, насколько смогла. Звонкий звук резанул по ушам. Стакан вылетел в коридор, к сожалению, разбиться он никак не мог, ведь сделан из железа, поэтому просто проехался по полу и затих. Я резко села на пол, больно ударившись костями о бетон. Неужели теперь нет ни одного движения, которое было бы безболезненным для меня? Убрав мешающие пряди челки, я закрыла лицо ладонями. Не самая удобная поза, конечно, но сейчас мне нужно было просто подумать. Я не могу просто так опускать руки, правда же? Просто теперь у меня есть на одну причину больше, почему я обязана выбраться из этого места: мне нужно отомстить. Мой взгляд переместился на стену, за которой находился мой товарищ. Не знаю, хотел ли он меня просто успокоить или имел в виду то, что сказал, но во фразе «мы еще отомстим этому уроду» явно выделяется местоимение «мы». Значит, у меня есть, как минимум, один союзник. Как же я надеялась, что Вольф приедет как можно скорее, потому как не могла даже представить, что делать в оставшееся время его отсутствия. Разговоры с Сашей, развлекающие меня до этого, казались теперь невозможными. Мне вообще казалось, что я никогда больше не заговорю. Учитывая, что вокруг царил мрак, хоть глаз выколи, оставалось мне только сидеть либо на полу, либо на скамейке, передвигаясь из одного места дислокации в другое самыми короткими и плавными движениями, на которые я только способна. Если раньше я могла часами размышлять о многих вещах, сейчас в моей голове основное место занимал Беккер. Любая мысль в итоге сводилась к нему. Как же мне хотелось уметь вообще ни о чем не думать! В какой-то момент мне стало больно сидеть на полу. Мне опять захотелось заплакать, когда я поднималась на ноги, не знаю, как я удержала себя от этого. Кое-как устроившись на скамье, уложив голову на подушку, я прикрыла глаза. Я боялась засыпать: вдруг он опять явится ко мне во сне? – Вероника, – снова заговорил Александр. И как это он еще не сдался? – Я понимаю, что ты не отвечаешь, скорее всего, не потому что не хочешь, а потому что не можешь. Ну, или ты до сих пор спишь. Хотя я слышал, как ты ходила, так что вряд ли спишь. Может, старайся поменьше шевелиться? Тебе очень больно? Так, стоп, я отвлекся. Я просто хочу тебе сказать одну вещь. Пожалуйста, запомни, что сегодня пятнадцатое ноября, нам осталось ждать совсем немного. Надеюсь, хоть это тебе поможет. Хотелось бы, по крайней мерке. Он замолчал. Никаких дальнейших объяснений не последовало. Пятнадцатое ноября? Откуда он знает, какой сейчас день? У него что, есть часы и он умудряется отслеживать дни? Хотя какая разница? Куда больше мне хотелось узнать, чего же осталось совсем немного ждать. Неужели он знает о Великой Победе? Так, Ника, выбрось этот бред из головы. О том, что мировое соглашение будет подписано восьмого мая сорок пятого года, в данный момент знаете только ты и Лиза. Тогда что же он имел в виду? Я очень хотела спросить, но не смогла выдавить из себя ни звука. О чем же он говорит, если это мне как-то должно помочь? – О чем ты? – мой голос был очень слабым. Я даже укорила себя – если даже я так плохо расслышала собственные слова, как мой новый друг должен был это сделать? Но он смог. – Я не могу сказать пока, но ты не переживай, скоро все закончится, просто поверь, хорошо? Я приподняла руку и пальцами провела по шершавой холодной стене. Хоть в чем-то мне повезло: мне достался отличнейший сосед по тюремному подвалу. Я даже чуть улыбнулась. Интересно, те раны, которые оставил после их встречи Вольф, уже зажили? Я даже и не подумала раньше спросить, как он себя чувствует. В отличие от Саши, из меня сосед вышел так себе. Сколько же времени прошло с тех пор? Такое чувство, что годы. Хотя я не уверена, прошла ли даже неделя. Столько всего произошло… Впрочем, не так уж и много событий, зато как они отпечатались на мне. – Саша, – все так же тихо позвала я, упершись лбом все в ту же стену. – Что такое? – Он же… – я прервалась буквально на секунду, – больше не вернется сюда, правда? – Конечно, нет, – Волков отлично понял, о ком я говорю. Его слова прозвучали так убедительно, что я тотчас поверила в них. Я просто очень хотела в них поверить. – Спасибо. – Тебе лучше поспать. – Я не хочу спать. Действительно, вспоминая тот кошмар, засыпать я абсолютно не хотела. Вдруг в этот раз Вольф приведет с собой не только Беккера, но и еще кого-нибудь? – Тебе нужно выспаться, поверь, силы тебе еще пригодятся. – Много мне и не нужно, пока я сижу в этой клетке. – Может и не очень много, но, чтобы не умереть, нужно запастись еще. – Как будто бы я против, – эту фразу я уже прошептала себе под нос, чтобы мой собеседник точно не услышал ее. Я замолчала. Александр тоже больше со мной не заговаривал. Темнота так и продолжила окутывать все вокруг. Либо никто из немцев еще не заметил погасший свет, либо им было плевать. Лично я склонялась ко второму. Не подобает высшей расе заботиться о каких-то «недочеловеках». Я снова откинулась на подушку. От долгого соприкосновения со стеной мне стало только холоднее, поэтому пришлось натянуть плед почти до носа. Сон, конечно же, не шел. Но самым странным было то, что я все-таки смогла ни о чем не думать. Просто лежала, уставившись в потолок, которого даже не видела. Я вытянула руку перед собой, пытаясь рассмотреть ее, но мрак поглотил ее полностью. В детстве я часто так делала, когда выключала свет перед сном и ложилась в кровать. Тогда уже через пару секунд я начинала замечать очертания пальцев, теперь же перед глазами ничего так и не появилось. Я вздохнула и, проведя этой самой рукой по лицу, перевернулась на бок. Натянув одеяло еще выше, я закрыла глаза. Ничего не изменилось, конечно. Я просыпалась и засыпала несколько раз подряд, уже не понимая, где сон, а где реальность. Отсутствие света с каждым мгновением давило на меня все больше, поэтому я упорно продолжала лежать с закрытыми глазами, только чтобы провалиться в очередной сон и забыть, где я на самом деле. К тому же, немцы перестали преследовать меня в моем подсознании, поэтому-то я так с радостью и отдавалась в его распоряжение. Вдруг все залилось светом, я исступленно моргала, пытаясь привыкнуть к нему, а глаза беспощадно жгло. Я опять не поняла, сплю ли я еще или уже нет. Скорее первое, ведь передо мной был длинный отливающий золотом коридор, а не крохотная погруженная во мрак камера. Этот свет резал глаза, заставляя меня щуриться. Наконец они немного привыкли к свету, и я смогла полноценно взглянуть вперед. Где-то вдали стоял человек. Хотя нет, наверное, это был ангел, от