Halt

Дни пролетали мимо меня один за другим так быстро, что я абсолютно не замечала этого, постепенно осваиваясь в новой жизни. Это оказалось даже проще, чем просто сидеть в камере концлагеря. Мое физическое состояние улучшалось с каждым днем, наверное, поэтому я стала все больше времени проводить за работой в госпитале, которую постоянно требовала у Анны Михайловны. Та поначалу с неохотой, а затем и с полной готовностью давала ее мне. Она не переставала беспокоиться за мое самочувствие, но видела, как я справляюсь и отдаюсь новому ремеслу, из-за чего ее тревога постепенно уходила. Конечно, первые пару дней от меня было мало пользы. Поговорив тогда с Сашей больше положенных пяти минут, меня просто отправили в койку. Анна Михайловна помогла нанести мазь и оставила меня в медсестринской комнате в одиночестве. За тот день она успела зайти ко мне раз десять точно, приносила мне воду, вкуснейшие обед и ужин. Я лежала на скрипучей кровати и наконец-то не грызла себя никакими мыслями. Я засыпала, и во сне меня не ждали монстры из лагеря. Я действительно отдохнула за тот день так, что на следующий чувствовала себя гораздо лучше. Конечно, ушибы не вылечились за один день, боль из мышц тоже никуда не делась, но все это стало куда терпимее выносить. Я попросилась помогать, но в тот день получила категорический отказ сначала от Ивана Николаевича, который тоже заходил ко мне, чтобы оценить самочувствие, а потом еще более категоричный отказ от Анны Михайловны. На третий день история повторилась. Зато на четвертый мне позволили помочь на кухне. С того дня я вообще помогала, чем только могла. Разносила еду и собирала посуду после, убиралась во всех комнатах, выполняла любую мелочь, о которой меня просили другие медсестры, с кем я уже успела познакомиться. Это были дамы в возрасте. Я вообще похоже была самой молодой в этом здании. Конечно, не все они меня тут же встретили с распростертыми объятиями, но от моей помощи не отказывались. Кто-то сказал, что нужно что-то протереть – я уже бегу с тряпкой в руках. Кто-то заметил мусор и пыль на полу – я тут как тут с веником из старых прутьев наготове. Я, сама того не ожидая, научилась максимально аккуратно складывать вещи, чтобы они помещались куда угодно, что оказалось тоже очень полезным в больнице. Меня даже научили перебинтовывать самые простые травмы, поэтому это теперь тоже попадало под мою юрисдикцию. Конечно, поначалу ни Анна Михайловна, ни тем более ее муж не хотели, чтобы я попадалась на глаза пациентам. По крайне мере, новоприбывшим. Но, увидев, что никакого злого умысла я точно не преследую, а эти самые пациенты относятся ко мне вполне нормально, мне стали доверять все больше. Да и людей готовых помочь с работой было не так много, чтобы брезговать мной. И все-таки некоторые пациенты на меня косо поглядывали, как, например, тот мужчина, который поджидал меня в день моего попадания сюда. Если я оказывалась в поле его зрения, я практически на физическом уровне ощущала его злобный сверлящий взгляд на себе. Поэтому я и старалась избегать его, как могла, что, разумеется, в подобном открытом пространстве было не так просто. Но, слава богу, наедине с ним я больше не оставалась. Занялась же я всей этой помощью по трем главным причинам. Во-первых, мне нужно было постоянно знать, что Саша идет на поправку, и быть как можно чаще рядом с ним. Всё-таки именно он был моей единственной опорой в лагере, и мне хотелось хоть как-то отблагодарить его за это. Да и за то, что вытащил меня оттуда, а не бросил. Во-вторых, хотелось также отблагодарить и Анну Михайловну с ее мужем за их помощь. Они дали мне кров, одежду, работу и, что самое главное, свою заботу. Уверена, их ныне покойная дочь любила их больше всего на свете. А третья причина возникла на мой второй день пребывания в госпитале. Если сначала я смогла отдохнуть от всех произошедших событий и мыслей, связанных с ним, то уже дальше все изменилось. Только проводя день за днем в больнице, нагруженная работой, я могла отвлечься от мыслей о лагере и его коменданте. Мне порой даже казалось, что я скоро забуду, как он выглядит, но как будто что-то не хотело, чтобы это произошло, поэтому уже буквально в ночь, следующую за этой мыслью, он приходил ко мне во сне, напоминая о своём стальном взгляде и холодной улыбке. Впрочем, была и еще одна причина. С того самого момента, как меня буквально закинули в тот грузовик, который увез меня и еще большое количество человек из лагеря, меня не переставало мучить чувство вины. Лиза, единственный по-настоящему дорогой мне человек в этом мире и единственный человек, кто знал всю правду, осталась там, полностью окруженная немцами, которые явно были не в восторге от выходки их арестантов. Я искренне надеялась, что ей не пришлось пройти через то, через что прошла я незадолго до побега, или через что-то еще более ужасное. Я понимала, что в ту ночь, в той ситуации я ничего не могла сделать, от меня вообще ничего не зависело, но вина гложила меня непрерывно. Если бы Саша поведал мне о всей авантюре заранее, я могла бы своевременно рассказать ему о Лизе, и ее спасение включили бы в общий план. Может, и жертв было бы меньше в итоге. Худшим для меня было то, что я никак не могла узнать об участи моей подруги, пока находилась здесь, в деревне. А о том, чтобы вернуться, никакой речи вообще идти не могло по понятным причинам. Я не представляла, как и когда мы встретимся в следующий раз. Да и встретимся ли вообще. Тем не менее время шло. Порой я настолько вживалась в новую роль, что мне начинало казаться, что никакого лагеря и не было. Более того, что никакого двадцать первого века не было, и все это мне только приснилось, а я же всегда существовала только в этом времени. Только мысли о родителях, брате и друзьях опровергали это, но что-то мне подсказывало, что если я не вернусь к себе домой в ближайшее время, то и это перестанет быть для меня аргументом, и я просто поверю в свою же придуманную для всех версию произошедшего. В некоторых вещах, казавшихся для меня простейшими и понятнейшими когда-то давно в моем времени, я уже начинала сомневаться. Например, телевидение, интернет и мобильная связь уже начинали казаться мне чем-то из мира фантастики, когда я вспоминала о них. Да что уж там, даже победа во второй мировой казалась мне каким-то призраком, а ведь я была, наверное, единственной, кроме Лизы, кто был в ней уверен на сто процентов. Ноябрь близился к своему завершению. Оставалось меньше недели до зимы. Благодаря отрывному календарю, что висел в доме моих покровителей, я могла следить за временем. Снег выпадал все чаще, температура опускалась все ниже. Я периодически помогала очищать дорожки от снега, когда становилось уже совсем невозможно ходить по ним. Ветер был иногда настолько порывистым, что теплое пальто, которое мне дали, совсем не помогало, когда я бежала до входа в госпиталь. Этот же ветер любил срывать у меня с головы белую косынку, из-под которой торчал хвост моих уже коротких волос. Короткая стрижка в текущих реалиях оказалась куда удобнее моих длинных