Halt

В конце ноября ночи становятся до ужаса темными, холодными и долгими. Я всегда не любила просыпаться утром и видеть, что за окном все еще стоит темнота хоть глаз выколи. Теперь же я поняла, что пусть лучше ноябрьская ночь будет практически черной, чем полыхает оттенками алого. Сумерки тоже всегда затягивались в конце осени. Особенно в пасмурные дни, когда о смене времени суток свидетельствует только чуть посветлевшее или наоборот потемневшее серое небо. Я смотрела через стекло машины. Мы проезжали то снежные поля, то заснеженные деревья. Одно сменялось другим и наоборот в нескончаемом потоке, будто кто-то зациклил момент из старого черно-белого фильма. Но вот автомобиль добрался до цели назначения. Машина прошла сквозь темные ворота, оставив позади последние крупицы свободы. На место деревьев пришли бараки, на место полей – протоптанные грязные дорожки между накрененными постройками. Я отвернулась от неприглядного пейзажа и уставилась в кресло передо мной. Когда шофер остановил машину, комендант снова отдал ему какой-то приказ. Он практически тут же покинул теплый салон автомобиля. Я же не пошевелилась. Я вообще прибывала в каком-то странном полусне, в котором решительно ничего не понимала. В голове было пусто. Дверца рядом со мной открылась, а затем сильные руки буквально достали меня из машины. Наверное, я опять бы упала в грязный снег, если бы эти руки не удержали меня. Мне не хотелось думать о том, кому они принадлежат. Придерживаемая за плечи, я шагала ко входу в дом. Когда я увидела эту дверь, будто какой-то разряд прошел сквозь меня. В ту ночь целый строй пленников вышел под конвоем двух солдат, чтобы уже вскоре оказаться на свободе и продолжить борьбу. Было гораздо темнее, чем сейчас. Кто выжил из того строя? Только я? Или кто-то оказался настолько же везучим? Жаль, что тот, кто действительно заслуживал свободы и жизни, сейчас лежит где-то в бордовом снегу. Я застыла не в силах переставлять ноги. В груди будто что-то сжалось, в глазах помутнело от собиравшихся слез. Но мне нельзя было плакать, я боялась, что если выпущу эти слезы наружу, то за ними последует такая истерика, которую я не в силах буду остановить. Поэтому я подняла глаза к небу, чтобы они быстрее высохли, и, как можно сильнее, сжала губы. Моего проводника мое состояние не остановило, он просто потянул меня дальше. Меня снова возвращали в ад. Ну, или просто перемещали на круг пониже, поближе к Сатане. Хватка на плечах немного ослабла, когда офицер притормозил, чтобы открыть дверь. А потом мы прошли в темный проем. Когда входная дверь хлопнула у меня за спиной, я вздрогнула от слишком громкого звука и в тот же момент словно вышла из транса. Я дернулась, чтобы его руки отпустили меня, и отступила назад. В неосвещенном коридоре я видела только его темные очертания. ‒ Идем, тебе нужно избавиться от мокрой одежды. ‒ Мне нужно избавиться от компании фрицев, но, кажется, этого нет в меню. Моя колкость никак его не задела. По крайней мере никакой реакции, кроме усталого вздоха не последовало. Наверное, все дело в моей интонации. Голос прозвучал очень глухо и практически безэмоционально даже у меня в голове. ‒ Ты можешь остаться здесь, но я не отвечаю за действия того, кто найдет тебя первым. Офицер просто прошел мимо меня, направляясь к лестнице. Его шаги глухо раздавались в пустом коридоре. Были они, правда, слишком уж медленными. Ну, или это мне показалось, что было бы неудивительно в моем состоянии. Все казалось таким нереальным, будто происходило с кем-то другим, а меня всего лишь приставили наблюдателем к этому кому-то. Тем не менее, выбор у меня был невелик. Либо я послушно следую за ним, либо остаюсь здесь, пока меня действительно кто-то не найдет, либо выбегаю из здания, чтобы меня сразу же застрелил патруль, или кто-нибудь еще. Честно говоря, в моем состоянии больше всего меня привлекал именно третий вариант. Я даже уже хотела его осуществить, но вдруг передо мной возник очень яркий образ того, кого встречать здесь я бы ну очень не хотела. Если я выйду, а вместо патрульных меня встретит Беккер, или он и будет патрульным, я же не знаю, кто есть кто в этом лагере, последствия могут оказаться куда более болезненными, чем простая смерть. На последнем слове меня передернуло. Ноги сами понесли меня вслед удаляющимся шагам коменданта. Неужели я до сих пор верила, что уж он точно ничего мне не сделает? После всех событий? Хотела бы я узнать ответ на этот вопрос. Я догнала его, когда он уже поднимался по лестнице наверх. Вольф даже не оглянулся, чтобы убедиться, что это именно я следую за ним. Хотя у кого еще могут быть такие шумные шаги в этом месте? Офицер обратил на меня свое внимание, только когда мы дошли до его апартаментов. Поворачивая ручку двери, он обернулся и встретился со мной взглядом. Не знаю, хотел ли он что-то сказать, но в итоге он этого не сделал, только жестом пропустил меня вперед в комнату. Я тоже не нарушила нашего обоюдного молчания и прошла внутрь. А комната осталась все такой же, как и в день его отъезда. Мой взгляд сразу же упал на кровать. В тот же момент всплыло воспоминание о пьяном оберштурмбанфюрере и о том, что чуть не произошло в тот вечер между нами. Не остановись он в последний момент, я бы ненавидела его так же, как сейчас ненавижу Беккера. Я сделала еще шаг и застыла, не понимая, что делать дальше. Кристоф же наоборот довольно уверенно направился к шкафу. Ко мне он подошел уже не с пустыми руками. ‒ Чистая одежда, ‒ просто сказал он, протягивая мне какие-то вещи. Я не спешила забирать их, из-за чего он добавил: ‒ Давай быстрее, ты и правда можешь заболеть, если долго будешь ходить в таком виде. ‒ А какая разница, если я все равно умру? ‒ Разница в том, когда и как ты умрешь. В ближайшее время от пневмонии или через много лет от старости. ‒ Разве меня здесь не?.. ‒ О, боже, просто закрой рот и иди за мной! ‒ голос офицера стал жестче. Он всучил мне кипу вещей и покинул комнату. Мне ничего не оставалось, кроме как проследовать за ним. Я не спеша переставляла ноги. Это был неплохой момент для побега, ведь немец шел куда быстрее и совсем не оглядывался, чтобы проверить что там со мной. Мне нужно было просто еще немного притормозить, развернуться и максимально бесшумно добраться до лестницы, откуда можно и во весь опор пуститься. Однако было это, конечно, абсолютно бессмысленно, ведь у входной двери я опять встречалась с той же проблемой, над которой размышляла не так давно: патруль, оружие и так далее. Да и даже если бы мне посчастливилось выбраться незамеченной из лагеря, куда мне идти? Даже если бы я знала дорогу до деревни, я бы уже не нашла ее на том месте. Вдруг в груди снова защемило. Рефлекторно я сжала в пальцах ткань платья в районе сердца и выронила, разумеется, все вещи. Я пыталась успокоить сбившееся дыхание. Ноги подкосились, и я плавно опустилась на колени. Ну, или мне показалось, что это было плавно. В любом случае, звука от падения не было. Я его не слышала. А не слышала, наверное, потому, что звук моего частого дыхания перекрывал все остальные звуки. Меня затрясло сильнее. ‒ Вероника! Я бы усмехнулась, если бы не было так больно. Как давно я не слышала свое имя из его уст? Я пыталась сфокусировать взгляд на Кристофе, который уже так же на коленях стоял передо мной и чьи руки вцепились во мои, удерживая от дальнейшего падения. Голова