него исходило мягкое сияние, делавшее его фигуру немного размытой. Может, я все-таки умерла? Я сделала робкий шаг вперед, но, когда поняла, что мне ничего не болит, побежала вперед со всей скоростью, лишь бы быстрее добраться до этой загадочной фигуры. Но чем ближе я была, тем скуднее становилось это сияние, пока не исчезло совсем. Я остановилась практически вплотную к нему. Это точно сон, я ведь даже не запыхалась после бега. Передо мной был мужчина, но стоял он спиной ко мне. Я осторожно коснулась пальцами его рукава, из-за чего он обернулся ко мне. Лицо показалось мне смутно знакомым, но вспомнить его обладателя я не могла. Я уже определенно видела эти шоколадные глаза, глядящие на меня с такой добротой, но кому же они принадлежали? Все разъяснилось, когда человек заговорил. Этот голос стал мне почти родным за последние дни. – Доверься мне, я спасу тебя из этого ада, – улыбаясь, произнес Саша. Он протянул мне руку и я, не раздумывая, приняла ее. – Ты, правда, уведешь меня отсюда? – все-таки нотки недоверия почувствовались в моем голосе. – Конечно, идем. Александр чуть потянул меня за руку. Мы шли не спеша по этому коридору, пока на глаза мне не попалась вторая фигура. От нее не было никакого света, наоборот, казалось, что поглощал его. Его серые глаза неотрывно следили за мной. Даже когда мы прошли мимо, я не могла оторвать взгляда от них, жалея, что не могу повернуть голову хотя бы на сто восемьдесят градусов. Но почему он просто стоял? Почему не захотел последовать за нами? Он не должен оставаться тут один. Я хотела остановиться, чтобы обратиться к нему. Но в следующий момент его вдруг не стало. Он просто исчез и мой сон вместе с ним. Опять я лежала в темноте. Гребаные нацисты, да вкрутите же вы уже новую лампочку! Дайте мне, я вкручу сама, если вам так сложно! Я чуть потерла лицо пальцами, прогоняя остатки сна. Кстати, что мне только что снилось? Это воспоминание уже убежало от меня, прячась на самом краю моего сознания, докуда добраться я не могла. Я не могла уловить ни одного обрывка этого сна, помнила только, что там было светло. Раздался ненавидимый мной громкий стук, и я подскочила на кровати. Но вошедшие странно вели себя для привычных немцев. Я поднялась с кровати и подошла ближе к решетке. Яркий свет фонаря пробежался прямо передо мной, отчего я рефлекторно отклонилась назад. Зазвенели ключи. Какой-то человек перебегал от одной камеры к другой, открывая их. Довольно ловко он справлялся, хочу заметить. Беккер дольше возился в поисках ключа от моей камеры. Один человек светил на мой замок, а второй ловко открывал его. Дверь распахнулась, а яркий луч ударил мне в лицо. Я зажмурилась от неожиданного раздражителя, прикрывая глаза ладонями. Свет через секунду переместили. Я абсолютно не понимала, что происходит и чего хотят эти две черные фигуры. Пока рядом с ними не появилась третья. Она быстро прошла в раскрытую камеру, подбегая ко мне. От страха мое тело само отскочило назад, правда, тут же прижалось спиной к стене. – Вероника, не бойся, это я, – заговорила черная фигура, а я недоверчиво смотрела на нее. Разобрать лицо говорящего, когда глаза слепит резкий свет фонаря, не получалось. – Саша? – Кто же еще? – ухмыльнулся он. – Давай быстрее, выходи, нужно убираться отсюда. – Что происходит? – наконец задала я волнующий меня вопрос, даже и не подумав сойти с места. – Как что, побег, – опять засмеялся он. – Ну же, бежим! Благодаря фонарику я видела, как его рука дернулась ко мне. Он сжал мою руку совсем легко, так легко еще ни один здешний немец ее не брал, но я все равно выдернула ее. Это прикосновение тут же напомнило мне недавние, инициированные Беккером. Хотя я и отдавала себе отчет в том, кто находится передо мной прямо сейчас, в груди появилась тревога, от которой к горлу подкатился ком. Кажется, Волков все понял. – Прости, – тихо сказал он. – Но нам, правда, нужно бежать. Если они хватятся, то перестреляют нас всех. Он ждал моей реакции, а я почему-то ужасно тормозила. Наконец я кивнула и сделала шаг ему навстречу. Двое, что открыли мою камеру, уже расправились с оставшимися и бежали обратно к выходу, попутно говоря что-то освободившимся пленникам. Из-за своего шокового состояния я ни слова не понимала, но послушно двинулась за всеми. Саша шел прямо за мной. Его шаги – единственное, что хоть немного меня успокаивало. Мы поднялись по каменным ступенькам. Это был первый раз, когда я выходила из этого подвала без Кристофа, и это показалось мне странным. Мои мышцы все еще болели, поэтому я непроизвольно отстала от всех. Только Александр все так же продолжал сохранять ту же скорость, что и я, не желая бросать меня. Мы последними вышли в неосвещенный коридор. Я совершенно не удивилась, что сейчас была ночь, было бы странно устраивать побег, скажем, в полдень. Все равно эта темнота не могла сравниться с той, в которой я провела последние несколько дней. Ну, или сколько там прошло? В любом случае, было приятно увидеть хоть какие-то очертания. Но все же кое-что меня волновало. Одна небольшая деталь. Как они собираются незамеченными выйти из дома Оберштурмбанфюрера, перейти через всю охраняемую территорию лагеря и успешно покинуть ее живыми? Вдруг включился свет. Я застыла от неожиданности, опять щурясь от боли в глазах. Перед всей вереницей заключенных, а было нас всего-то восемь человек, возвышалось два солдата в немецкой форме. Как я и думала, их план провалился, не успев реализовать даже первую стадию. Но почему все так спокойно себя ведут? И почему немцы даже оружие на нас не направили? Меня одну начинает колотить? – Это свои, – объяснил мне Саша, останавливаясь рядом со мной. – Они не немцы, не бойся. Мы смогли как-то достать пару комплектов формы около полугода назад, тогда же и подослали этих двоих. Они так здорово по-немецки говорят, что их и не раскрыли до сих пор. Сашин энтузиазм все никак не передавался мне. Неужели я бы предпочла и дальше сидеть там внизу в ожидании одного известного персонажа? – По двое! – гаркнул один из солдат по-немецки, второй с ужасным акцентом перевел его слова на русский. – На случай, если в доме кто-то есть, – снова мой друг разъяснил мне происходящее. Все послушно выстроились, как и было приказано. Мы с Сашей стали последними. Прямо как в начальной школе, подумалось мне. Перед глазами буквально встала картина из детства, где маленькая я и мои не менее маленькие одноклассники толпимся у школьной столовой, где ребята постарше заставляют всех мыть руки. Уголки моих губ дернулись в попытке улыбнуться. Не