волос, с которыми было куда сложнее управиться. По крайней мере, я пыталась себя убедить, что именно этот аргумент стал решающим, а не простое желание избавиться от прошлого таким образом. Это же так по-женски – обрезать волосы, чтобы начать новую жизнь. Только челку я трогать не стала, пусть отрастает. Пока я убирала ее с помощью косынки, поэтому, когда я снимала ее, на моей голове творилось не пойми что. День шёл своим чередом. С утра работы особо не было, поэтому я искала ее себе сама. Вообще благодаря тому, что многие пациенты шли на поправку, у местных работников становилось немного больше свободного времени, которое мне, к сожалению, было совсем не нужно. Наступило время обеда. Те люди, кто был в состоянии передвигаться, уже собрались в столовой, которая располагалась за одной из дверей, что были в большом зале. А тем, кто был прикован к постели, еду должны были разнести медсестры – я среди них. Мы постепенно справлялись с нашим несложным заданием. Последним, кому я должна была отнести тарелку с горячим супом, а за неимением достаточного количества продуктов питания это было единственное обеденное блюдо, был Саша. Операция по удалению его пули прошла успешно, в палате для сложных пациентов он своё отлежал, и вот уже второй день он занимал койку в общей комнате. Как отмечал Иван Николаевич, Александр выздоравливает даже быстрее, чем полагается, и уже скоро сможет не то, что ходить, но и бегать. Пока же нужно было утруждать себя минимально, чтобы швы не разошлись. Статус пациента его самого, конечно, не устраивал. Саша все порывался встать с постели. По его словам, ему было стыдно отлеживаться в госпитале, зная, что немцы должны прийти со дня на день. Хотя они и не приходили. И эта мысль тоже мучила меня. Мне это казалось странным. Я была уверена поначалу, что они не оставят безнаказанными людей, устроивших диверсию в их лагере, поэтому нужно ждать их в ближайшее время. Но дни шли, а все было так же тихо. Может, решили не утруждаться, все равно подавляющее количество узников осталось на месте. Может, ждут возвращения Вольфа, чтобы уже тот приказал им как-то действовать. А может просто не дошли до этой деревни, ведь в округе похожих поселений было полно. Я старалась не поднимать эту тему в разговорах с Александром, чтобы не спровоцировать его случайно на новые подвиги. И чтобы не напоминать самой себе в очередной раз обо всем произошедшем в лагере. Саша тут же сел на кровати, когда заметил, что я приближаюсь к нему. Его лицо с отросшей за все время щетиной, которая обещала в скором времени превратиться в бороду, весело преобразилось. С пожеланием приятного аппетита я отдала ему тарелку и ложку. Парень жадно набросился на пищу – ему ведь нужны силы на восстановление. У меня было немного времени побыть с ним, не все же расправлялись со своими пайками настолько быстро. – Думаю, еще пара дней, и смогу выйти отсюда, – прожевав свой небольшой кусок хлеба, сказал Саша. Он действительно выглядел куда здоровее чем, когда мы приехали. – Я, конечно, не доктор, но, по-моему, пулевые ранения не заживают так быстро. – Да все говорят, что я быстро иду на поправку. Оно уже даже не особо болит, – в доказательство парень покрутил плечом. Правда, предательский резкий выдох и сжатие челюстей выдали его ложь. – Все равно, осталось не так много людей, чтобы охранять деревню. Мне нужно выйти отсюда скорее. Да и тебе же скучно там одной, а заходишь редко. – Немцы так и не пришли сюда, так что охранники тут не особо-то и нужны. А у меня пока хватает забот, так что я не скучаю, – я тихо усмехнулась, но следующая его фраза убрала улыбку с моего лица. – Придут, уж можешь мне поверить. Они и без причин поселки сжигают, а тут диверсия прямо у них под носом. – В таком состоянии ты все равно ничего сделать не сможешь, поэтому лежи, отдыхай и выполняй все рекомендации Ивана Николаевича, – я и сама удивилась, насколько строго прозвучал мой голос. Но сейчас не время делиться реальными страхами, нужно сделать все возможное, чтобы Саша полностью выздоровел. – Легко тебе говорить, ты-то при деле, – обиженно протянул он. Его брови нахмурились, а щеки чуть надулись, из-за чего мне снова захотелось рассмеяться. – Что-то мне подсказывает, что мое дело не устроило бы тебя, если бы его доверили тебе. Ты бы еще больше порывался сбежать из госпиталя. Не могу даже представить, чтобы ты носился с этими подносами и тарелками. – Неправда, а ты думаешь, кто тут помогал до тебя? – Это ты что ли? – насмешливый голос раздался рядом со мной. Я оглянулась и увидела подошедшего к нам врача. – Когда это ты здесь помогал, что-то не припомню? Когда лежал с ушибом или с гриппом? Я засмеялась, а Саша с еще более обиженным лицом отвернулся. Хотя я успела увидеть, как его теплые карие глаза смеялись вместе со мной. Он что-то пробурчал себе под нос, но я не разобрала из-за больничного шума и звона посуды. – Ладно, пойду «твоей» работой заниматься, ты закончил? Парень протянул мне пустую тарелку и улыбнулся. Я не удержалась от ответной улыбки. Если кто-то и делает мое пребывание здесь приятным, так это этот человек, лежащий на кровати передо мной. Хотя мы действительно видимся не так часто, наше общение отвлекает меня от всего негатива, что остался за границами этой деревни. – Давай-ка посмотрим, что там со швами, – перешел к цели своего визита доктор, перенимая внимание моего друга на себя. Я отошла к тележке для посуды и толкнула ее вперед. На то, чтобы собрать тарелки и завезти их на кухню, где уже добавилась посуда и от пациентов, что обедали в столовой, понадобилось минут двадцать, большую часть из которых я потратила на то, чтобы аккуратно лавировать с тележкой среди людей. Вообще только во время приема пищи я понимала, насколько же много пациентов содержится в таком небольшом здании. Учитывая, что некоторые были относительно здоровы, я еще в самом начале моего пребывания здесь сделала вывод, что эта больница исполняет в этой деревне скорее роль приюта для тех, кому некуда пойти. Пообедав с другими медсестрами почти остывшим супом, я вместе с еще одной женщиной перешла к раковине. Еще до моего появления среди медсестер был придуман график мойки посуды, но с моим приходом в него внеслись коррективы. Я вызывалась на мытье каждый раз, что постоянно удивляло моих коллег. Зато теперь у них появилось больше свободного времени, чтобы потратить его на пациентов или на себя. Я прекрасно понимала, что время этих опытных женщин куда ценнее моего, поэтому и бралась за эту работу каждый раз. Ну, и опять-таки чтобы свободного времени было меньше у меня, что означало и меньше времени для ненужных мыслей. Вот такая ирония судьбы, я сама вызывалась на свое нелюбимейшее занятие. Дома мытье посуды для меня казалось адскими пытками, поэтому я всячески пыталась избежать его после больших застолий. Здесь посуды было в разы больше, вода была практически всегда ледяная, только что взятая из колодца, но я упорно отскребала алюминиевые миски. Кожа на руках уже стала жестче, а из-за уличного холода кое-где даже потрескалась и