шла кругом. ‒ Ты ранена? Что-то болит? ‒ он снова говорил по-русски. Думал, что не пойму немецкий в таком состоянии? Я покрутила головой из стороны в сторону. Кажется, и правда стало немного легче. Но тему побега, кажется, нужно отнести в «папочку» табуированных, если не хочу, чтобы такое повторилось. Я посмотрела в его глаза. Серый взгляд казался искренне обеспокоенным, а вся сталь исчезла. Да что с ним такое? Правильно, нужно забить голову такими мелочами, тогда не придется задумываться о... ‒ Давай, я помогу, ‒ Кристоф аккуратно поднимал меня обратно на ноги. Благодаря его усилиям мы вскоре оказались в той самой душевой, в которой я уже бывала не раз. Хотя и казалось, что было это очень давно. Вольф помог мне избавится от пальто, которое, оказывается все еще было на мне, только уже в расстегнутом виде. ‒ Я отнесу его сушиться. Как закончишь, возвращайся в мою комнату. На этаже никого нет, можешь не бояться. Если опять станет плохо, позови меня, хорошо? Я не могла выдавить из себя ответ, но на кивок сил хватило. То я огрызаюсь на каждое слово, то не могу произнести ничего. Мужчина напоследок еще раз прикоснулся к моему плечу, немного сжимая его, после чего вышел из помещения, закрывая за собой дверь. Я же не шелохнулась. Но мне и правда следовало бы последовать совету немца и оказаться под горячей водой. Мои пальцы потянулись к пуговицам на платье, хорошо, что те были спереди. Это платье... Нет! Даже не думай, чье оно! Нужно стараться держать голову пустой, но легче сказать, чем сделать. Я оказалась под душем, как только избавилась от сырой одежды. Ее я просто скинула на пол, обувь тоже оказалась разбросана там же. Погодите, я же уронила чистые вещи там в коридоре, что же мне надеть? Я обернулась, но тут же наткнулась взглядом на все ту же стопку чистых вещей, которая теперь красовалась на небольшом шкафчике. Когда Кристоф успел прихватить ее? Я совсем не заметила. Наконец горячая вода полилась на меня сверху вниз. Только когда она ошпарила меня, я поняла, насколько же замерзла. Но понижать температуру я не спешила. Уже скоро я привыкла, а мышцы даже начали расслабляться. Все-таки душ куда удобнее тазиков с водой. А вот эта мысль была совсем лишней. Тут же перед глазами предстал образ, который я пыталась отогнать, еще когда подумала о платье. Анна Михайловна со своей неизменно доброй улыбкой кипятит воду для меня. Больше она уже не сделает этого никогда. В глазах защипало, но это ощущение не сравнится с тем, что опять возникло в области сердца. Я практически согнулась пополам, а потом и вовсе рухнула на твердый пол, сворачиваясь клубком под струями горячей воды, которая все еще долетала до меня. Мое дыхание опять стало судорожным, но я пыталась сдержать его изо всех сил. Анна Михайловна прекрасно относилась ко мне с первого же дня моего пребывания в деревне. Она заботилась обо мне, как о родной. И вот чем я отплатила ей. Теперь она, как и другие жители, лежит где-то там в снегу возле госпиталя. Или, что гораздо хуже, обгорает в его останках. С этого дня в чудо верить казалось очень глупо, поэтому я и не пыталась тешить себя мыслью, что она выжила. Я только надеялась, что она умерла быстро, например, от пули, а не сгорала заживо. Меня начало трясти, когда рыдания, сдерживаемые до этого, наконец-то вырвались наружу. От меня наверняка исходило нечто, больше похожее на вой животного, чем на плач человека. Слезы текли, в груди щемило все сильнее, а перед глазами появлялись все те, кого я потеряла сегодня, кого никогда больше не увижу, с кем не заговорю и кого не смогу обнять, как раньше. Разумеется, последним в этом списке был Саша. Последним далеко не по важности, просто именно он и воспоминания о нем, его смерти, произошедшей совсем рядом, решили добить меня. Я опять вспомнила его стеклянный взгляд, устремленный в залитое огнем небо. Если бы я только смогла выстрелить! Все закончилось бы не так. Саша остался бы жив. Мы бы убежали вместе. Застрелили бы того, кто сделал это с ним, и исчезли. От этих несбыточных мечтаний мне стало еще хуже, если это вообще было возможно. Сквозь свой рев я могла выдавить только одно слово. Я повторяла его, словно оно могло что-то исправить. Я кричала: «Нет!» Я мотала головой из стороны в сторону, но это не возвращало время вспять. Сашино лицо, особенно его пустые глаза так и стояли передо мной. Его грудь больше никогда не поднимется при вздохе, моя же ходила ходуном. Я не знала, сколько еще пролежала так на холодной плитке, поливаемая горячей водой и разрываемая рыданиями. Я еще никогда не теряла дорогих мне людей. И тем более я еще никогда не являлась причиной подобных потерь. Если бы Саша бросил меня в моей подвальной камере, не пытаясь даже вызволить, он был бы сейчас жив. Столько еще «если» пришло мне в голову в те минуты, или часы. Но, к сожалению, история не терпит сослагательного наклонения. И не важно чья она: история цивилизации, государства или отдельного человека. Наконец я почувствовала, что даже несмотря на практически кипяток, лившийся на меня, я ужасно замерзла. Опять. Кое-как я снова оказалась на ногах. Выключила воду. Подошла к шкафчику и развернула лежавшую одежду. Идеально белая рубашка прилипла к моей влажной коже, как только я надела ее. Штаны я и вовсе еле натянула все по той же причине. Носки я проигнорировала и наконец открыла дверь в коридор. Вряд ли холодный воздух, царивший здесь, сослужит мне хорошую службу, но я уже все равно не воспользовалась полотенцами. Я брела к комнате Вольфа, оставляя за собой лужицы воды, которая капала с прядей моих коротких волос. Перед самой дверью я остановилась. Мне нужно постучать, чтобы он открыл? Или я могу и так войти? Он опять хочет делить со мной кровать? Человек, который должен был оказаться в итоге мертвым. Я не хочу проводить оставшиеся до подъема часы с ним. Но выбора-то все равно нет. Я надавила на дверную ручку. В комнате было пусто. На расстеленной постели никого не наблюдалось. На тумбочке горел ночник, распространяя мягкий свет. Я медленно переступила через порог, ожидая любую неожиданность в лице коменданта, спрятавшегося где-то здесь. Глупости, зачем ему так поступать? В комнате и правда было совершенно пусто. Поэтому я и прошла к кровати так легко. Голова пристроилась на подушке, тут же делая ту влажной. Тяжелое одеяло накрыло меня, пытаясь разделить свое тепло с моим продрогшим телом. Мне не хотелось спать до этого, но сейчас я поняла, насколько же устала. Я пережила слишком много для одной ночи, организму нужно было хоть как-то восстановиться. Поэтому я тут же закрыла глаза, ожидая быстрого прихода сна. Но он не приходил. Я перевернулась на другой бок. Затем на спину. А потом и на живот. Я откинула одеяло и снова вернула его. Скручивалась калачиком, разваливалась на всю кровать. Переворачивала подушку сухой стороной, хотя та тоже вскоре намокла. В итоге я просто лежала, уставившись в потолок, на который все еще падал свет ночника. Может дело в свете, но я не хотела оставаться в темноте. Я даже вздрогнула, когда представила, что мне нужно будет выключить единственную лампу. Хотя уменьшение теней на стенах и потолке свидетельствовали, что утро уже наступало. Я смогла уснуть, только когда в комнате стало совсем светло. Даже доносившиеся со двора звуки, ставшие куда громче, не смогли меня остановить. Я проснулась скорее от того, что в горле