вышло. За нами примостился один из солдат, направляя в нашу сторону свою винтовку. Или это был автомат? Мои познания в видах оружия были слишком скудны. Стоило лучше учить историю. Первый «немец» распахнул дверь, и весь строй двинулся за ним. Ночь была слишком светлой из-за снега, покрывшего всю землю вокруг. Сколько же я просидела в том подвале, если здесь оказались уже такие сугробы? Почему-то я догадывалась, кого заставили вычистить все дорожки для офицеров и солдат. Но погодите-ка! Вдруг меня осенило. Одного человека в нашем строю явно не хватало. Я взволнованно обернулась к Саше и дернула его за рукав изодранного кителя. Он удивленно посмотрел на меня. – Нам нужно еще забрать Лизу! – повезло, что мои связки все еще не восстановились и мое восклицание вряд ли оказалось громче обычного шепота, разве что более сиплого. – Какую Лизу? – не понял он, из-за чего накатила первая волна раздражения. – Я же говорила, что нас двоих сцапали, но ее держат в другом месте. Я не могу ее бросить здесь! – Черт, мы не думали об этом, – нахмурился он. – Ты знаешь, где ее держат? – Она была в доме заместителя начальника лагеря, когда мы виделись в последний раз. Он прямо за этим домом. – Не знал, что здесь есть еще тюрьмы. – Она не совсем в тюрьме, – уклончиво ответила я. – Тот заместитель за ней присматривает. Саша обернулся к солдату. Тот, как подобает его роли, быстро шагнул к нам и толкнул Волкова в спину своим оружием. – Что это вы здесь обсуждаете? – опять по-немецки злобно спросил он, но сам чуть нагнулся, чтобы услышать, что его товарищ собирается сказать. Александр максимально быстро и просто объяснил сложившуюся ситуацию, из-за чего солдат нахмурился. – Почему ты раньше не сказал? – еле слышно спросил он, но тут же добавил: – Можно, конечно, попробовать, есть одна идея. Но сначала дойдем до Шредера, мы все равно должны были отметиться у него – все же официально. Он усмехнулся, а потом снова крикнул на Александра, толкая его вперед. Хотя я как-то сомневалась, что в этот момент хоть один свидетель был рядом. Фамилия, названная солдатом, показалась мне смутно знакомой. Где я могла слышать об этом Шредере? Наверняка что-то связанное с… Ах, да! Как-то раз я уже встречалась с этим самым Шредером. Не самый приятный день в моей жизни тогда был, что уж скрывать. В тот самый день я впервые увидела Сашу, и тогда же с ним познакомился и еще кое-кто. Я невольно бросила на взгляд на парня. Его профиль в темноте выглядел, конечно лучше, чем то, что с ним было после беседы с Оберштурмбанфюрером. Когда мы дошли до той постройки, где, как я теперь убедилась, я уже бывала и где заседал тот самый Шредер, все тот же солдат приказал нам остановиться. Он быстро вбежал в здание, оставив напарника присматривать за нами. Они вели себя довольно естественно для раздраженных немецких солдат. Может, поэтому их еще не вывели на чистую воду? Надеюсь, не выведут. Несмотря на все странные ощущения, которые я сейчас испытывала из-за всей этой ситуации, мне было так приятно снова дышать уличным воздухом. Из-за легкого мороза и выпавшего снега он казался особенно свежим. Мне всегда нравилась зима. В какое время года есть еще столько праздников? Очередное воспоминание из детства всплыло передо мной. Сколько мне в тот новый год было, восемь? Девять? Какая разница. Я просто помню, как проснулась раньше всех, как и каждое первое января до этого, как побежала к елке, под которой уже меня ждали подарки. Я была так рада, когда распаковывала ту коробку, что предназначалась мне. Какие-то книжки, кассеты с мультиками, игрушки, но я была так счастлива. Эти флешбэки так контрастировали с моим теперешним состоянием. Мои беззаботные мысли прервала немецкая речь. Вот уж не думала раньше, что смогу возненавидеть любимый немецкий язык, который мне всегда казался таким мягким и мелодичным. Хотя глупо было считать его таким, теперь, слушая «лай» этих солдат и офицеров. «Только Кристоф говорит всегда красиво», – неожиданно для меня пронеслось в голове, но я тут же постаралась отогнать мысли об офицере куда подальше. Я старалась не упоминать его имя даже в мыслях, но в этот раз сдержаться не удалось. К нашему недлинному строю пристроился еще один. Еще двое солдат привели группу заключенных. Неужели они тоже свои? Или просто именно этим людям повезло, и они включились в план по спасению себя, сами того не ведая? Вместе с солдатом, который совсем недавно нас покинул, вышел офицер. Это и был Шредер, я вспомнила его неприятное лицо. Он провел взглядом по собравшейся шеренге людей. Этот взгляд не понравился мне. Да и весь его вид привлекательным мне не казался. Он узнал меня? Если да, поверит ли он, что меня приказано куда-то там переправить? К горлу опять подкатил ком. Я постаралась затаить сбившееся дыхание. Может, я зря волнуюсь? В такой темноте все узники наверняка на одно лицо. Он перебросился еще парой слов с солдатами, сопровождающими нас, после чего один из них, отдав честь, поспешил обратно в сторону дома Оберштурмбанфюрера. «За Лизой? Он придумал, как спасти ее?» – возникшая надежда прогнала мои сомнения. Шредер опять осмотрел всех нас. Мне кажется, или его глаза как-то недобро блеснули, когда встретились с моими? Наверное, я просто себя накручиваю. Послышался шум мотора, а через пару секунд показался и его источник. Большой грузовик для перевозки людей остановился всего в метре от нас после того, как развернулся кузовом в нашу сторону. Дверца пассажира открылась, из кабины вылез еще один солдат. Неужели тоже свой? Или ничего не подозревающий немец? Их теперь и не отличить. – Унтерштурмфюрер Мюллер! – вдруг окликнул Шредер удаляющегося солдата. Тот не успел еще далеко отойти и тут же остановился, услышав зов командира. Мужчина обернулся. Шредер сделал несколько шагов ему навстречу. Забыл что-то сказать? – Боюсь, – так же громко продолжил командир, при этом его голос показался мне жутко довольным. – Вы провалили свою миссию! После этих слов он тут же выхватил пистолет из кобуры. Раздался выстрел. Наверное, Шредер был отличным стрелком – наш солдат упал на землю. Я забыла, как дышать. Впервые на моих глазах убили человека. Боковым зрением я видела какое-то мельтешение. Кажется, послышались еще выстрелы, я не уверена. Просто стояла и не шевелилась, будто бы время для меня замерло. Перед глазами показалось что-то темное, что скрыло от меня картину убитого на снегу. Кажется, что-то встряхнуло меня за плечи. Точнее, кто-то. Я подняла глаза. Это Саша, конечно, кто же еще? Он что-то говорил, его губы