шелушилась. Впрочем, забота о красоте здесь была у меня явно не в приоритете. День близился к своему завершению. Уже в пять на улице стемнело, а сейчас стояла темнота, хоть глаз выколи, и мороз все больше крепчал. Если бы не отблески света из окон больницы, вообще ничего невозможно было бы разглядеть. Я поежилась, кутаясь в поднятый воротник пальто, и направилась к колодцу. Снег приятно хрустел у меня под ногами. Я надавила на тугую ручку, заставляя привязанное к веревке ведро опускаться на дно. К тому моменту, как послышался плеск воды, мышцы на руках уже тянуло. Но это меня, конечно, не остановило, ведь теперь пришло время доставать ведро. Я напрягла руки сильнее, надавливая на ручку. С каждым ее поворотом ведро становилось все выше, пока, наконец, я не потянулась к нему. С горем пополам я затащила его на бортик и спустила на землю, где начинался новый квест: аккуратно перелить воду в то ведро, с которым я пришла. К моему собственному удивлению я и с этим справилась, после чего зацепила привязанное к веревке ведро за крючок, на котором оно обычно висит. Я устало провела тыльной стороной ладони по лбу и подняла голову. Взгляд тут же потерялся среди мириад звезд. Нахлынувшее восхищение заставило меня замереть с открытым ртом. Когда я в последний раз видела звезды? Не помню, были ли они на небе в ту ночь, когда мы совершили побег из лагеря. Неужели еще в моем времени? Что ж, за эти семьдесят с лишним лет на небе их стало в разы меньше. Зато города стали испускать куда больше света, не сравнить всего с парой светящихся окошек этой деревеньки. Я так и стояла, глядя в темно-синее великолепие, разбавленное разноцветными сияющими точками. Даже морозный воздух, о котором наглядно свидетельствовал пар изо рта при каждом выдохе, не мог отвлечь меня от этого занятия и заставить вернуться в тепло. Тем, что меня в действительности заставило прекратить, был скрип снега от чьих-то ботинок. Я нехотя оглянулась на звук. – Если так долго стоять, вода в ведре заледенеет, – Александр показал пальцем на ведро и улыбнулся. Хотя его лицо было плоховато видно в темноте, да и его борода не помогала, но его голос явно свидетельствовал об этой улыбке. – Кто тебе разрешил вставать с кровати еще и на улицу идти? – воскликнула я, абсолютно не понимая, как он вообще проделал этот путь до колодца с таким ранением. – Да брось, я чувствую себя нормально. Ну, побаливает пока плечо, так это ж не критично, поболит да перестанет. Поверь, бывало и похуже. – Тебя подстрелили, какое поболит да перестанет? Это ж не царапина какая-то! – Да чего ты так взъелась? Я думал, удивлю тебя, – парень обиженно отвернулся. – Удивил, молодец, давай в больницу возвращаться, пока Иван Николаевич не заметил, что ты не на месте. – Его нет в больнице. Анна Михайловна заставила его отдохнуть хоть часок дома. – Тебе-то откуда знать? – скептично поднимая бровь, спросила я. Что-то не припомню, чтобы доктор покидал место работы раньше десяти. – Так по моей же просьбе и заставила, – Саша рассмеялся. Он подошел ближе к колодцу и оперся на его деревянную конструкцию руками. Его лицо приподнялось, а взгляд принялся блуждать среди звезд, которые я только что сама рассматривала. – Красота, правда? Я только промычала какое-то подобие согласия в ответ. Мы продолжили стоять в полной тише. Он, глядя в небо, я – на него. Когда мы были еще в подвале, я совсем не помнила внешность Александра. Сейчас с каждым днем я все чаще про себя отмечала, что он был довольно привлекательным. Высокий, стройный с копной темных волос, которые он постоянно поправлял, устраивая творческий беспорядок из прядей. Но больше всего в нем привлекали внимание глаза. Большие карие и такие теплые, лучившиеся светом и надеждой на лучшее будущее. Правда, под одним глазом все еще красовался «подарок» от коменданта – фиолетово-коричневое пятно сошло еще не до конца. Впрочем, это никак не делало Волкова хуже. Почему-то мне неожиданно захотелось прикоснуться к этой отметине. За этой мыслью тут же накатила волна смущения. Я чувствовала, как щеки горят несмотря на холод. Я резко отвернулась, пытаясь выгнать из головы все, о чем думала. Сашу привлекло это движение – я буквально почувствовала его взгляд. Хорошо, что он не может читать мысли. – Кстати, – разрушил он тишину. – Ты так и не ответила на мой вопрос. – Какой? – удивилась я. Не помню, чтобы он что-то спрашивал в последнее время, на что я не дала бы ответа. – Ты так и не рассказала, чем хочешь заняться, когда война закончится. Ах да, точно! Он действительно задавал этот вопрос, даже дважды. И оба раза я сумела избежать ответа, переключившись на другую тему. Я помнила, что он рассказывал о своих планах, но у меня таковых просто не имелось. Я хотела бы соскочить с этой темы в очередной раз, но голова предательски отказалась думать. – Нежели это такая огромная тайна, раз ты не хочешь рассказывать? Может, ты и на самом деле не та, за кого себя выдаешь, и что-то скрываешь? Я внутренне сжалась. Как он узнал? Неужели я себя чем-то сдала? Я же старалась не болтать лишнего, не упоминала ничего о будущем, из которого появилась. Я нерешительно оглянулась на него. Его лицо могло показаться серьезным, но глаза его выдали. Он смеялся надо мной! – Дурак, – буркнула я. Но внутри у меня как будто разжался тугой узел, и я вздохнула спокойно. Разумеется, никто ничего не знает. – Ты же ничего не рассказываешь, что же мне еще думать? Пользуешься тем, что мой рот никогда не закрывается. Я же всегда больше тебя говорю. – Так ты же мне и не даешь слова вставить. Глядя на его улыбающееся лицо, я снова расслабилась. – Хорошо, сейчас настал тот миг, когда я готов помолчать и выслушать тебя. Твое время пришло. – Вот уж спасибо, – я шутливо поклонилась, а он опять рассмеялся. Мне ничего не оставалось, как сказать правду. – На самом деле, я не знаю. Я стараюсь не думать об этом. Это было действительно так. Я гнала от себя мысли не только о прошлом и настоящем, но и будущем. Было так странно обсуждать или обдумывать его. У меня и в старой жизни не было четкого плана, а сейчас его и быть не могло. Я не знаю, для чего я здесь, и есть ли вообще причина. Наверное, это какой-то сбой в текстурах или еще в чем-то, вот и все. До конца войны чуть около полутора года, но дойду ли я до него? А если и дойду, что мне делать в советском обществе во времена репрессий и прочих неприятных событий? – Наверное, я завидую тебе, – неожиданно для себя продолжила я. – У тебя есть мечта и ты стремишься к ней. У меня ее нет, а сейчас все еще так запуталось. – Слушай, – он как-то замялся, но продолжил: – Я не хотел говорить этого раньше, но… Короче, если ты не хочешь об этом говорить, так и скажи. Просто… Ты говоришь во сне. И… Я опять застыла. Щеки зарумянились. Тот, факт, что я действительно разговариваю, когда сплю, меня напрягал всегда. Сложно отвечать за то, что сам не контролируешь. Что же я могла такого сказать, что сейчас он так неуверенно замолчал и задумался? – Ты часто называла имя «Кристоф», это же наверняка тот комендант? Я внутренне вздрогнула, когда услышала это