ужасно пересохло, чем от того, что я наконец выспалась. Я, не торопясь открывать глаза, привстала на локтях, подтягиваясь вверх и садясь на постели. Я несколько раз моргнула, чтобы привыкнуть к яркому свету, но глаза все равно покалывало. Все равно, ощущение пересохшей глотки выигрывало по степени дискомфорта. Нужно было срочно бежать на кухню. Перед глазами мелькали картинки угасающего сна: алый блеск, чьи-то глаза, чей-то плач. Я встряхнула головой, окончательно прогоняя сон, пододвинулась к краю кровати и свесила ноги на пол. Почему я спала в штанах? В мужских штанах. Мои брови свелись к переносице, пока я пыталась найти ответ на этот вопрос. Только тогда я догадалась оглядеться. Я уже не раз просыпалась в этой комнате, это точно, но что-то было не так. Наконец мой взгляд наткнулся на прикроватную тумбочку, на которой стоял какой-то поднос, а уже на нем рядом с накрытыми тарелками лежал лист бумаги. Его-то я и поспешила взять. Абсолютно не примечательный почерк не показался бы мне странным в любой ситуации, кроме этой. Записка была на немецком, а это сразу же возвращало меня в реальный мир. Все события минувшей ночи словно обрушились на меня, как Ниагарский водопад. Включая и мою истерику в душе, после которой я и очутилась в одиночестве в комнате коменданта. Я быстро пробежалась взглядом по записке, пытаясь разобрать немецкие речевые обороты, приправленные немецкой грамматикой, выраженные на бумаге незнакомым мне почерком. Через какое-то время мне все-таки удалось уловить суть записки. Я принес тебе немного еды. Когда проснешься, обязательно поешь. На этаже никого не будет. Как только я решу свои дела, я приду к тебе. В конце стояла подпись, дающая понять, что написал это не кто иной, как комендант. Вольф. Значит, он заходил сюда, пока я спала. Какой он заботливый ‒ принес завтрак в постель. Настоящий герой. Мои руки непроизвольно сжались в кулаки, комкая заодно злополучную записку. По соседству с болезненными ощущениями, проявившимися еще до сна, в груди стал пробуждаться и гнев. Я поднялась на ноги, не разжимая бумажку и тяжело дыша. Значит, теперь он возомнил себя заботливым спасителем, который беспокоится о том, чтобы я поела? Это тогда, когда все люди, ставшие близкими мне за последние дни, погибли из-за его эгоистичного обещания «достать меня из-под земли»? Я отшвырнула от себя записку. Если он так хотел позаботиться обо мне, то нужно было оставить меня с Сашей. Живой или мертвой. Но никак не волочить в это богом забытое место и пичкать своими завтраками. Я злобно поглядела на ни в чем не повинный поднос. Даже не раздумывая, я просто смела его с тумбочки. Не знаю, случайно или специально я приложила такое количество силы, что несчастные тарелки долетели аж до противоположной стены, разбиваясь и разбрасывая содержимое по полу. Кувшину, в котором до этого была вода, повезло больше, он просто упал на пол и прокатился еще немного. Меня это не устроило. Я специально подняла его, чтобы с новой силой бросить обратно вниз. Звук разбивающегося стекла сейчас прозвучал лучше любой трели соловья. За кувшином полетел и ночник, еще больше орошая пол осколками. Я бросилась к тумбочке. Пришлось, конечно, постараться, но мне удалось опрокинуть ее на бок. Надеюсь, хоть что-то в ней испортилось безвозвратно. По крайней мере, что-то звякнуло внутри. Как оказалось, когда я открыла дверцу, это была бутылка с прозрачной жидкостью внутри. Я искренне надеялась, что внутри не просто вода. Пробка открутилась довольно легко, потому что бутылка была уже наполовину осушена. Не успела я приблизить горлышко к лицу, как в нос ударил терпкий запах алкоголя. Не раздумывая, я тут же припала к бутылке. Весь мой «алкогольный» опыт в лице новогоднего шампанского и вина по праздникам никак не помог, когда крепкий напиток попал мне в горло. Он буквально опалил мне пищевод. Я тут же закашлялась, отчего стало еще хуже. Дыхание обжигало грудь и горло. А злость только усилилась. Если бы не этот урод, я бы и не пыталась опрокинуть в себя шнапс. А на этикетке красовалось именно это немецкое название. Я заставила себя сделать еще глоток, а вдруг это помогло бы забыть обо всем? Должен же хваленый немецкий напиток иметь хоть какое-то положительное воздействие. Не убирая из рук бутылку, я снова выпрямилась во весь рост. Меня повело, пришлось сделать пару шагов назад и упасть на кровать. Головокружение стало еще сильнее, чем вчера. Под моей свободной рукой оказалось одеяло. С горем пополам и его я сбросила на пол, специально потоптавшись по нему. Надеюсь, хоть один осколок вопьется в ткань и разорвет ее. Снова я подскочила на ноги и сделала очередной глоток. Легче это пойло пить не стало, но я все равно заставила себя отпивать еще и еще. Нетвердой, но уверенной походкой я направилась к шкафу. В два захода я распахнула его створки, и мой рассеянный взгляд прошелся по содержимому. Я просто выгребла содержимое первой же попавшейся полки. А потом и следующей. Делать все это одной рукой было неудобно, но я не сдалась. Под горячую руку попали вешалки. С одной из них я сорвала белую рубашку офицера. Я честно попыталась разорвать ее по швам. Даже отставила бутылку на пол. Но почему-то плотная ткань не поддалась мне. Пресловутое немецкое качество! Тогда я просто откинула предмет гардероба к остальному бардаку. Когда все содержимое шкафа исчезло из него и даже потрепанный чемодан валялся где-то у кровати в раскрытом виде, я захлопнула дверцы обратно, приложив по ним кулаком. Так сильно, как только смогла. Тут уж я перестаралась, потому что из глаз буквально полетели искры от боли. Я даже взвыла, прикладывая раненую руку к себе. Это можно назвать своеобразным триггером дальнейшей сцены, в которой и было нарушено мое одиночество. Проклиная все на свете и не пытаясь бороться с проступившими слезами, я попятилась назад. В какой-то момент под мою босую ногу попался осколок. Боль была такая резкая и неожиданная, что я упала на пол. Шнапс снова оказался под рукой, а потом и в руке, и во рту. И вот я сижу посреди учиненного мной же бедлама, упиваюсь своими слезами, делаю очередной глоток и пытаюсь достать стекло из пятки, когда дверь неожиданно открывается. Из-за слез и опьянения я увидела только силуэт в проходе. Уже через мгновение он понесся ко мне. ‒ Что случилось? Тебе больно? ‒ вопросы посыпались на меня, но ответы я давать не спешила. Не собиралась даже. Ну, или просто не могла. Зато мой плач стал еще громче. Всхлипы стали истеричнее, мне стало сложнее дышать – я просто не могла вдохнуть достаточное количество воздуха. Когда мужские руки попытались ухватить меня, чтобы оценить масштабы саморанений, я тут же попыталась вырваться. Разумеется, в этой битве я проиграла. В итоге я оказалась в объятиях немца. И опять по кругу в голове проплыли все те, кого больше со мной нет по вине этого человека, который так крепко прижимал меня к себе. Моя ненависть к нему была так велика в тот момент, что окажись я в прошлом, там с Сашей, я бы не моргнув застрелила бы его. Сейчас же я позволила себе только обрушить на его грудь свой кулак, который он вряд ли даже почувствовал. ‒ Верни их! – завопила я, когда мой кулак нанес очередной, к сожалению, несильный удар. Но немец не отреагировал, только крепче сжал объятия. Мы просидели в молчании в этом же положении, пока мои удары не прекратились, мои всхлипывания не стали