быстро шевелились, но звуки не долетали до меня. Жаль, я не умею читать по губам. Сейчас бы пригодилось. Он потянул меня за руку в сторону грузовика, но ноги отказывались идти. Казалось, будто они застряли в бетоне. Я не поняла, что случилось дальше, но вдруг моя голова оказалась где-то внизу. Мои руки повисли, болтаясь. А потом меня кинули в кузов этого самого грузовика. Мое многострадальное тело ждало еще одно испытание в виде столкновения с полом. Только когда я упала, словно мешок костей, на пол, что-то в голове начало проясняться. Вместе с болью появились и мысли. Так значит, их раскрыли? Весь план побега накрылся? Это же Саша закинул меня сюда, значит, водитель за нас? Все-таки есть шанс? До меня начали долетать какие-то звуки, кроме гудящего мотора. Крики, выстрелы. Кто-то запрыгнул в кузов. Я узнала в нем одного из заключенных. Но сейчас он для меня ничего не значил. Только один человек нужен мне в этом фургоне. Саша! Что там с Сашей? Я подскочила на ноги, не обращая внимания на возобновившуюся во всем теле боль, и понеслась к тому месту, откуда появился человек. Хотя, понеслась – сильно сказано, скорее, сделала три быстрых шага. Я практически свесилась из машины, пытаясь рассмотреть своего друга, да и вообще разобраться в происходящем. Странно, что меня не потянуло вниз и я вообще не выпала обратно на белую землю. Еще трое оказались внутри. Буквально пролетели мимо меня. Я увидела, кто им помог. Саша и еще какой-то молодой парень, который постоянно оборачивался, чтобы выстрелить из пистолета, зажатого в руке. Еще двое диверсантов во вражеской форме пытались отстреляться от приближавшихся к ним немцев. Те, в свою очередь, тоже пытались убить предателей и узников, пытающихся сбежать. Снег уже не был белым. Очередная черная лужа возникла под упавшим молодым человеком. Саша помогал очередному человеку один. Разве нас было так много? Почему уже столько людей набилось в машину, а Саша все еще находился снаружи? Я хотела окликнуть его, но не могла управлять собственным голосом. А потом кто-то дернул меня назад. Один из бывших заключенных. – Ты дура?! Не высовывайся! Ты же слышишь, там стреляют! Жить надоело? – кричал он мне. Я могла только трясти головой в ответ и пытаться оттолкнуть его руки от себя. Мне даже удалось это в какой-то момент, и я опять устремилась на прежнее место. Наши с Александром глаза пересеклись. Я подала ему руку, и он тут же схватился за нее. И за вторую, которую подал один из моих соседей. Машина уже тронулась. Мы вдвоем пытались затянуть его внутрь. Тяжело. А стрельба не прекращалась. Мне кажется, тент, прикрывавший кузов, был уже больше похож на рыболовную сеть. Но тут произошло сразу две вещи. Притом так быстро, что мой заторможенный мозг отказался воспринимать их адекватно. Саша вдруг закричал, зажмурившись, и тут же его наконец втащили внутрь. Машина набирала скорость. Неужели мы справились? Я посмотрела на своего спасителя. Конечно, как еще мне его называть? Но вместо того, чтобы с радостным видом сидеть передо мной и хвалиться, как здорово все вышло, он лежал на полу, а под ним растекалась очередная за сегодня лужа крови. Нет! Как такое может быть? Его не могли убить! Мои пальцы сильнее сжали рукав его куртки, оказывается, я все еще держала его в руках. Нет, он был жив. Его лицо кривилось от боли, статичным его не назовешь. Слава богу, он был жив. Один из бывших узников уже сидел рядом с ним с другой стороны, крича что-то типа «я врач» и пытаясь перевязать каким-то лоскутом ему плечо. Ткань тут же побагровела от крови, но в ночном мраке мне казалась просто черной. Я переместила свои пальцы, чтобы сжать его ладонь. Он почувствовал? Его лицо повернулось ко мне. Он улыбался. Кривился от боли, но все-таки улыбался. – Кажется, получилось, – наконец прокряхтел он. Его глаза закатились. – Не дайте ему потерять сознание! – закричал врач. Я тут же последовала его приказу. Впервые за последние мгновения я перестала тормозить. Все еще держа его ладонь в одной руке, другой я уже била его по щеке. Его глаза чуть приоткрылись. – Саша! – наконец-то мой голос прорезался. Жутко хриплый, но все-таки мой. – Слышишь меня? Не смей засыпать сейчас! Нельзя же спать вот так, потерпи, мы скоро приедем, слышишь? Тебе дадут лекарство, наложат повязку, тогда и спи на здоровье. А сейчас даже не думай! Ты слышишь меня? Я продолжала нести почти не связанный бред, повторяя слова «слышишь» и «не спи» в разных вариациях. Врач одобрительно кивнул мне. Он уже затягивал наверно третий кусок ткани, пытаясь остановить кровотечение. Я не могла наблюдать за его действиями. Я никогда не боялась крови. До этого момента, наверное. Не знаю, сколько времени все это продолжалось, но вот машина остановилась. Во тьме, видимой из кузова, показались новые обеспокоенные лица. Они говорили по-русски, отчего у меня тут же вырвался облегченный выдох. – Вот видишь, как мы быстро приехали? – как можно веселее произнесла я, поглаживая Волкова по щеке. Вряд ли голос был достаточно бодрым. Я заметила, что он все еще дрожал. Саша держался, упорно не закрывал глаза, хотя было видно, что ему очень хочется это сделать. – Сейчас тебе окажут нормальную помощь, ты главное не переживай! Слышишь? Мы же вырвались из той дыры! Теперь все будет хорошо! Эта последняя фраза. Мне очень захотелось в нее поверить. Всем сбежавшим помогли выбраться из машины. Оказалось, что раненных в кузове было куда больше, чем я подозревала. Все мое внимание было сосредоточено на Саше, поэтому я и не заметила, как другим людям, попавшим в похожее положение, оказывали такую же помощь, что и моему другу. Особо сильно раненных уже уложили на носилки. Какие-то мужчины принялись заносить их в не очень большой с виду дом, стоящий рядом. Я не хотела отпускать руку Саши, но понимала, что обязана это сделать, чтобы его благополучно отправили к врачу, как и других раненых. Мои пальцы разжались, хоть это и было сложно. Саша уже не видел, что я не рядом, – его глаза были закрыты. Его спасут. Обязательно. Пуля же не в сердце попала, и не в голову, и даже не в легкие. От выстрела в какую там еще область можно умереть? Умереть. Нет, это точно не про Сашу. Если я прямо сейчас не покину этот грузовик и не перестану давать волю своим мыслям, я точно сойду с ума. Кто-то помог мне выбраться – подал мне руку, когда я стала коряво вылезать наружу, а потом поддержал, чтобы я наверняка не полетела носом в утрамбованный многочисленными шагами снег. Надеюсь, я сказала «спасибо». Наконец я присмотрелась к месту, где оказалась. Что