имя. Я так долго избегала его в своих мыслях. Раз уж я не могла прогнать его образ, то хотя бы старалась использовать его звание или национальность, чтобы хоть как-то обезличить его. Теперь же он опять показался реальным. Реальным человеком, который отталкивал и притягивал в равной мере, который в течение нескольких дней успел защитить меня, почти убить, привязать к себе и бросить в одиночестве. – Да, это он, – это все, что я смогла выдавить из себя. Еще чуть-чуть и меня, наверное, начнет колотить. Я очень хотела, чтобы мы опять вернулись к чему-то, что смешит нас обоих, а не делает из меня внешне восковую фигуру, которую зато изнутри пробирают противоречивые чувства. – Ты ведь с ним оставалась до того, как он привел тебя обратно в камеру? – Да. Но мы никогда!.. То есть, он не… Не то, что думают другие заключенные. Они не правы, я бы не!.. – Я знаю, не надо мне этого объяснять, – Саша снова улыбнулся. Хотя я видела, что он тоже напряжен. Его глаза больше не казались веселыми. Совсем не казались. – Просто ты не прекратила звать его даже после того, как тот мерзавец… – Давай не будем, – перебила я его. Ко всем заглушенным воспоминаниям и образам я не хотела добавлять самое яркое из них. – Прости. Просто я хотел сказать тебе, что хочу тебя защитить. Я не могу позволить, чтобы с тобой опять произошло хоть что-то подобное. И поэтому, если он попытается что-то такое сделать, я костьми лягу, но тебя спасу. Это благодаря тебе я не сошел с ума в том подвале и благодаря тебе выбрался оттуда. Поэтому я и не мог тебя там бросить, поэтому и уговорил ребят взять тебя с нами. И я рад, что тебе сейчас лучше. По крайней мере, я надеюсь, что лучше. Я не знала, что сказать. Он говорил так искренне, что это не могло не растрогать меня. Я почувствовала, как в глазах начинают скапливаться слезы, а губы уже трясутся. Я никогда еще не слышала ничего подобного. Ни от кого. И мне очень захотелось ответить ему тем же, совершить все возможное, чтобы и он больше никогда не страдал. – Спасибо, – наконец сказала я. Я вложила в это одно слово все, что чувствовала, всю искренность, на которую была способна. Надеюсь, что он понял это. Как и понял, что продолжить говорить я не смогу, иначе сорвусь на плач и слезы. Его губы опять растянулись в улыбке. В очень мягкой и доброй улыбке. Саша снова посмотрел на звезды. Я последовала его примеру, пытаясь успокоиться. Темные ночные облака прикрыли часть звезд, но оставшиеся сверкали все так же ярко. Мы простояли так еще какое-то время. Теперь мне было спокойно. И, кажется, я придумала, что делать после окончания войны. Если ничего не изменится. – Что-то я совсем озяб, да и Иван Николаевич точно скоро вернется, пойдем обратно? Тут-то я и заметила, что на нем не было никакой куртки поверх больничной рубахи. И как он выстоял так долго на морозе с дырой в плече? Неважно, что она уже затянулась. А я хороша! Даже не обратила на это внимание! Эгоистка! – Где твоя куртка? Ты, может, и мозги забыл? – буркнула я и стала расстегивать своё пальто. Конечно, оно слишком мало для него, но хоть на плечи накину, чтобы хоть как-то компенсировать свою невнимательность. – Эй, ты что делаешь? Не на морозе же! Давай хоть внутрь вернемся, – ухмыльнулся он. А мои щёки уже оценили двусмысленность фразы, тут же ещё больше покраснев, хотя, казалось бы, куда уж больше на таком морозе. – Дурак, – фыркнула я в ответ, перекидывая пальто через него. Это была моя странная попытка надеть его ему на плечи, и, если бы парень чуть не пригнулся, она провалилась бы. Теперь он был в тепле, хотя бы относительном, а его лицо оказалось прямо перед моим. Даже не знаю, что меня больше защищало в тот момент от мороза: мое сердце, ускорившееся и разгоняющее кровь по венам гораздо быстрее нормы, или затягивающий взгляд этих шоколадных глаз напротив. Саша опустил свою как ни странно тёплую ладонь на мою, и тут словно электрический разряд прошёлся по моему телу. И был он отнюдь не приятный. Вдруг перед глазами возникло совсем другое лицо с совершенно другим взглядом отвратительных голубых глаз. Я содрогнулась всем телом от отвращения и отскочила назад, выдергивая свою руку. – Эй, ты чего? – голос Александра прозвучал довольно робко, зато сбросил мое наваждение. Я часто заморгала и встретилась с его непонимающим лицом. Мое сбившееся дыхание до сих пор не восстановилось, наверное поэтому я не могла ответить. Мне кажется, за тем количеством пара, произведённого моим дыханием, Саша перестал меня видеть. Я не знаю, сколько мы так простояли, просто глядя друг на друга: пару секунд или пару часов. Парень сделал шаг мне навстречу, но мое тело инстинктивно сдвинулось назад, я даже контролировать это не могла. Но тут он, кажется, понял, что к чему. – Прости, я совсем не хотел тебе опять напоминать про… – он замолчал, видимо, подыскивая нужное слово, но так и не нашёл его. Кажется, моя паническая атака начала проходить. По крайней мере, я начала понимать, что дрожу не от страха, а от холода. Еще и от стыда, или от него не дрожат? Тут-то я и вспомнила, зачем вообще оказалась на улице. Я обернулась, чтобы посмотреть на ведро с водой. Вопреки предостережениям Александра, вода не успела замёрзнуть – мороз был не настолько крепок. К моему везению, конечно. – Тебе нужно вернуться в постель, пока Иван Николаевич не заметил, что тебя нет, – слишком уж низким голосом сказала я, стараясь не смотреть на парня. – Хорошо, – в этот раз он и не подумал спорить, это и к лучшему. Я поняла, что он направился к двери, когда его подошвы заскрипели по снегу. Два скрипа двинулись в противоположную от меня сторону, но тут на их место пришла секундная тишина, после чего эти же двое поспешили ко мне. Мне на плечи вернулось мое пальто, но чужие руки не прикоснулись ко мне в этот раз. – Помочь тебе с ведром? Я оглянулась: парень стоял на небольшом расстоянии от меня и улыбался, явно чтобы подбодрить меня. Я попыталась улыбнуться в ответ – не знаю, что вышло. Вместо ответа я покачала головой и подняла ведро за ручку. Тяжеловато, конечно, зато я уверена, что ничьи швы не разойдутся, если его буду нести я. Наверно Саша понял это. Его уголки губ приподнялись ещё раз, и он отвернулся, направляясь ко входу. Пусть он и улыбался мне, я заметила тревогу в его взгляде, когда свет из окна осветил его лицо. Но, я уверена, в моем она была не меньшей. Я двинулась следом, с тяжелым ведром наперевес. Конечно, я отстала от парня. Да и сделала я это скорее специально. Перед самой дверью я снова посмотрела в небо на звёзды, хотя теперь их созерцание вряд ли принесло бы мне хоть какое-то удовольствие. Туча, которую я заприметила раньше скрыла уже большую часть. Наверное, снова пойдёт снег. Я оказалась права в своём предположении. Где-то через час я, бросив случайный взгляд в окно, увидела снег. И не просто отдельные снежинки, а целый снегопад. Если к утру не прекратится, то снова придётся нам расчищать дороги. Я вздрогнула от боли. Тут же рефлекторно я взяла в рот покалеченный палец. Я снова укололась. За то короткое время, что я потратила на зашивание дырки