гораздо тише, а тело практически перестало вздрагивать. Заметив, что я почти успокоилась, Вольф осторожно отдалил меня, чтобы внимательно оглядеть. ‒ Я хотел показать тебя врачу, ‒ наконец нарушил тишину он. Поначалу я хотела что-нибудь ответить. Что-нибудь колкое или хотя бы что-нибудь, что показало бы, как ненавистен мне и этот немец, и все находящиеся за пределами этой комнаты. Я даже рот уже открыла. Но в последний момент здравый смысл победил дуэт юношеских капризов и алкоголя, и я просто кивнула, отводя взгляд. Я не уверена, выдрала ли тот осколок полностью, да и мало ли что могла подхватить вчера. Хотя прямо скажем, осколок волновал меня больше, это из-за него на полу среди бедлама оказалась и кровь. ‒ Я хотел привести его сюда, чтобы не особо тебя беспокоить, но... ‒ он сделал небольшую паузу, а его глаза, специально или нет, обвели комнату. Ну, или лучше сказать, то, что от нее осталось. ‒ Ты сможешь идти, или мне тебя?.. ‒ Я смогу, ‒ надеюсь, что хоть это я сказала достаточно твердо. Хотя что-то мне подсказывает, что это была максимально скомканная фраза со знатным «пьяным» акцентом. Кристоф помог мне подняться на ноги. Я старалась не наступать на кровоточащую пятку, но в вертикальном положении, когда голова снова пошла кругом, это оказалось не так уж легко. Я поймала встревоженный взгляд немца и, прежде чем он успел что-то еще сказать, выдавила из себя: ‒ Секундочку. Почти опустошенная бутылка все еще была при мне, поэтому я, не задумываясь, примкнула к ее горлышку. Оберштурмбанфюрер тут же вырвал ее из моих рук, не успела я и глотка сделать. По этой же причине часть горячительного напитка в итоге пролилась и на меня, и на его руку, отчего лицо немца недовольно скривилось. ‒ Тебя не учили, что брать чужие вещи нехорошо? ‒ спросил он, попутно поставив бутылку на ближайшую полку в шкафу, благо теперь эти полки были все пустые. Не дожидаясь моего ответа, он подхватил меня под локоть. Как раз вовремя, ведь еще чуть-чуть и я бы снова оказалась на полу. Дорогу к доктору я запомнила не очень хорошо. Кажется, я постоянно норовила споткнуться или, забыв о «ранении», наступить на пятку, из-за чего коридоры периодически оглашали мои вскрики. Вольф держал меня все крепче с каждым таким казусом. К его кабинету мы подошли чуть ли не в обнимку. Кстати, кабинет я узнала сразу ‒ слишком уж много часов я провела здесь в прошлом. Врачом, насколько я помню, оказался ничем не примечательный мужчина в белом халате поверх военной формы. Или у меня уже выработалась хроническая неприязнь ко всем немцам, либо именно в этом человеке было что-то отталкивающее, но он показался мне крайне неприятным. Впрочем, вряд ли и я ему понравилась. Мужчина говорил на малознакомом диалекте, поэтому из его вопроса, обращенному к Кристофу, я поняла только слово «алкоголь». Впрочем, и этого достаточно, чтобы догадаться об общем смысле. Меня усадили на ближайший стул, и доктор подошел ко мне ближе. На мою ногу он взглянул только тогда, когда Кристоф что-то сказал ему. Я сбросила с поврежденной стопы тапок. (И когда он успел там появиться?) Похоже стекло все-таки застряло глубже, чем я предполагала, потому что тут же пододвинули и второй стул, чтобы возложить мою ногу на него для удобства медработника. Последний же полез в свой чемоданчик, который я заметила только тогда, когда он оказался в руках мужчины. Из него он достал бинт, пинцет и какую-то баночку. Нацисты, кстати, не прерывали свой разговор. Это напоминало мне мою самую первую поездку в Германию. Тогда я решительно не понимала, что происходит вокруг меня первые несколько дней, поскольку мои языковые навыки не были развиты на достаточном уровне и все немецкие слова, которые я слышала отовсюду, казались мало похожими на те, что я изучала в школе. Правда, сейчас я не понимала ничего скорее потому, что мне было лень шевелить мозгами. Опьянение перешло в стадию полного безразличия к окружающим событиям и грозило перейти в стадию сна. Однако вскоре мне пришлось взбодриться. Не по своей воле, правда. Баночка доктора оказалась наполнена спиртом, и когда этот самый спирт коснулся моей раны, чтобы обеззаразить ее, я невольно вскрикнула от неожиданной боли и рефлекторно дернула ногой. ‒ Держите ее ногу. Эту фразу я поняла. Кристоф тоже. Казалось, будто мою лодыжку обхватили не его руки, а железные тиски. Неожиданный страх поразил меня. А что, если они хотят отнять всю ступню? Может, мы слишком долго добирались и заражение крови уже пошло? И тот факт, что подходящих для данной процедуры инструментов в комнате не было, меня не смущал. Кажется, в панике я начала вырываться и кричать, чтобы меня отпустили. ‒ Вероника! ‒ строгий голос Кристофа заставил меня замереть на мгновение. ‒ Он достанет осколки, ничего больше. ‒ Вы отрежете ее? ‒ я будто и не слышала его слов. Мой голос дрожал. Я была на грани следующей истерики. На каком языке я говорила? ‒ Никто не будет ничего резать. Нужно достать осколки. ‒ Правда? ‒ Вероника, зачем мне тебе врать? Действительно, зачем? В правдивости слов этого человека можно не сомневаться, ведь он уже однажды доказал, что не врет. Достал из-под земли и заодно сровнял с ней же целую деревню. Но обещание сдержал. Очередная порция слез потекла по опухшим щекам, но в этот раз я сдержала рыдания где-то глубоко внутри. К моменту, когда доктор закончил с моей ногой, я всего лишь пару раз взвизгнула от боли. Зато за этим никаких осмотров не последовало. Почему? Он ведь явно намеревался оценить и мое общее состояние. Наконец, доктор ушел, оставив нас с комендантом наедине. Я все так же сидела на стуле, разглядывая свежую повязку. Стул, на котором лежала моя нога, был весь в крови. Ее капли были и на полу. Они вели к двери, которую ушедший мужчина прикрыл за собой. В глазах все еще все плыло, а боковое зрение практически отсутствовало, отчего мои движения были резче обычного. Я еще никогда так не напивалась, и все ощущения были мне в новинку. Наверное, поэтому мое состояние и прыгало от истерики к апатии и обратно. Кристоф обошел меня сзади и устроился за своим столом. Мне пришлось развернуться чуть ли не всем корпусом, чтобы он попал в поле моего зрения. Мужчина сидел, сомкнув руки перед собой и прислонив к ним лоб. Через какое-то время его длинные пальцы, чуть надавливая на кожу, переместились к вискам, после чего очертили контур его лица. Руки, снова соединившись, упали на стол. А его взгляд наконец встретился с моим. Не знаю, что выражал этот взгляд, но не засмотреться на эти серые глаза было невозможно. Они все так же, как и в первый день нашего знакомства, напоминали грозовое небо. Если бы он избавился от меня еще в первый день, а не слушал своего друга, Саша был бы жив. Интересно, что все вокруг плыло, кроме этих глаз. Хотя сознание тут же подкинуло безжизненные карие вместо них. Злость опять начала закипать внутри меня. Ладони сами собой сжались в кулаки. Вряд ли это ускользнуло от взора Вольфа, который так внимательно смотрел на меня. Он не спешил нарушать молчание. Что ж, тогда в этот раз его нарушу я. «Почему ты сжег деревню?» «Почему ты убил моих близких?» «Почему тот урод застрелил Сашу?» «Почему ты не мог оставить меня в покое?» Вопросы всплывали в моей голове один за другим, но почему-то я не могла выбрать наиболее подходящий. Когда я наконец заговорила, мне захотелось тут же отмотать время на несколько