ж, здесь было просторнее, чем в той подземной камере. Кажется, мы приехали в одну из деревень, что располагались неподалеку. Видимо дом, который я заприметила, был местной больницей. Куда еще могли сгружать раненных? Рядом был только лес, ближайшие дома начинались через добрых метров пятьдесят или больше. Я смогла рассмотреть только темные очертания их крыш. Подобие транса, в котором я находилась с момента приезда, а лучше сказать с момента первого выстрела, начало постепенно отпускать меня. Я начала различать звуки. Гул, стоящий вокруг, меня не удивил. Всех прибывших сейчас пытались распределить постепенно по койкам. Самые тяжелые случаи уже были в здании, рядом было не так много людей, которым требовалась помощь. Наверное, это и было место нашей ночевки. Я заметила, что не только местные мужчины носились туда-сюда, предлагая помощь, но и женщины. На меня внимание никто не обращал. После того, как мне помогли выбраться из машины, никто не подходил ко мне, хотя я и просто стояла практически не шевелясь. Оно и к лучшему. Наверно. Впрочем, не я одна оставалась в относительном одиночестве. Кажется, еще несколько человек, которым медицинская помощь не требовалась, никак не могли поверить в то, что они теперь на свободе. Молодая девушка, которую я даже не замечала до сих пор, сидела на корточках рядом с грузовиком. Ее лицо скрылось в ладонях, плечи подрагивали, а всхлипы доносились до меня, стоящей в каком-то жалком метре от нее. Впереди стоял мужчина, он не шевелился, только смотрел в небо, а на его лице была улыбка. По крайней мере, так казалось в свете, лившемся из окон. Я заметила еще пару человек, которые выбивались из общей суеты. Казалось, что для них время замерло. Рядом со мной остановилось двое мужчин. Один из них был одет в форму немецкого солдата. Я невольно вздрогнула. Оба курили, запах табака достиг и меня. «Немец» не вынимал сигарету изо рта, держа ее зубами, даже когда говорил, поэтому его слова казались немного нечеткими. Его собеседник поступал в точности наоборот: практически не затягивался, держа бычок между большим и указательным пальцами. – Нужно замести следы от машины, – говорил солдат. – Отведу ее подальше отсюда и брошу где-нибудь в лесу. Форму выкидывать не буду, может, еще сгодится. Вы главное подъезд к деревне расчистите. Фрицы сюда первым делом придут, чуйка у меня. Ну, может, только сначала в Полочаны наведаются. Хотя, кто их знает, этих сволочей? – Ты за это не думай, все сделаем так, комар и носа не подточит. Единственное… – мужчина замялся и оглянулся на своеобразный госпиталь. – Когда придут, что нам сказать, откуда столько раненных с пулевыми? Последние дней десять они сюда не заходили – стрелять просто некому. Да и вообще давненько они по нам не стреляли. – Петро, не мне тебя учить, – солдат сделал последнюю затяжку и кинул папиросу на землю, тут же придавив сапогом. – Моя забота сейчас – внимание от вас отвести, а с остальным как помочь, понятия не имею. Ты уж извиняй. – Да, чего уж, все и так понятно. Ничего, что-нибудь придумаем. Ваня – голова, разрешит все. – А ты чего здесь стоишь? – отвлек меня женский голос. – Ну-ка пошли, еще простынешь, на морозе так стоять! Моего плеча кто-то коснулся. Я тут же резко обернулась. Кажется, рефлексы, приобретенные благодаря Беккеру, так просто меня не оставят. Я непроизвольно отшатнулась и сделала шаг назад. Передо мной стояла простая с виду женщина. Не думаю, что ей больше сорока. У нее на голове была повязана белая косынка, да и простенькое платье, что было надето на ней, тоже было белым. Может, одна из медсестер? – Пойдем в дом. Околеешь же. Да и поспать тебе нужно. До утра время точно есть, а там уже решим, куда вас всех деть, – улыбаясь, говорила она. Я еле-еле кивнула. Но и такого ответа ей оказалось достаточно. Женщина улыбнулась еще шире и кивнула в сторону госпиталя. Она развернулась и поспешила к зданию, я поплелась за ней. Ноги путались, хотя я даже не пыталась спешить. Пока шла, отметила, что той плачущей девушки уже нет на месте. Наверное, тоже забрали. Снаружи здание казалось не слишком большим – внутри все было точно так же. Не было коридоров, к которым я привыкла в доме Оберштурмбанфюрера, только один большой зал, из которого вело куда-то несколько дверей. Одна из дверей была приоткрыта, за ней была видна лестница. Что там за остальными, я не знала. Может кабинет главврача или операционная, ну или санузел. Я не знала, что точно должно быть в деревенской больнице сороковых годов. Зал же, в котором мы оказались, был заставлен кроватями. На них отдыхали давние пациенты, а к ним сейчас подселяли новых. Несколько женщин помогали тем, кто был в состоянии ходить. Тем же, кто был без сознания или просто не мог идти самостоятельно, помощь оказывали мужчины. Я обвела зал взглядом, пытаясь найти своего друга, но в такой толкучке у меня ничего не вышло. Зато мой взгляд наткнулся на нескольких человек, у которых не хватало конечностей: мужчина без руки, молодой парень без большей части ноги, кажется, еще у одного пациента, непонятно, какого он возраста и пола, из-под одеяла высовывалась нога, но без ступни. Я тут же отвернулась. Дрожь, которая всегда появлялась даже в нашем времени, когда я видела людей с ампутациями, пробила меня и сейчас. Еще и сильнее в несколько раз, чем обычно. Женщина, что забрала меня с улицы двигалась по направлению к лестнице. Я как можно скорее догнала ее, пробиваясь через санитаров, лишь бы не оставаться в этом месте ни секундой дольше. – Простите, – тихо обратилась к ней я, но в царившем шуме она меня не услышала. Еще бы, стоны и крики новоприбывших пациентов перекрывали все. Пришлось приложить все возможные усилия, чтобы мой голос звучал громче. – Извините! – Что такое? – оглянулась она на меня. В тусклом свете госпиталя ее лицо казалось почти ангельским. Ее большие светлые глаза искрились добротой. Одного их взгляда хватило, чтобы я почувствовала себя немного лучше. Ее голос был таким приятным: нежный и мелодичный, не то что агрессивные отрывистые команды солдат из лагеря. Может, это мне показалось, потому что я слишком давно не общалась с женским полом? – Моего друга ранили, как думаете, я смогу его найти здесь? Не хочу оставлять его. – Не переживай так, сейчас всех распределят, и тут порядок будет, тогда точно найдешь. Но если его ранили сильно, возможно, доктор захочет сразу же операцию провести. Да ты не переживай, вон на тебе лица нет. Тебе поспать бы немного, утром со всем разберешься, – она снова улыбнулась. Только сейчас я