в рубашке одного из пациентов, я успела уколоться уже раза три, не считая последнего. Вообще после происшествия у колодца вечер совсем не заладился, как и мое настроение. Будь я дома в таком расположении духа, я бы уже нагрубила каждому на своём пути. Но здесь приходилось сдерживать себя. Закончив наконец с рубахой, я собиралась уже найти новое занятие для себя, но меня прервали. На этот раз Анна Михайловна. – Иди уже домой, Вероника, ты устала за день, надо отдохнуть, уже совсем поздно. – Все в порядке, – я попыталась ответить максимально энергично, хотя и понимала, что женщина права: я и правда устала. Не только за сегодня, за все последнее время. – Нет, не в порядке. Ты никому не сделаешь лучше, если загоняешь себя окончательно. Давай, иди домой и ложись спать. Утром с новыми силами вернёшься. – Я точно сейчас не понадоблюсь? – Точно, – женщина тепло улыбнулась. – Иди-иди, утром будем снег чистить, там без сил не обойтись. Я кивнула в ответ. Снова укутавшись в пальто, я вышла на мороз. Идти под падающим снегом и завывающим ветром было, конечно, не легко, поэтому и до дома Анны Михайловны добралась я не так скоро, хоть он и был совсем рядом. Это и оказалось последней каплей. Сбросив с себя пальто и сапоги, я прямо в одежде устроилась на кровати. Я провалилась в сон, наверное, даже раньше, чем моя голова коснулась подушки. Мои глаза открылись в ответ на какой-то шум извне, но мозг еще не до конца проснулся. Наверное, поэтому я долго не могла понять, ни который сейчас час, ни что это за звуки, ни что за сполохи полыхают на противоположной от окна стене. По крайней мере, мне казалось, что это заняло много времени. Но вместе с тем, как я сбрасывала с себя остатки сна, начинала приходить и ясность. Ну как ясность, скорее новые вопросы, приправленные разыгрывающейся тревогой. Я кое-как поднялась с кровати. Благо, что мне не пришлось ни выпутываться из одеяла, которым я не накрылась, ни искать и натягивать на себя одежду, ведь она была уже на мне. Звуками оказались, как я поняла, чьи-то громкие голоса, переходящие в крики и даже вопли, к которым примешивался топот и ещё что-то, что я не могла отделить от общего потока. Сполохами – отражение огня, который вовсю бушевал недалеко от этого дома. Когда я выглянула в окно, к которому подлетела практически со скоростью света, то поняла, что горело ни что иное как госпиталь. Из его заднего выхода бежали люди. Неужели на кухне что-то произошло, из-за чего начался такой пожар? Но если сейчас не остановить пламя, где же расположатся все пациенты? Думаю, моя помощь там лишней не будет. Но перед тем, как поспешить в больницу, я кинулась в соседнюю комнату. Там располагалась спальня моих местных опекунов, и я хотела убедиться, что они уже тоже в курсе происходящего. Но комната была пуста. Кровать явно не разбиралась сегодня, значит они оба так и не возвращались домой, а значит, они уже борются с пожаром. Я кинулась в коридор. Зашнуровав на скорую руку ботинки и набросив пальто, я выбежала из дома. За время моего сна на улице появились новые сугробы, по которым я и пыталась бежать, что выходило с трудом. Мои предыдущие следы уже замело, а оставлять новые было совсем не просто. Я остановилась буквально на секунду, чтобы отдышаться и вытереть пот, уже проступивший на лбу от таких физических упражнений. Лишь тогда я наконец поняла, что кухня не имеет никакого отношения к огню. По крайней мере никакой аварии на ней не произошло. Я застыла. Из-за угла здания показались ещё люди. Вот они совсем не походили на бегущих пациентов, хотя бы из-за оружия в руках, да и скорости передвижения в целом. Раздались выстрелы. Толпа, выбегающая из пожара, стала уменьшаться, зато на снегу протягивались тела и различалась почти чёрная в отблесках пламени кровь. Я пыталась выхватить хоть одно важное для меня лицо среди копошащихся людей, но выходило слабо – было все ещё недостаточно светло для этого. И стояла я слишком далеко. Через какое-то мгновение до меня дошло, что если продолжать так стоять, то к упавшим телам прибавится и мое собственное. Я уже разворачивалась, когда кто-то схватил меня за руку и потянул за собой. – Беги и не оглядывайся назад! Я последовала приказу до того, как поняла, кто именно его отдал. Мой взгляд прошелся по руке, что держала меня, и выше. Это Саша тянул меня за собой. Он крепко сжимал мою ладонь здоровой рукой, раненная просто висела. Я послушно переставляла ноги, стараясь делать это как можно быстрее. С Сашей это получалось, ведь бежать по его следам было куда легче, чем прокладывать собственные. Как же хорошо, что в таких маленьких деревнях заборы либо отсутствуют, либо легко преодолеваются из-за своего преклонного возраста. Мы подбежали к такому престарелому покосившемуся забору. Практически не останавливаясь, Саша уложил его окончательно ударом ноги. И откуда у него столько сил только? Так мы оказались на следующем участке. Мы пересекали чей-то, скорее всего, яблоневый сад, ну или это просто скопище деревьев. Я старалась бежать изо всех сил, но уже вскоре мое физическое состояние ухудшилось. Дыхания абсолютно не хватало, а горло саднило от ледяного воздуха, который я пыталась заглатывать в больших количествах; мое лицо горело, и мне было ужасно жарко; хотя холодный ветер хлестал меня по щекам, из меня выходило столько пота, что, думаю, я могла бы наполнить им целое ведро, а то и не одно. Я старалась двигаться максимально быстро, но в какой-то момент у меня перестало получаться. Я замедлилась, а вот Александр нет, из-за чего я чуть не растянулась на снегу. Благо парень вовремя сообразил и развернулся как раз вовремя, чтобы я упала в его объятия. – Ты как? – спросил он, с беспокойством оглядывая меня. – Что там произошло? – проигнорировала я его вопрос. – Сначала нужно спрятаться, они по всей деревне. Только сейчас я заметила, что полыхал не только госпиталь. Над голыми древесными кронами можно было разглядеть другие вспышки пламени и искры, летящие вверх. Я обернулась всего на мгновение. Не уверена, но мне показалось, что и дом, где я была всего пару минут назад, уже тоже полыхает. Хотя может прошло и больше пары минут, время совсем перестало ощущаться. Мы снова побежали. Я старалась не отставать, слепо следуя за Сашей. Он явно знал, куда направляется, всё-таки он много времени провёл в этой деревне. – На самом выходе из деревни есть дом. Там подвал большой… там мы сможем пересидеть это… это все. Дом ветхий уже, вряд ли они пойдут к нему… а подвал там спрятан хорошо. Думаю, кто-нибудь да уже и добрался до него помимо нас, – голос Александра прерывался его тяжелыми вздохами, но главную мысль я поняла все равно. – Почему они пришли? – задала я наконец мучающий меня вопрос. Глупый, конечно. И так понятно почему. Но мне нужно было услышать, что не из-за меня, просто услышать, что это не моя вина. Это же не из-за того обещания. – Кажется, мы с тобой это совсем недавно обсуждали, – даже сейчас Саша умудрился усмехнуться. – Диверсия под носом. Они не прощают такого. Давай остановимся на минутку. Мы порядочно отбежали от