секунд назад, чтобы не озвучивать тот бред, что вылетел из моего рта. ‒ Почему ты вчера не ночевал у себя? Судя по чуть расширившимся глазам и приподнявшимся бровям, это был последний вопрос, который он ожидал услышать от меня. Мой гнев же теперь направился на меня саму. Я нахмурилась еще сильнее. ‒ Не думаю, что это было бы уместно. Ты была немного... ‒ Немного что? Не в себе? Расстроена? Удивлена? ‒ Хорошо, не немного. Сильно, ‒ уловив иронические нотки в моем голосе, поправился немец. ‒ Сильно все то, что ты перечислила. Я замолкла, но наконец в моей голове сформировался подходящий вопрос. Очень простой, но очень важный для меня. Я все еще надеялась на устраивающий меня ответ, который все оправдает. Неужели это я действительно такая дурочка? Или алкоголь делает меня такой? ‒ Зачем ты это сделал? ‒ я произнесла это куда тише и мягче, чем планировала, но он все равно услышал меня. Он даже на секунду не задумался. Его ответ, как гром среди ясного неба, прозвучал в тишине. ‒ Потому что я не положительный герой из сказки, в которого ты веришь. Эти слова повисли между нами. Я понимала это. Прекрасно понимала, что передо мной сидит монстр, чьи руки минимум по локоть в крови. Но почему-то в носу предательски защипало, а уголки рта задрожали. Я так привыкла думать о нем, как о неком спасителе, который готов всегда защищать меня. Он давал столько поводов так думать. Почему я все еще пыталась романтизировать его образ? Пыталась не думать о его реальном обличии. Не за красивые же глаза он получил столь высокое звание и стал комендантом этого лагеря. Он не мог быть моим спасителем. ‒ Поэтому они все погибли? Очередной вопрос вырвался из меня, но действительно ли я хотела услышать ответ на него? Слезы уже совсем размыли его облик. Что-то влажное скатилось по моей щеке. И по второй. Странно, что слезы не испарились в ту же секунду, мне казалось, что мое лицо горело огнем. ‒ Они погибли, потому что укрывали беглецов и помогали преступникам. И друг твой, и прочие были настоящей головной болью. ‒ Теперь этой боли нет. – «Только мне больно». ‒ Этой нет, а другие остались. Ваш побег принес куда больше проблем, чем тебе кажется. Проблем? Серьезно? Столько людей погибло, но ему плевать. Он сейчас переживает скорее за то, что количество бумажек на его столе увеличилось. Что такое людские жизни, когда тебе приходится больше работать теперь? ‒ Эти люди не были преступниками, – слова сами вылетали, я не успевала обдумывать их. – Они защищали свою страну и своих людей от вас. Вы пришли сюда, настроили своих лагерей, распоряжаетесь жизнями людей так, как будто у вас есть на это право. ‒ Ты просто напившийся ребенок, который говорит все это под влиянием алкоголя. ‒ Не спихивай все на мой возраст! – комментарий по поводу моего опьянения я решила проигнорировать. – Мне достаточно лет, чтобы я понимала, что такое хорошо, а что такое плохо. ‒ Жаль, что мне все еще недостаточно, ‒ его лицо было безэмоциональным. Но голос прозвучал глуше. Может, мне все кажется? – Мы можем продолжить этот бессмысленный разговор, или ты можешь сначала все-таки проспаться. Если бы я знал, что ты можешь так напиться, я бы ни за что не оставил в комнате бутылку. И во что ты превратила мою комнату? Ты утверждаешь, что знаешь, что есть правильно и хорошо, после того, как разгромила чужую собственность. Это и есть советское воспитание? Нет, не советское. Да и не белорусское. Надеюсь на это, по крайней мере. Я действительно выгляжу сейчас, как капризный подросток. Имею ли я на это право? Возможно. Но уместно ли это в этом месте? Не знаю. Ярость в моей груди начала утихать. Истерики не было. Голову лучше держать пустой, чтобы ни боль, ни эмоции не вернулись. Я сглотнула ком в горле. Пыталась найти какие-то слова, но ничего не выходило. Сложно думать и опустошать голову одновременно. ‒ Тебе нужно хорошо отдохнуть. Мы обязательно поговорим, но, когда ты будешь не в таком состоянии. Поверь, мне есть что спросить у тебя. Но и на твои вопросы я готов ответить. Мне было нечего сказать. Я свесила перебинтованную ногу на пол и попыталась опереться на нее, чтобы встать. Неудачно. Я не ожидала, что такая вспышка физической боли озарит меня в моей попытке. Не успев подняться, я рухнула на стул. Вольф не пошевелился. Спустя мгновение я повторила попытку подняться, опираясь в этот раз на здоровую ногу. Не было бы логичным сделать это сразу? Неужели это действительно алкоголь не давал мне адекватно думать и оценивать обстановку? Что-то мне подсказывало, что ответ на этот вопрос отрицательный, а всему виной нечто другое. ‒ Не напрягай ногу. Ты не видела, какой кусок стекла из нее достали? – Кристоф застал меня врасплох. Я действительно не видела этого. Все было так плохо? – Ты доставляешь столько неприятностей. Но мне все равно спокойней, когда ты у меня на виду, здесь. Я не знала, как реагировать. Просто растерянно стояла возле стульев и лужицы крови. Злость, алкоголь, непонимание, сонливость, наверное, что-то еще, что я не могла отличить, ‒ все это перемешалось во мне, лишая всякой способности соображать. Мое внимание привлекло движение офицера за столом. Он снова поднял ладонь к голове и провел ею по лицу. После этого он оперся о столешницу и поднялся на ноги. Обогнув стол, он приблизился ко мне. Опять. Почему меня не передернуло, когда он подошел? Даже Сашины прикосновения вызывали в памяти неприятные образы и напоминали о Беккере и том, что именно случилось в моей камере. Почему сейчас ничего из этого не приходит на ум? Саша. В сердце кто-то будто иглой тыкнул. Я сжала ткань на груди с левой стороны. Опять больно. Кажется, лицо снова перекосило. Рука Кристофа схватила меня за плечо. Мы пересеклись глазами. Теперь он не выглядел неэмоциональным. В его взгляде читалась обеспокоенность. Или это шнапс хотел, чтобы она там читалась? Почему этот мужчина сначала всегда говорит что-то, от чего становится неприятно и больно, холодно обращается со мной, а потом так смотрит на меня и пытается помочь? ‒ Пойдем. Одно короткое слово, и я послушно ковыляю за ним по серому коридору. Неужели он вернет меня в тот хаос, который я устроила в его комнате? Нет. Мы прошли гораздо меньше, чем обычно, когда он распахнул дверь на первый взгляд невзрачной комнаты, которая уступала по размеру его собственной. ‒ Ты побудешь пока здесь. Тут нет алкоголя, можешь не искать. Громить здесь тоже нечего, как видишь. Не напрягай ногу, иначе рана может открыться. Обед и ужин принесут сюда, но дверь я пока запру. Для твоего же блага. ‒ Я… – язык не поворачивался сказать то, что было у меня на уме. Мне понадобились все мои силы, чтобы произнести следующую фразу. – Я не хочу оставаться одна. Это предложение так сложно далось мне, что я даже не хотела знать, изменилось ли хоть что-то в его лице после него. Но сама мысль, что мне придется остаться наедине со всеми призраками вчерашнего дня, не внушала особого энтузиазма. ‒ Мне нужно еще кое-что уладить, я не могу остаться. Да и не стоит мне этого делать, пока ты в таком состоянии. Просто ляг в кровать и попытайся уснуть. ‒ Я не хочу трезветь. Я не хочу думать о них, – мой голос опять задрожал. ‒ Ты делаешь это и сейчас. Ты не сможешь просто сделать вид, что ничего не было. Я тоже этого не смогу. Но пока мы, в особенности ты, не натворили глупостей, просто иди спать. ‒ Сейчас же не вечер, – наверное, это