заметила, насколько уставшим выглядело ее лицо. Ей бы самой поспать. Я кивнула и последовала дальше за ней. Я понимала, что заснуть мне вряд ли удастся. Как я могу спать, если не знаю, что там с Сашей? Вдруг пуля все-таки задела что-то важное у него там внутри? Я не сильна в анатомии, все-таки большую часть своего времени я отдавала изучению немецкого. Как оказалось, не зря. Но что, если Саша не переживет эту ночь? Что, если он уже мертв? А если и выжил, но его парализует? Или еще хуже: он впадет в кому? Я зажмурилась, стараясь отогнать от себя эти мысли. Нет, все с ним будет хорошо! Он сильный и молодой, ему еще победу праздновать! На втором этаже нас ждал совсем небольшой коридорчик, который вел всего в две комнаты. Женщина толкнула ближайшую к нам дверь. За ней оказалось тоже что-то типа палаты. Только кроватей в ней стояло меньше, а находились внутри только женщины. Обитательниц было не так много: из шести кроватей заняты были три. – Устраивайся здесь, – медсестра указала на кровать у стены. Подобные кровати я часто видела в советских фильмах: со стальным каркасом, с высокими спинками, которые состояли из железных прутьев, объединенных сверху металлической дугой, ее дно представляло собой железную сетку, которая наверняка скрипела при малейшем давлении. Похожая кровать была у меня на даче, и я любила спать на ней, когда была маленькая. – Ты уж извини, ничего у нас нет, чтобы тебе переодеться, – моя провожатая снова обратилась ко мне, на этот раз ее голос прозвучал виновато, будто бы это из-за нее у них нет подходящей одежды, а не из-за войны. – Все в порядке, – кое-как выдавила я из себя и тихо добавила: – Спасибо. – Ты, если что, вещи свои прямо на пол кидай, завтра поищем для тебя что-нибудь, – женщина уже хотела развернуться, но тут же опять посмотрела на меня. – Ты лучше прямо так ложись, не снимай ничего. По ночам в последнее время холодно, а одеяла у нас не такие уж теплые. Я снова тихо поблагодарила ее. Мой новый ангел-хранитель, как я уже успела мысленно окрестить эту женщину, наконец покинула комнату, возвращаясь на помощь более нуждающимся, чем я. Насколько же у меня жалкий вид, если она занялась мной во всей этой суете? Я снова посмотрела на новое место ночлега. Не знаю, как бы я отнеслась к такому в прошлой жизни, но сейчас, несмотря на всю мою тревогу и беспокойство за друга, я была ему рада. После стольких ночей в подвале на железной скамье скрипнувшая кровать показалась мне райским местом. Я сама не заметила, как мое тело расслабилось под тонким одеялом, а глаза закрылись. Зря я волновалась, что мысли не дадут мне уснуть. Впервые за этот день голова опустела. Кажется, я почувствовала последствия вчерашнего дня еще до того, как окончательно проснулась. Кажется, хорошо я себя чувствовала вчера только из-за адреналина в крови, сейчас же ситуация в корне изменилась. Я даже пошевелиться не могла без противной тянущей боли в мышцах. Мое состояние было немногим лучше, чем после «визита» Беккера, а возможно и хуже. Сравнить было сложно. Но хуже всего было даже не мое физическое состояние. Я проснулась, коря себя за то, что вообще посмела заснуть, так и не узнав, что там с Сашей. Теперь же мне жизненно необходимо было разыскать его. Я кое-как свесила ноги с кровати. Мое лицо не переставало хмуриться, а глаза – щуриться от боли. Было не так светло, наверное, солнце еще не встало. Сейчас же поздняя осень все-таки. Я пробралась к двери, вышла в коридор и прошла к лестнице. Нужно найти его, где бы он ни был. Мне нужно убедиться, что с ним все в порядке. Каждый шаг отдавался резкой болью то в животе, то в бедрах, то в спине, то в голове, а то и в тех мышцах или органах, о которых никто и не думает, пока они не заболят. Я остановилась перед ступеньками и посмотрела вниз. Без перил спускаться в моем состоянии было практически самоубийством, поэтому я решила, что безопаснее всего будет спускаться сидя. В таком положении меньше мышц напрягается, а значит, они будут меньше болеть. Чуть ли не шипя от боли, я опустилась вниз и свесила ноги. Кое-как я оттолкнулась руками от пола и съехала на одну ступеньку вниз, переставляя сразу ноги на следующую. Я проделала это еще несколько раз, когда меня окликнул уже знакомый голос снизу. – Что это ты делаешь? – женский голос, будучи скептичным, все равно выражал искреннюю заботу. Как мне показалось. – Мой друг… – хотела объясниться я, но тут же оказалась перебита. – Тебе о себе сейчас думать надо, все в порядке с твоим другом. За ночь никто не скончался, слава Богу. Давай, я помогу, – она поднялась ко мне. В коридоре все еще было достаточно темно, и я видела только очертания той самой женщины, что помогла мне вчера. Она нагнулась и подхватила меня под плечи. С ее помощью я снова оказалась на ногах. – Я попрошу доктора осмотреть тебя сегодня, не нравится мне, как ты выглядишь. – Я в порядке, – помотала головой я. Конечно, именно люди, которым не нужен доктор, хотят рыдать от боли при каждом шаге и выискивают странные способы спускаться с лестницы. Хоть ее слова об отсутствии смертей сбросили камень с моей души, еще парочка булыжников продолжали лежать на ней. Пусть Саша и жив, мне нужно узнать больше о его состоянии. У меня нет времени на ожидание, а потом и осмотр доктора. Да и, например, в том подвале всем плевать было, что со мной произошло, никто и не пытался оказать хоть какую-то помощь, и ничего, я вполне жива. Вот и сейчас переживу. – Не спорь, – ее голос стал строже, а интонация напомнила мне мамину. – Сначала умоешься и переоденешься. Раз ходить можешь, значит, доктору и подниматься не нужно – сами к нему придем. Благодаря тому, что она поддерживала меня за плечи, я довольно резво и менее болезненно спустилась наконец с этой лестницы. Женщина повела меня из дома. На улице было ужасно холодно, отчего я тут же задрожала. И как я вчера не заметила, что был такой мороз? Анна Михайловна, которая уже успела представиться мне по пути, обняла меня за плечи, разделяя свое тепло со мной. Я даже не пыталась избегать ее прикосновений, наверное, мое тело понимало, что от нее угроза точно не исходит. Мы довольно быстро пересекли двор. Вчера я и не заметила, что за зданием госпиталя есть еще один домик поменьше. Хотя, я просто не могла его заметить, я же не обходила здание вокруг. Женщина вела меня туда. Судя по всему, этот дом принадлежал ей. Как только мы оказались внутри, она усадила меня на немного обшарпанный стул, сама же распахнула платяной шкаф, стоящий неподалеку. Пока она в нем что-то искала, то успела