госпиталя. Я поняла это, когда оглянулась, но увидела только снег и пару ближайших домов. Об огне напоминало только небо вдалеке, все еще того неестественного рыжего оттенка. Мы остановились у огромного дуба на обочине. В его тени нас и правда было бы сложно рассмотреть. Только сейчас я заметила, что небо все еще затянуто тучами, поэтому здесь было так темно. Или это дым так все затянул? – Как ты? – снова спросил Саша, пока я пыталась отдышаться. Я хотела ответить, пожать плечами или хотя бы мотнуть головой, но все, что я могла делать, это тяжело дышать и смотреть на парня, точнее на его очертания в темноте. Ноги ужасно болели, руки трясло, а холодный воздух разрывал легкие. Я прислонилась спиной к дубу. Так хотелось съехать по стволу вниз, чтобы ноги хоть немного отдохнули, но сидеть на снегу не показалось мне удачной идеей. – Что с Анной Михайловной? – чуть отдышавшись спросила я. – Я не знаю, – грустно мотнул головой мой друг. – Я видел ее в последний раз, когда она помогала пациентам выйти через черный вход. Она сказала мне найти тебя и увести подальше. – Ее же не могли?.. Ну… – Давай будем надеяться, что нет, – парень понял, что я имела в виду под этой заминкой. – Но я ни в чем сейчас не уверен. – Они хотят все сжечь? - Скорее избавиться ото всех. Они понимают, что большая часть деревенских была в госпитале, убьют их – останется совсем немного, можно и позже выловить. Но я не понимаю, как они пришли так неожиданно, их должны были засечь наши люди, мы бы успели увести жителей, если бы дозорные доложили. Хотя бы кого-нибудь спасли… – Может, они просто не успели добраться до сюда, и их тоже?.. – я опять не договорила, что-то останавливало меня от произнесения слова «убить». – Я не знаю, - парень пожал плечами. А я опять заметила, что он в одной больничной рубашке. Глаза уже привыкли к темноте, я даже почти смогла рассмотреть его лицо. А потом мне попалось на глаза плечо Саши, где на ткани появилось подозрительное темное пятно. – Твои швы! – воскликнула я. Но он не успел отреагировать – мы услышали шум мотора со стороны дороги. Александр буквально вжал меня в ствол дуба, закрывая от всего, а я испуганно зажмурилась, молясь, чтобы свет фар не выдал нас. Транспортное средство проехало мимо, а мы остались незамеченными. – Надо бежать. Коротко брошенная фраза, и вот мы с новыми силами несемся по деревне. Хотя «с новыми силами» слишком громко сказано. Я ужасно устала, мне все болело, я бежала уже просто через «не могу». Сашино плечо очень волновало меня, но сделать я ничего не могла. Сначала нужно было добраться до того дома, про который говорил Саша. Поэтому мы и бежали дальше без слов. Александр свернул налево, и я за ним. Здесь нам не пришлось ломать забор – калитка и так была открыта. Мы оказались на дороге, более-менее расчищенной от снега, и быстро ее пересекли. Хотя я и рисковала поскользнуться. Участок за ней не был ограждён, наверное, там находился магазин, про который Анна Михайловна тоже успела рассказать, но куда я так и не наведалась. Мы пробегали мимо невзрачного бревенчатого дома, когда вдруг после громкого хлопка одно из стёкол в нем разбилось. Я на ходу обернулась на звук битого стекла, а потом и в противоположную от него сторону. Мимолётная догадка о том, что окно было разбито выстрелом, подтвердилась, когда я увидела человека с пистолетом в руке. Мои ноги заплелись, и я всё-таки рухнула на землю. Саша чуть не последовал за мной, но в последний момент выпустил мою руку из своей. Он кинулся ко мне, пытаясь поднять. Встав на четвереньки, я тут же оглянулась. Человек приближался к нам, но его пистолет был опущен. Я не верила своим глазам – это был Он. Не знаю, как я так быстро узнала его в темноте. По походке или по тому, как он статно держал себя при движении. Я перестала воспринимать происходящее, даже уши, как будто, заложило, из-за чего до меня перестали долетать все звуки, сопровождающие эту ночь. Все мироздание для меня сконцентрировалось в эту минуту на офицере, который двигался ко мне. Я развернулась, садясь в снег. Тело перестало меня слушаться окончательно. Я даже перестала ощущать холод. Почему он появился именно сейчас? Я так долго ждала его в том дурацком подвале, а он пришёл только сейчас, чтобы все испортить. Он должен был прийти, когда тот урод Беккер сделал это со мной, а не сейчас, когда моя жизнь стала кое-как налаживаться и когда в ней появились дорогие мне люди, которые теперь страдают. Наверняка Саша что-то говорил. Я даже почувствовала, как он встряхнул меня за плечи, но это ничего не изменило. Ноги были как ватные, и даже если бы я захотела, то не смогла бы встать. Но взгляд мой все равно не отрывался от немца. - Ich hab dir doch gesagt, dass du im Lager bleiben musst. * Этот голос и этот язык звучали неестественно в этой ситуации. Меня даже не удивило, что, по сути, только его я и слышу. Слух успел немного отвыкнуть от постоянного немецкого, от этого его речь казалась ещё страннее. Фраза была произнесена ровным тоном, но так, чтобы я точно услышала ее через расстояние, разделявшее нас. Что-то вдалеке за спиной коменданта взорвалось, появившийся свет ещё больше выделил его фигуру, хотя лицо все ещё оставалось в темноте. Это мгновение всколыхнуло что-то в моей памяти. Я уже видела его таким во сне. Я резко мотнула головой, прогоняя всплывший образ. Сейчас совсем не время предаваться воспоминаниям. На крохотное мгновение я понадеялась, что он исчезнет сейчас, как и тогда в том сне, что он окажется всего лишь плодом моего разыгравшегося воображения. Но он остался на месте. Точнее, он начал приближаться. Саша дёрнул меня вверх, поставив наконец на ноги. Шевелиться я все равно не могла. А Он подходил все ближе. Я не знаю, почему я не чувствовала угрозы от него, потому что пистолет был опущен или потому что это все же был Он. Неожиданно для себя я поняла, что оцепенела вовсе не из-за страха, скорее от удивления. Офицер, который всегда защищал меня, хоть и не был обязан. Он прямым текстом говорил, что я обуза для него, но почему-то оставлял рядом при себе. Это он до последнего сдерживал Беккера. Для моей же безопасности он заставил меня ночевать с ним в одной постели. Его губы, такие теплые и мягкие, разожгли во мне в день нашего прощания целый ворох чувств, сбили с толку и заставили поверить, что со мной ничего не может произойти. И ведь он правда просил не делать глупостей, не пытаться сбежать. Это была даже не просьба, а прямая угроза, которую сейчас он исполнял. Улыбающийся молодой человек с фотографии был сейчас в каких-то двадцати метрах от меня. Я все еще не видела лица, но что-то подсказывает мне, что оно совсем не такое веселое. Но он же сам виноват в моем побеге, так почему невинные люди должны страдать из-за того, что он решил великодушно сдержать данное мне обещание «достать меня из-под земли»? – Блять, Вероника, тебе именно сейчас застыть нужно было? – долетел до меня голос Саши. Он не был злым, не был чересчур эмоциональным, он даже громким не был. Просто констатация факта в вопросительной форме с легкими нотками