был последний аргумент в моем арсенале. Я не понимала сама себя. Я прекрасно понимала, кто был виновником вчерашней ночи. В том, насколько я была зла на него, я убедилась сначала в комнате оберштурмбанфюрера, а потом и в его кабинете. Но сама мысль, что он оставит меня одну, бросала меня в дрожь. На кого мне злиться, если он уйдет? Кто на самом деле виноват в произошедшем? ‒ Просто ложись, ‒ повторил мужчина. Я подняла взгляд на него. Хотела бы я быть суперпсихологом, который может чуть ли не мысли читать, просто посмотрев на выражение лица собеседника, поскольку, глядя в это отстраненное лицо, я не понимала ничего. Мне стоило не малых усилий поднять глаза немного выше, чтобы встретиться с его взглядом, но это совершенно ничего мне не дало. Сожалеет ли он хоть немного о том, что в той деревне погибли и совсем невинные люди? Или он их за людей не считал, поэтому сейчас и не беспокоится о них? В любом случае, тот факт, что в этой незнакомой комнате я останусь одна, не вызывал никаких сомнений. Что ж, если я не смогу выйти, то и ко мне никто зайти не сможет. Кроме того, кто принесет еду, как сказал Вольф. Но ведь он не пошлет Беккера, это было бы слишком жестоко. Хотя комендант же не знает, что произошло между нами. Но он должен помнить все предпосылки к этому, чтобы не подпустить его ко мне. «Однажды уже подпустил», ‒ едко, но здраво напомнило мне сознание. Дрожь пробежала по моему телу, когда я вспомнила того немца. Отвернувшись от Вольфа, я поспешила скрыться в комнате, пока он не заметил никаких изменений во мне. Кристоф – живое напоминание о всех бедах, которые приключились со мной в стенах этого лагеря и за его пределами, нельзя ни за что близко подпускать его к себе, если я и сама не хочу закончить в холодном снежном поле, обагренном кровью. Алкоголь или погруженность в собственные мысли, что-то из этого стало причиной того, что я не услышала последних слов коменданта перед тем, как дверь захлопнулась, а ключ в замке повернулся два раза. До меня долетел только звук его голоса, но что за слова скрывались за ним я и понятия не имела. Оказавшись возле кровати, я, не раздумывая, рухнула на нее. Снимать одежду я не собиралась, в любом случае сменной у меня не было. Что ночью, что сейчас сон не шел. Из-за шнапса я себя странно чувствовала: перед глазами все плыло, а когда я их закрывала, мне казалось, что я лежу не на кровати, а скорее на морских волнах, которые то медленно, то быстро качают мое тело. Вообще я привыкла засыпать на животе, вот и сейчас идея так повернуться, чтобы приблизить желанное забытье, показалась мне отличной. С трудом повернувшись, я в полной мере ощутила, насколько была неправа. Меня не то, что замутило, но я буквально почувствовала, как все, что находилось в моем желудке, решило вырваться на свободу. Я тут же рухнула обратно на спину и зажмурила глаза. «Морские волны» превратились в «океанский шторм». «Боже, как же отвратительно», – подумалось мне. И эта мысль идеально характеризовала все события, которые произошли со мной с момента, как я оказалась в тысяча девятьсот сорок третьем году. И тут меня словно пронзило током. Я ведь попала сюда не одна. Как я могла забыть о своей подруге? Она была одним из моих самых близких людей в моем времени, а здесь она вообще была единственным человеком, способным целиком понять меня и разделить мои страхи и переживания. И чем я отплатила ей? В первую и последнюю встречу после разлуки я скрыла от нее то, что произошло между мной и Вольфом. Затем я не смогла вытащить ее из лагеря при побеге, чем вполне могла обречь ее на допросы о моем местонахождении. В итоге все произошедшие события вытеснили как ее саму, так и чувство вины из головы. Впрочем, последнее нахлынуло теперь в полной мере. Теперь бороться приходилось не только с тошнотой, но и со слезами. Меня опять затрясло от рыданий. Что же я за человек такой, что своей глупостью подвергаю дорогих мне людей опасности? Я не сомневалась, что после того, как я сумела сбежать из этого места, с Лизой точно случилось что-то ужасное. Ее не могли просто оставить в покое. Что, если ее тоже убили? Или сильно покалечили? И это в то время, когда я проживала спокойные деньки в ныне разрушенной деревне. Как мне жить, если окажется, что и ее больше нет? Я не могла даже вынести мысли, что и ее тело оказалось где-то на красном снегу. Боль в груди проявилась по полной. Если кто и заслуживал смерти здесь, так это я. Почему же я так тряслась за свою жизнь? В ней, кажется, больше не осталось ничего важного. Я никак не могу связаться со своей семьей, и вряд ли когда-либо увижу ее. Я не могу увидеться с Лизой, не могу узнать, что с ней, не могу отделаться от давящего чувства вины. Я не могу больше поговорить с Сашей или Анной Михайловной, не могу перестать винить себя и весь этот чертов лагерь. А еще обидно, что даже с забитой головой, я не могу не перестать видеть перед собой образ коменданта. Каким-то чудом я начала погружаться в очень неспокойный, но сон. Рыдания потихоньку сошли на нет, дыхание немного выровнялось. Все же я просыпалась от каждого поворота на бок или на спину, при этом меня все еще продолжало «штормить». Из этого странного состояния меня вывел стук в дверь, а также ключ, который повернулся в замке. Я приоткрыла глаза, но входить никто не спешил. Если это Вольф, то чего он ждет? Проведя еще какое-то время в рассматривании двери, которую явно не собирались открывать, я наконец поняла, кто это. Кристоф упоминал, что мне принесут еду. Я не чувствовала себя голодной, а поднявшийся к горлу ком свидетельствовал, что я все равно не смогу ничего съесть, не вернув это тем же путем обратно. Но неожиданно в моей тяжелой голове появился тонкий голосок здравого смысла. Я не ела со вчерашнего вечера, а только закинулась алкоголем. Возможно, мое состояние улучшится, если я съем хоть что-то. Да и стакан воды сейчас бы не помешал, хотя бы для того, чтобы прополоскать рот и избавиться от этого отвратительного привкуса внутри. Мне пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы просто привести себя в сидячее положение. Борясь с головокружением и тошнотой, я все-таки свесила ноги на пол и попыталась подняться. Пятку поразило острой болью, отчего я зашипела. Я уже совершенно забыла, что покалечилась не так давно. Тем не менее, кое-как мне удалось доковылять до двери и даже приоткрыть ее. В коридоре стояла серебристая тележка, которая напоминала тележки из фильмов, где горничные развозят завтраки в номера отеля. На ней, как я и предполагала, стоял поднос. От глубокой тарелки все еще поднималась струйка пара, значит, я все-таки довольно быстро оказалась у двери. Кажется, это был бульон. Интересно, Вольф сам распорядился, чтобы при моем состоянии мне привезли именно это блюдо, или это совпадение? Как бы то ни было, я решила, что хуже от этого мне вряд ли станет, и взяла миску в руки. Я не учла, что пар свидетельствует о том, что еда все еще горячая, поэтому тут же одернула ошпаренные руки. Бульон почти не разлился – на подносе оказались всего пару капель. Я подула на пальцы и решила, что безопаснее всего втянуть тележку внутрь. Я снова оказалась на кровати, правда, в этот раз перед импровизированным обеденным столом. Проигнорировав пока суп, я подняла стакан с водой. Он казался приятно прохладным после горячей миски. Я отхлебнула чуть-чуть воды, но не смогла остановиться, пока не осушила стакан полностью. Только когда он, пустой, оказался опять на подносе, я поняла, как глупо поступила. Жажда не прошла, ужасный привкус во рту никуда не делся. Нужно съесть бульон. Но как только я посмотрела на него, то мой желудок опасно сжался, будто хотел вернуть обратно недавно выпитую воду. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула в попытке ослабить рвотный позыв. Вроде полегчало. Но, когда я открыла глаза, все вокруг опять поплыло. Лучше мне прилечь. Однако, когда моя голова коснулась подушки, мне почему-то снова вспомнились все те, кого я потеряла, включая мою семью, Лизу и остальных друзей из прошлой жизни. Словно спазм прошелся через все тело, а через секунду судорожный выдох превратился в новую порцию истерики. Я била кулаками по постели, стараясь выплеснуть таким образом всю боль и обиду, все свое сожаление и бессилие. Я ничего не могла. Я не могла их вернуть, я не могла их забыть, я не могла прогнать образы каждого из них. Почему? Это слово возглавляло все вопросы, что возникали у меня. Почему я попала сюда? Почему я потеряла всех, кто был мне дорог? Почему я жива, а они нет? Почему, почему, почему… С этим словом я снова задремала. Проснулась я без слез. Голова в который раз за день оказалась пустой. Надолго ли? Мне удалось сесть. Мир почти не кружился. Я подумала, что этого достаточно, чтобы снова подняться на ноги. Я даже смогла дойти до окна и опереться на подоконник. Из окна я видела забор из колючей проволоки, за которым стоял безмолвный лес. Деревья были припорошены снегом. Он был белым. Высокие ели были бездвижны. Я не могла отвести взгляд от них, хотя ничего особенного в них не было. Я не знаю, сколько простояла, когда моя рука вдруг оказалась на оконной ручке. Есть ли шанс умереть, спрыгнув со второго этажа? Наверное, есть. И, наверное, так я смогу опять увидеть Сашу и Лизу. Или я только переломаю себе ноги или любые другие кости и обреку себя на еще более жалкое существование. Я уже была готова повернуть ручку, чтобы проверить, повезет ли мне, как в двери снова стал поворачиваться ключ. Я и не слышала, как дверь обратно запирали. Я отшатнулась от окна. Я ожидала, что это принесли мой ужин, который тоже вряд ли окажется у меня в желудке, но к моему удивлению дверь распахнулась. Конечно же вошел Вольф. Не думаю, что ожидала увидеть кого-нибудь другого. ‒ У меня вышло закончить пораньше, ‒ сразу же сказал он, не дожидаясь от меня ни слова. Он шагнул чуть ближе ко мне, вглядываясь в мое лицо. Ну же, давай, спроси, как я себя чувствую и выпусти новую волну рыданий. ‒ Ты не поела, ‒ вместо этого произнес он. И это не было вопросом, хотя, как мне показалось, он даже и не посмотрел перед этим в сторону тележки с подносом. ‒ Я… ‒ выдавлю ли я еще что-нибудь? – Не могу. Он подступил еще ближе ко мне. Его взгляд переместился куда-то мне за спину, а потом снова вернулся ко мне. ‒ Я тоже люблю иногда посмотреть на лес. Особенно зимой. Хотя в Германии я никогда не видел, такое количество снега, как здесь. Не думал, что смогу пережить прошлую зиму. Было ужасно холодно, а сугробы были по пояс. Но лес был прекрасен. Я не сводила с мужчины удивленных глаз. Сейчас он точно не выглядел таким холодным и отстраненным, как раньше. Мой подбородок задрожал, когда выступили очередные слезы. Я столько плакала сегодня, но они все не заканчиваются. Но от чего я плакала сейчас? Кристоф медленно приблизился ко мне. Его пальцы коснулись моего лица, вытирая всю лишнюю влагу. Он глубоко вздохнул и снова убрал руки. ‒ Это не из-за тебя. Он пытался помочь мне этой фразой? Серьезно? Но не успела я домыслить что-либо еще, как он продолжил: ‒ Мы оказались там не потому, что я рассчитывал найти тебя там. Я бы не стал ничего жечь, если бы знал, что ты там и что ты можешь пострадать из-за этого. ‒ Ты пытаешься успокоить меня? – недоверчиво спросила я. С чего бы ему вообще пытаться убрать мое чувство вины? ‒ Я говорю это не просто так. Это правда. Давай присядем. Кристоф махнул рукой в сторону кровати. Я почему-то послушно направилась к ней. И снова мои ожидания не оправдались, когда он вместо того, чтобы сесть рядом, опустился передо мной на корточки. ‒ Ты наверняка знаешь, ‒ начал он, накрыв своей ладонью мои руки, покоящиеся на коленях. ‒ Что периодически наши патрули объезжают деревни. Цели могут быть разными, но не будем вдаваться в это. Так или иначе, у некоторых из нас со временем появились знакомые в деревнях. Ты же понимаешь, что не все становятся партизанами, каждый пытается уберечь себя или близких по-своему. Один из моих патрульных хорошо знаком с мужчиной из соседней деревни. Он постоянно угощает его своей, как вы это называете, самогонкой? Так вот, они пили втроем, когда к ним забежал другой житель. Я не знаю причин, почему он рассказал то, что рассказал, но скорее всего он просто рассорился по пьяни с кем-то еще. Не важно, главное, что он рассказал об одном госпитале, где недавно появились пациенты, очень уж напоминающие партизан. И такое происходит там постоянно. Главврач покрывает партизан и снабжает их провизией. А другие жители знают обо всем этом и скрывают. Я являюсь не только комендантом этого лагеря. Так уж вышло, что весь этот район находится под моей ответственностью. Это моя задача – вылавливать партизан и предателей. Поэтому я привел своих людей в ту деревню. Когда я увидел тебя там, я не мог поверить. Хотя я должен был сразу принять во внимание такую возможность. В любом случае мы имеем то, что имеем. Смерть любого из тех людей не на твоей совести, а только на моей. Тебе все равно будет тяжело, не отрицаю, но хотя бы не вини себя. Вольф замолчал. Я не могла пошевелиться или сказать хоть что-нибудь в ответ. Ступор не давал мне нормально мыслить. Но хотя бы слез не было. ‒ Тому солдату… ‒ я попыталась сформулировать свою мысль, но мне понадобилось еще время. – Ты сказал тому солдату, что приказывал взять Сашу живым. Откуда ты узнал, что это он? ‒ Я увидел, как вы двое выбежали из дома рядом с госпиталем. Конечно, я узнал сначала тебя. О нем я только догадывался. Я действительно отдал приказ взять вас двоих живыми для дальнейшего допроса. Но Шмидт объяснил, что увидел угрозу жизни его командира, поэтому устранил ее. ‒ Тебе нужен был кто-то еще помимо нас, ‒ кажется, я начала вспоминать какие-то подробности той ночи. Вольф говорил о нескольких пленных. ‒ Почему же их убили? ‒ Они не сдались, когда им предложили. Мои солдаты не знали, как выглядят те, кто нам нужен. ‒ В итоге, оттуда никого не взяли живым? ‒ Почему же? Взяли. Мужчина замолчал, глядя мне в глаза. Он будто ждал, пока до меня дойдет истинный смысл его фразы. И он дошел. Мои глаза чуть округлились, когда я поняла, что остался только один человек для допросов. ‒ Со мной будет то же… то же, что и с… с Сашей? – я еле закончила свой вопрос. Я боялась смерти. Многие мои действия уже доказали это. Но еще больше я боялась медленной смерти. И почему он так спокойно говорит мне о том, что собирается пытать меня? Его рука все-так же держала мои, его взгляд оставался спокойным, как он может вести себя так? ‒ Я не собираюсь тебя убивать, ‒ он отрицательно покрутил головой. ‒ Я уверен, что ты знаешь что-то. Что-то, что не рассказала мне до сих пор. Что-то, что знает и твоя подруга. Но, поскольку она вне зоны моей досягаемости, по крайней мере сейчас, остаешься