рассказать, что ее муж и есть главврач госпиталя. По сути он и был единственным специалистом в деревне. Она сказала, что он уже в больнице. Он вечно начинает работу спозаранку и не заканчивает до поздней ночи. Она всегда отчитывает его за это. Все-таки он должен отдыхать, чтобы продолжать такую важную работу. Но сама же и добавила, что в такое время никак иначе все равно не выйдет. Особенно после событий прошлой ночи. Она достала какие-то вещи, а потом подошла к печке у противоположной стены. Я и не заметила, что она топится, а на ней кипит вода в алюминиевых кастрюлях. Она ловко слила воду в таз, разбавляя холодной. Ее рассказ продолжался и в это время, и когда она помогла мне раздеться и отмыться от налипшей крови и грязи, которых я даже не замечала столько дней. Она сказала, что прошлая неделя была более-менее спокойной. Немцы не приходили, партизаны тоже не наведывались. Бомбежек даже слышно не было. Все как будто вернулось на пути своя. Но теперь ее мужу опять достанется куча работы. Слава богу, что спасение заключенных прошло успешно, но все же многие из прибывших оказались ранены. Когда Анна Михайловна помогала мне надеть какое-то серое платье, она успела поведать и о владелице этого предмета гардероба. Правда, ее голос сник, и лицо стало куда более грустным. Оказывается, у них с мужем была дочь, уже взрослая: в 41-м она как раз хотела поступать в мед училище, чтоб продолжить дело отца. Но когда немцы вошли в деревню, она оказалась одной из первых жертв. Женщина не вдавалась в подробности, по сути, и так все ясно было, но итог один: ее дочери больше нет в живых. Когда я оказалась собрана, она посмотрела на меня и грустно улыбнулась. «Ты напомнила мне ее». Эта фраза объяснила мне, почему она помогла именно мне вчера, да и продолжает свою заботу сегодня. Платье и пальто ее дочери, почти не ношенные, оказались мне почти в пору, чуть-чуть великоваты. В комнате стояло зеркало. Взглянув в него, я не узнала себя. Я и не заметила, что настолько похудела. Пусть платье было небольшого размера, оно висело на мне. Впрочем, все-таки в последние дни я приблизилась к официальному статусу заключенной концлагеря. Волосы тоже отросли, несильно, но теперь понятно, почему челка постоянно лезет в глаза. Я стала еще бледнее. Выражение безысходности на лице, которое я никак не могла убрать, меня окончательно добило. Не говоря о рассеченной губе, которая уже чуть зажила, и синяке на скуле. Хорошо, что в зеркале не видно, сколько синяков у меня было по всему телу. Мне хватило и тех, что я успела заметить, пока «принимала ванну». В любом случае, ничего хорошего я в зеркале не видела, поэтому поскорее отвернулась от него. – Садись к печке, я пока суп помешаю, будем завтракать. Опять-таки не без помощи Анны Михайловны я перебралась ближе к печи. Тепло, окутавшее меня, показалось мне лучшим лекарством от всех моих травм. Я закуталась в сильнее в пальто. Готова поклясться, я даже чуть улыбнулась. Правда, эта улыбка исчезла через секунду, после первого же воспоминания о Саше. Женщина помешивала содержимое огромной кастрюли огромной ложкой. Потом она достала откуда-то миску и налила в нее горячую жидкость. Эта миска предназначалась мне. Ее чрезмерное тепло почему-то приятно обожгло мне руки. Я поставила миску на стол, что был рядом, но рук далеко не убрала. Мне дали и ложку. Только в этот момент я поняла, насколько голодной была. Не обращая внимания на обожженные губы, язык и щеки, а так же просьбы Анны Михайловны не торопиться, я буквально за минуту прикончила содержимое тарелки. Я даже не поняла, что это был за суп, но после тюремной баланды он показался мне лучшим шедевром кулинарии в мире. Теперь, согревшись еще и изнутри, я даже почувствовала себя лучше. Анна Михайловна сказала, что сейчас придет ее муж, тогда он и осмотрит меня, а она тем временем пойдет кормить пациентов. Я спросила, как же она управится сама, готова была предложить помощь, но она успокоила меня: она же не единственная медсестра в их больнице. Вскоре мы услышали, как распахнулась входная дверь. Вместе с холодным ветром, донесшимся с улицы, в дом вошел мужчина. Как-то странно, что вчера я не заметила его, он же наверняка помогал и с транспортировкой раненных, да и просто мог находиться среди своих пациентов. Это был очень высокий седовласый мужчина. Его лицо выглядело ужасно усталым, хотя это и не удивительно. Увидев меня, он даже не удивился, только вежливо улыбнулся и поздоровался. Его жена, не отходя от плиты, попросила осмотреть меня. Пусть я ей так и не сказала, но мне кажется, она поняла, что со мной произошло в лагере. Когда и Иван Николаевич, доктор, поел, его жена заторопилась в госпиталь. Ее муж пригласил меня в соседнюю комнату. Как я поняла, когда-то это была гостиная, сейчас же только большой диван об этом напоминал. Большая часть пространства была заполнена разными тряпками, которые, видимо, шли на бинты, колбами, бутылочками и мисками, в которых если было не лекарство, то какие-то травы, размоченные в растворе. Окна были небольшие, еще и завешенные занавесками, отчего легкий полумрак царил в комнате. Доктор включил свет и предложил мне сесть на диван. Он спрашивал меня о моем самочувствии, что мне болит, давно ли болит. Я отвечала честно: больше всего меня волнует голова, боль в которой практически не проходит с того самого дня. Правда, о событии, ее вызвавшем, я умолчала. Возможно природная стеснительность, а может и что-то другое мешало мне говорить. Мужчина чуть приподнял мое лицо ладонями и всмотрелся в глаза. Его взгляд пробежался по пострадавшим участкам лица. Он аккуратно надавил на шею прямо под челюстью с двух сторон. Под серьезным взглядом его глаз мне было неуютно. Впрочем, врачей я недолюбливала и в «прошлой жизни», как и большая часть моих знакомых. Меня попросили подняться на ноги и повернуться спиной. Я послушно исполнила указания. Доктор провел рукой по позвоночнику, слегка нажимая пальцами. Где-то на середине спины я даже сама для себя неожиданно шикнула от боли. Похоже, именно этим местом я ударилась, когда меня забросили в грузовик. – Как ты попала в концлагерь? – неожиданно спросил он. Неожиданным был не сам вопрос, его я как раз ждала, а момент. До этого не было произнесено ни слова, поэтому я думала, что он сначала закончит осмотр, а потом уже начнет расспросы. – По ошибке, – еле слышно ответила я. Что ж, в каком-то смысле это правда. – Ты находилась вместе со всеми в тюрьме, если они привезли тебя. Мы были уверены, что там содержат только опасных для немцев