обреченности. Наверное, я все-таки обратила внимание на эту фразу, потому что Саша не так часто матерился. То, что мы обречены, было понятно. Безоружные мы, стоящие почти без сил перед вооруженным немецким офицером. А Саша еще и ранен. Хотелось усмехнуться в лицо неизбежного конца, но лицо все так же стабильно не слушалось меня. Как и все остальное во мне, включая мысли. Я не могла контролировать каждую из них, к сожалению. Поэтому я могла уже начинать во всю ненавидеть себя, ведь во всей этой ситуации, где люди гибнут, а я и мой друг пытаемся избежать той же участи, на краю моего сознания я была рада увидеть Оберштурмбанфюрера. Если я буду вспоминать этот момент когда-нибудь потом, я точно буду убеждать себя, что никакой радости я не испытывала. Саша чуть потянул меня, чтобы я начала отступать вместе с ним хотя бы в том же темпе, в котором к нам приближался офицер. В этот же момент от него донесся непроизвольный звук, напоминающий шипение. Это вернуло меня в реальность. Наверное. Я оторвала наконец свое внимание от коменданта, перенаправляя его на друга. Темное пятно росло на светлой ткани, оно уже увеличилось с того момента, как мы стояли у дерева, и не собиралось останавливаться. Уверена, не будь ситуация такой чрезвычайной, заряд адреналина не поддерживал бы Сашу, заставляя крепко стоять на ногах. Ему нужно оказать помощь, пока не стало слишком поздно. А для этого нужно как-то разрулить сложившуюся ситуацию. Я снова обернулась к офицеру, делая небольшой шаг вперед так, чтобы Александр оказался немного позади меня. Сомнительная защита, но лучше уж так. Оберштурмбанфюрер был так близко, что я смогла наконец увидеть его лицо, наполовину затемненное козырьком от фуражки. В голове сама собой проплыла строчка из одной из песен Rammstein “Ich bin, ja bin ganz nah bei dir”. * – А тебя все так же защищает какая-то девчонка, – офицер сделал отсылку к давнему (а такому ли давнему на самом деле?) разговору, свидетелем которого я стала тогда по его же инициативе. Слышать его говорящим по-русски казалось мне еще страннее. Я прекрасно знала, что он на отличном уровне владеет этим языком, и никогда прежде меня это не смущало, но сейчас его голос с легким акцентом казался до ужаса неестественным. – А ты все так же собираешься поднять на нее руку? – не остался в долгу мой друг. Не дождавшись хоть какой-либо словесной реакции, он задал следующий вопрос, интересующий его. – Как вы устранили наших дозорных? – А ты думал, на диверсии способны только ты и твои дружки? Предателей хватает с обеих сторон. – Почему… – прервала их я. Предатели меня не волновали прямо сейчас, мне нужно было узнать нечто более приземленное, но важное для меня. Мой эгоизм снова вернулся. Правда, не успев продумать свою мысль, я тут же замялась, поэтому вышло только банальное: – Почему ты здесь? – А как ты думаешь? Интересно, он специально перешел на немецкий, чтобы его поняла только я? Мне пришлось напрячься, чтобы сформулировать свою следующую реплику на немецком, но я была уверена, что этот вопрос должен был понять тоже только он. – И ради этого ты уничтожил все? – Да. Я не мог позволить, чтобы уничтоженной оставалась только моя жизнь. Я не поняла смысла этого ответа. Это была та самая ситуация, когда ты понимаешь каждое слово в отдельности, но вместе они ничего не значат для тебя. Однако он продолжил, запутывая все еще больше. – Но я дам тебе шанс. Кажется, твоему другу нужно скорее уходить отсюда, если он не хочет скончаться от потери крови. Может, вам повезет, и ваш доктор сумел выжить. Перед вами всего одно препятствие, и я дам тебе шанс устранить его. Оберштурмбанфюрер сделал еще один шаг вперед, поднимая руку со своим револьвером. А дальше последовало что-то, что заставило меня окончательно застыть от шока. Он взял мою руку, вкладывая оружие прямо в мою ладонь. – Я даже помогу тебе, – добавил он и взвел курок. Благодаря его стараниям моя поднятая рука теперь держала пистолет, чье дуло смотрело ему прямо в грудь. Он даже направил мой указательный палец на спусковой крючок и только после этого опустил собственные руки. По непонятным причинам он действительно дал мне шанс все закончить и спасти хотя бы Сашу. До меня медленно начинало доходить это, а также то, что мне нужно сделать всего одно маленькое движение, чтобы добиться этого. Я не могла восстановить спаленную деревню и воскресить всех погибших за сегодня, к сожалению, но я могла прямо сейчас обеспечить дальнейшую жизнь себе и Саше. Я же решила, что должна тоже защищать его. Это мой шанс. Я смотрела на револьвер. Никогда до этого я не держала оружие в руках. Я даже в тире никогда не была. Металл неприятно холодил кожу, это несмотря на мороз, царивший этой ночью. Мне нужно было всего лишь сделать одно нажатие. В фильмах это всегда кажется таким простым. Один выстрел и нет человека, нет проблемы. Я уже почти настроилась на этот самый выстрел, даже обхватила револьвер еще и второй рукой, чтобы наверняка удержать его. Но тут совершила большую ошибку. Я перевела взгляд с оружия на грудь офицера. Он не шевелился, не пытался отойти, в общем, делал все, чтобы пуля на сто процентов пронзила его. А потом мой взгляд стал подниматься выше, скользя по пуговицам на шинели. Он перешел на подбородок и плотно сжатые губы немца, и в конце концов встретился с серыми глазами. Это тут же поубавило мою решимость. Эти глаза казались необычно пустыми. Я никогда не видела их такими. Даже когда он напился по своим непонятным причинам. Сейчас он выглядел, как обычный уставший взрослый мужчина. Я не знаю почему, но он, судя по всему, и правда хотел быть убит. Я непроизвольно вздрогнула, когда это слово пришло мне на ум. Я часто заморгала, а руки затряслись. Я не убийца. В отличие от человека, стоявшего передо мной, я не могла так просто забрать жизнь кого-то другого. Даже ради кого-то. Правда, похоже, из собравшейся компании из трех человек только я и не была способна на убийство. – Вероника, да не тупи же ты! – раздался громкий раздраженный голос за моей спиной. Саша попытался оттолкнуть меня и вырвать пистолет из рук. Я отступила, но рук не разжала, тогда парень вцепился в мои пальцы и револьвер. – Пусти! Ты все равно не сможешь, я смогу! – Не надо! – воскликнула я в ответ. – Scheiße! – вклинился еще один голос, а с ним и новые попытки отобрать револьвер уже и в третью сторону. Меня выкинули из этой потасовки быстро, впрочем, и не удивительно. Не удержавшись на ногах, я уже в который раз упала в снег. Мужская борьба набирала обороты. Оба пытались вырвать пистолет, ради этого в ход пошли и удары, и ругань. Я не могла оставаться в стороне, поэтому уже через секунду подскочила на ноги. Но вдруг все остановил громкий хлопок, подозрительно напоминающий выстрел. Я непроизвольно зажмурилась, а когда раскрыла глаза в очередной раз, весь обзор был скрыт от меня одним из мужских силуэтов, но я не понимала, кому именно он принадлежал. Кто-то что-то орал, но я не могла понять, какой это язык, и что это за слова. Я зажмурилась еще раз и помотала головой, чтобы сбросить странное