только ты. Я искренне надеюсь, что мы обойдемся без применения силы. Мне бы этого не хотелось. Но сначала тебе нужно прийти в себя. Их не вернуть, но ты продолжаешь жить. ‒ Ты убил их всех, почему же я все равно?.. ‒ я не смогла договорить. Слезы, ком в груди, поднимающийся все выше, жжение в щеках и трясущиеся губы. Я опять получила полный комплект. Хотя нет, не полный, громких рыданий не было. Я плакала практически беззвучно. Пыталась не проронить ни звука, пока его вторая рука гладила меня по волосам. Как я хотела закончить этот вопрос? Мысли начали перескакивать одна другую. Все начало казаться абсолютно нереальным. Саша, жители деревни, их смерти – все опять перестало укладываться в моей голове. Я опустила голову, пряча лицо. Мои плечи все еще подрагивали от беззвучного плача, но я не хотела больше смотреть в его глаза. ‒ Тебе стоит прилечь. Слишком уж он заботился обо мне, если меня взяли только лишь для допросов. И что он имел в виду, когда сказал, что не может достать Лизу? Или он говорил не о ней? Но у меня больше нет здесь подруг. Опять моя голова заполнилась вопросами, но они не собирались срываться с моих губ. По крайней мере, пока я не успокоюсь. Он переместил свои руки так, что в итоге и правда помог мне принять лежачее положение. Кристоф так и остался сидеть передо мной. Его рука снова принялась поглаживать мою голову. Ему удалось убаюкать меня, и в этот раз я действительно провалилась в сон, где ни Саша, ни другие люди, ни даже алые всполохи не смогли меня достать. Когда я открыла глаза в следующий раз, в комнате было темно и никто не гладил меня. Никого вообще не было рядом. Темнота никак не намекала, сколько я проспала. Поскольку сейчас была поздняя осень, мой сон мог длиться как один час, так и все двенадцать. Я села на кровати. Голова была на удивление пустая. У меня было ощущение, как будто я просто выпала из реальности. Это было странно. Очень странно. В груди же будто образовалось что-то холодное, что заставляло мое тело периодически вздрагивать изнутри. Я свесила ноги на пол и поднялась. Мышцы неприятно заныли, хотя я не особо задействовала их на протяжении последнего дня. Я сделала несколько шагов в сторону окна и посмотрела сквозь стекло. Небо было затянуто тучами, поэтому единственными источниками света были пара фонарей и снег, отражающий их. В животе заурчало. Пусть мне и казалось, что я вовсе не голодна, хоть и не ела ничего за весь день, организм имел свое мнение на этот счет. Благо, что меня уже не мутило и не кружило от утреннего шнапса. Я оглянулась обратно на комнату. Тележка с едой чуть блестела, отражая свет из окна. Я подошла к ней и увидела всю ту же миску с бульоном. Кажется, пора наконец его выпить. Когда я подняла ее, оказалось, что посуда была теплой. Значит, это уже другой суп, посвежее. Неужели это действительно Кристоф решил позаботиться обо мне? Когда я выпила бульон, мне показалось, что мое состояние улучшилось, хотя не могу сказать, что был он слишком уж вкусным. Напротив, я практически не почувствовала вкуса. Мысли о вчерашнем дне, а точнее ночи, начали всплывать в сознании, но я изо всех сил пыталась гнать их прочь. В глазах в который раз защипало, а слезы уже начали выступать, но я не поддавалась им, лишь подняла взгляд к потолку и стала ждать, пока они высохнут обратно. Через какое-то время я поняла, что мне срочно нужно покинуть эту комнату и найти туалет. Это тоже помогло справиться с ненужными мыслями. Я подошла к двери и надавила на ручку. Мои надежды сбылись – она была открыта. Я осторожно выглянула в коридор. Свет горел, но никого видно не было. Прислушавшись, я убедилась, что никаких шагов не слышно, а значит, я действительно одна. Тогда я вышла в коридор. Разумеется, дорога сюда практически стерлась из памяти, но сейчас я поняла, что нахожусь совсем недалеко от комнаты Кристофа, поэтому путь до туалета был мне знаком. Ни по дороге туда, ни по дороге обратно я так и не встретила людей. Зато стала чувствовать себя немного лучше. Когда я снова оказалась в комнате, я даже не попыталась найти выключатель, а сразу направилась к кровати и практически рухнула на нее. Мышцы опять расслабились. Хотя поначалу сон не шел, в конце концов мое тело опять сдалось. И в этот раз я проснулась уже явно утром, потому что в комнате царили предрассветные сумерки. Весь день был очень похож на предыдущий, за исключением шнапса, погромов и врачей. Кристоф зашел ко мне лишь однажды, по крайней мере, пока я не спала. Он не стал спрашивать, как я себя чувствовала. Думаю, это и так было написано у меня на лице. Я опять плакала и кричала, меня опять била крупная дрожь, я опять ощущала нереальность происходящего. Все это наложило свой отпечаток на мой внешний вид. По крайней мере, я так думаю. Когда Вольф зашел ко мне, то лишь принес чашку с чаем, от которого исходил явно травяной аромат. Я послушно выпила жидкость в надежде, что она действительно успокоит мою нервную систему. За этот день я опять перебирала в мозгу все «если», которые могли спасти Сашу. Хотя вчера Кристоф пытался меня убедить, что я не виновата в его смерти, как и в смертях остальных, я все равно чувствовала огромный груз вины. В который раз я останавливалась на мысли, что единственный шанс на спасение моего друга был тот самый злополучный пистолет, из которого я не смогла выстрелить. Правда, я так и не смогла честно ответить себе на вопрос, готова ли я была стать убийцей ради того, чтобы Саша жил. Вечером того же дня, когда я в очередной раз проснулась, еще одна кружка стояла рядом с кроватью. Вечерний чай помог мне снова уснуть. И в этот раз, в отличие от дневной полудремы, сон был крепким. Сквозь сон мне показалось, что мое тело оторвалось от кровати. Мне так не хотелось открывать глаза, что я просто чуть повернулась, находя более удобное положение, и обвила что-то руками – наверное, скрутившееся одеяло. Я провалилась обратно в сон, однако через какое-то время я снова поняла, что что-то было не так. Меня чуть качало, будто меня несут на руках. Я до последнего не желала просыпаться, чтобы убедиться в своих догадках, но в итоге сдалась. Я еле открыла глаза, которые тут же заболели от попавшего в них света. Сначала я ничего не могла понять, поскольку взгляд отказывался сосредотачиваться на чем-то конкретном. Через пару секунд, а может и минут, до меня дошло, что это происходило потому, что мое тело действительно пребывало в движении. Шла я, конечно, не сама – кто-то нес меня на руках. Я чуть отклонилась, чтобы в поле зрения попало лицо того, чьи руки крепко держали меня. Я не удивилась, что это был Вольф, меня скорее удивлял факт, что он вообще это делал. – Куда ты несешь меня? – еле выдавила я. – Все хорошо, не волнуйся, – тихо и мягко произнес он. И это меня действительно перестало волновать, пока наконец он не остановился и не усадил меня на какой-то стул с подлокотниками. Я сонно вглядывалась в офицера, не понимая, что он делает. Когда поняла, было уже поздно. Его пальцы ловко закрепляли жесткие ремни у меня над запястьями. Я судорожно задергалась, но вытащить руки не могла. – Что ты делаешь?! – закричала я в панике. Ремни держали слишком крепко. Но Кристоф выглядел спокойно и сосредоточено. Он посмотрел куда-то над моей головой и кивнул. Я услышала, как захлопнулась дверь. Оглянувшись, я увидела, что еще один мужчина двинулся в нашу сторону.