преступников. Почему? – Так вышло. Он попросил меня повернуться к нему лицом. Теперь он аккуратно ощупывал ребра, видимо, чтобы проверить не сломаны ли они. Но хотя бы они остались в целости. – Почему тебя не отправили в общие бараки? – Я не знаю. Этот допрос мне не нравился. Доктор доверял мне куда меньше, чем его жена. Оно и понятно. Я взялась из ниоткуда, еще и не объясняю ничего. И почему-то мне казалось, что видеть на мне вещи его дочери, ему нравилось опять-таки куда меньше, чем его жене. Иван Николаевич снова предложил мне присесть, а сам принялся искать что-то среди своих баночек. Он достал один из пузырьков и протянул мне. – Эта мазь поможет от ушибов. Не жди, конечно, волшебного эффекта, но хоть немного полегчает. Тебе повезло, что ничего не сломано. – Спасибо, – я благодарно кивнула и взяла баночку. – Как ты могла заметить, девушки к нам редко попадают. Я, к сожалению, не знаком со всеми аспектами медицины, чтобы помочь, но, если с тобой там сделали что-то, ты можешь мне сказать, – мужчина говорил не совсем внятно, но я поняла, о чем речь. Я даже уже была готова рассказать о Беккере, но в последнюю секунду остановила себя. Не знаю, почему. Вместо этого с моих уст сорвалось: – Нет, ничего. Со мной все в порядке. – Хорошо, – судя по его взгляду и интонации, он мне не поверил. – Когда Аня вернется, она поможет тебе с мазью. Если будешь хорошо себя чувствовать, можешь помогать ей. Скажу честно, меня беспокоит, что никто ничего не знает о тебе. Но, похоже, Александр сильно переживает за тебя, значит, я позволю тебе остаться. – Саша? Что с ним? – тут же воскликнула я, еще до того, как он успел закончить свою фразу. Я будто позабыла про все синяки и резво подскочила на ноги. – Он в порядке. Считай, повезло, пуля ничего важного не задела. Операция прошла нормально. Отлежится и сможет на ноги встать. – Слава богу, – пробормотала я, чувствуя, что на глаза накатываются слезы облегчения. Конечно, он скоро выздоровеет! Он же молодой и крепкий! У него вся жизнь впереди! – Не успел еще глаза раскрыть, а уже про тебя спрашивал. Я и не понял сначала, кого он там зовет, – усмехнулся мужчина. Пусть мне он и не доверял, но Саша явно являлся кем-то важным для него. – Но тебе стоит быть осторожной. Время сейчас не то, чтобы верить каждому встречному. Надеюсь, что скоро все поутихнет, но все равно не показывайся особо никому на глаза, хорошо? – Можно мне увидеться с ним? – я как будто и не слышала того, что доктор мне только что сказал. – Я бы не советовал тебе, я же говорю… – Пожалуйста! Всего пять минут! – перебила я. – Ты же и дойти не сможешь, и как Аня тебя до сюда дотащила? – Смогу, – твердо сказала я. Ради Саши точно смогу. Ну, хорошо, – сдался он довольно быстро, может, и Саша уже успел попросить его о том же? – Идем сейчас. Пока там завтрак, никто на тебя и не обратит внимания. Но только пять минут! – в его голосе проявилась строгость. – Ему нужен покой для восстановления. Да и тебе тоже лучше не напрягаться особо. – Спасибо! – я схватила его руку, пожимая в знак благодарности. Кажется, он хотя бы поверил моей искренности в отношении Александра. Доктор еле заметно улыбнулся. – Идем. Вчера вечером я не чувствовала боли из-за адреналина, сейчас – из-за эйфории, вызванной осознанием, что мой друг жив и даже в относительном порядке. Мужчина шел специально не быстро, но я изо всех сил пыталась, так или иначе, подогнать его. Когда мы пересекли зал с больными вдоль стенки и свернули в небольшой коридорчик, что скрывался за одной из дверей, которые я заприметила вчера, он попросил меня обождать немного: он убедится, что Саша уже не спит. Я с готовностью кивнула. Он был там, за соседней дверью, и уже через минуту, а то и меньше я смогу увидеть его. Сейчас он мне казался настоящим героем, который спас меня из немецкого плена. Я ждала этой встречи, как будто там лежал не обычный советский парень, а, как минимум, Тилль Линдеманн или Рихард Круспе. Погруженная в свои радостные мысли, я даже не заметила, как кто-то приблизился ко мне сзади. Вдруг меня резко схватили за плечо, разворачивая и прижимая к стене. Рука незнакомца сдавила мне горло. От неожиданности я вскрикнула, из-за чего мне зажали еще и рот. Мои глаза широко распахнулись от испуга, а сердце отправилось в дикий галоп. – Так ты все-таки выжила, – констатировал мужчина. Я непонимающе уставилась на него. От удивления я даже не пыталась освободиться. – Можешь дурить кого угодно, я-то знаю, что ты всего лишь фрицевская подстилка. Но ты учти, если твои дружки сюда сунутся, я тебя лично на части порву. Ты поняла? Из-за полумрака, царившего в коридоре, я вообще не понимала, кто это и почему он говорит мне такое. Уверена, что это лицо я видела впервые в жизни. Я только могла предположить, что он один из тех, кто сидел в подвале и оказался спасенным. Но почему он так обращается со мной сейчас? Тем не менее, я, как могла, кивнула. Хватка ослабла. Тут же открылась дверь комнаты, куда ушел доктор. – О, Ваня! – воскликнул мужчина, прежде чем Иван Николаевич смог увидеть, что произошло между нами. – А я за тобой. Там, кажется, Михасю нехорошо, глянешь? – Да, конечно, – ответил врач и повернулся ко мне. – Он не спит. Я зайду за тобой, как закончу. Но сильно его не утруждай, хорошо? И проследи, чтоб он не порывался вставать. Этот герой уже хоть бегать готов. Я постаралась кивнуть. Не думаю, что шок уже прошел. Мое сердце все так же колотилось, как бешеное. Но, кажется, доктор, обеспокоенный состоянием другого пациента, не заметил моего. Зато мой новый знакомый перед тем, как пройти за врачом, успел бросить на меня такой взгляд, что кровь в моих жилах точно начала застывать. Я, еле передвигая ноги и не сводя с него глаз, вошла в комнату. – Вероника! Громкий возглас ставшего родным за последнее время голоса в мгновение ока привел меня в порядок. Я отвернулась наконец от двери, которую закрыла, и увидела Его. Недолго думая, огибая все стоящие передо мной препятствия в виде кроватей и тумбочек (а комната-то оказалась больше, чем я предполагала), я бросилась вперед. Упав на колени рядом с его кроватью, я тут же заключила в объятия лежащего на ней человека. Я совсем не подумала о его ране, просто была рада наконец убедиться лично, что с ним все хорошо. Поэтому, когда он непроизвольно зашипел от боли, я готова была отпрянуть от него, но его сильные руки не позволили мне отстраниться, только крепче прижали к себе. Все дурные мысли вылетели из головы. Угрозы немцев, угрозы русских, да какая разница, если мой Саша в порядке?