наваждение. Но это не помогло, я все еще не могла разобрать, кто это. Логичным в тот момент мне показалось зайти с другой стороны и посмотреть, где второй участник недавней потасовки. Не знаю, откуда взялась у меня эта сила, но я смогла оттолкнуть мужчину от себя и быстро обогнула его. Он все еще что-то кричал, то ли мне, то ли нет, но мне было плевать. Второй мужчина лежал на снегу. Двух шагов мне хватило, чтобы оказаться совсем рядом и рухнуть на колени. Зрение стало как никогда острым. Я прекрасно понимала, кто лежит передо мной, и чья кровь расплывается по снегу. Меня опять затрясло, в этот раз из-за начинающих клокотать в груди рыданий. Глаза заслонили слезы. Я вцепилась в белую больничную рубашку и потянула ее на себя. Я нагнулась навстречу и обняла наконец обездвиженное тело. Я пыталась заглянуть в карие глаза, чтобы убедиться, что это все ошибка. Саша просто поскользнулся. Сейчас я взгляну ему в лицо, а он улыбнется, как всегда. Но почему-то он не улыбался. Безжизненные глаза смотрели куда-то вперед, но не шевелились, и никакого осознания в них больше не было. – Ну, давай, вставай, чего ты? – выдавила я сквозь слезы. Но он не ответил. Чьи-то руки пытались отцепить меня. Я старалась максимально не ослаблять своих позиций, крепко впиваясь во все еще теплого друга. В итоге у рук получилось. Однако, так просто я сдаваться не собиралась. Когда я поняла, что это старается никто иной, как комендант, я принялась еще яростней вырываться. – Это ты убил его! – вдруг пришло осознание, которое заставило меня молотить по мужчине руками. – Пусти! Это ты! Не прикасайся ко мне! Убийца! Он не отвечал, даже не пытался оправдаться, только старался поймать наконец мои руки. Что ему и удалось. Он силком завел руки мне за спину так, что каждое движение начало причинять мне, мягком говоря, дискомфорт, из-за чего мне пришлось перестать брыкаться и застыть на месте. Но это не заставило застыть и мои рыдания заодно, наоборот, они стали громче. Я кричала офицеру, как ненавижу его, что он убийца и как я жалею, что не убила его. В какой-то момент я поняла, что он говорит что-то, но явно не мне. Его голос был суров, как никогда. Я обернулась, рядом с Сашей стоял какой-то мужчина. Его сапог был в луже крови. Мужчина в военной форме, как раз застегивал кобуру на поясе. Это заставило меня затихнуть и прислушаться к их разговору. Хотя меня все еще трясло, я начала что-то понимать. – … ценный источник информации… помешали… будущие планы… – мне были понятны только отдельные слова, все остальное проплывало мимо. «Это не он убил?» – пронеслось в моей голове. В то, что отвечал второй немец, я даже не пыталась вникнуть. Все равно сейчас это бесполезно. Я снова сквозь слезы посмотрела на тело на снегу. В этот раз я увидела не только стеклянные глаза. Я заметила тот самый злополучный револьвер, он лежал прямо под рукой Саши. Значит, он успел вырвать его? – Есть выжившие? – эту фразу я услышала так четко, будто ее Вольф произнес на моем родном языке, а не на своем. – Мы обыскиваем деревню сейчас. В том госпитале все убиты, но многие пытались сбежать, некоторым удалось. – Все убиты? Даже те, кого нам сдали? – Боюсь, что да. - То есть, вы хотите сказать, Герр Шмидт, что мой приказ не исполнен? Из семи человек, которых я приказал доставить в лагерь живыми для дальнейших допросов, я пока наблюдаю в живых только одного. – Герр Оберштурмбанфюрер, он выхватил пистолет, я был уверен, что он попытается вас убить, и выстрелил, чтобы… – Хватит этих оправданий, - отрезал комендант. – Если мне не приведут тех, кого я приказал, я приложу все усилия, чтобы те, кто ослушался приказа своего командира, который, если вы забыли, гораздо выше по званию, заплатили за свою ошибку. Вы, наверное, забыли, что идет война, а в войне важно не только вооружение, но и информация. Теперь мы потеряли важную информацию. Не говоря уже о том, что с вашей позиции вы могли промахнуться. Стоит ли мне расценивать это как покушение на вашего командира? – Герр Оберштурмбанфюрер, я… – Сейчас же отправляйтесь на поиски. Утром я хочу видеть полный доклад у себя в кабинете. - Jawohl! Офицер поспешил ретироваться. Его скрипучие шаги вскоре затихли. Все затихло. Саша мертв. Все те, кто был в госпитале, тоже мертвы. Все, кто заботился обо мне. Все, кому я старалась помочь. Никого больше нет. Ни Саши, ни Анны Михайловны, ни Ивана Николаевича, ни медсестер, ни пациентов. Внутри меня стало так пусто. Я сделала шаг в сторону друга, забыв о том, что мои руки держит офицер. Но он отпустил меня. Я снова оказалась рядом с парнем, который еще пару минут назад назад был Александром Волковым, а теперь был очередным безымянным погибшим в этой войне. Теперь его далеко идущие мечты не осуществятся. Он никогда не увидит победу. Не поможет возрождать свою обожаемую Родину после этой самой победы. Больше у него ничего не будет, как и его самого не будет. – Мы должны идти. Теперь, когда Саша мертв, Кристоф заговорил по-русски. Я посмотрела на него и встретилась с серыми глазами. Это действительно тот, кого я так ждала в том проклятом лагере? Чудовище, которое принесло смерть такому количеству людей. «Это не он убил», – предательская мысль все еще пыталась оправдать его. Это не он убил Сашу, но это он привел того, кто его убил. И тех, кто уничтожили всю деревню. – У меня нет никакой ценной информации, просто убей и меня. Я хотела сказать это громко, с вызовом. Показать, что меня он не сломил. Но кого я обманывала? Мой голос все еще дрожал и был очень тихим. Кристоф опять подошел ко мне ближе. Наверное, из-за резко вернувшейся усталости я не пыталась сделать и шагу назад. Его рука подхватила меня за предплечье, как и раньше в лагере. Разве что сделал он это мягче. Или мне показалось. – Идем. Он повел меня прочь от моего друга, который просто остался лежать в предрассветных сумерках, одинокий и безжизненный. Просто чье-то тело. Я просто смотрела на снег, пока мы неторопливо выходили на более расчищенную дорогу. Я и не заметила, как перед нами появился черный автомобиль. Наверное, тот самый, на котором Вольф приехал когда-то в лагерь, возле которого на прицеле пистолета была я. Офицер открыл заднюю дверь и жестом указал вовнутрь. Я послушно села в машину. Я думала, он сядет спереди, но он разместился рядом. За рулем уже сидел какой-то солдат. Машина завелась, как только захлопнулась дверь за нами. – Ты будешь допрашивать меня? – опять тихо спросила я. Он говорил о допросах тому немцу, наверняка меня это тоже коснется. – Ты вся мокрая от снега, – вместо ответа сказал Кристоф, – как приедем, примешь горячую ванну, тебе нельзя заболеть. И тут же он перешел на немецкий, чтобы дать какие-то указания водителю. Когда он получил короткое jawohl, офицер замолчал до самого конца поездки. ___________________________________________________ Ich hab dir doch gesagt, dass du im Lager bleiben musst. - Я же сказал тебе, что ты должна оставаться в лагере. (нем.) "Ich bin, ja bin ganz nah bei dir" - строчка из песни Rammstein - B********(Bückstabü), "Я же уже так близко к тебе" (нем.)