Halt

– Бежим! – крикнула Лиза и дернула меня за руку. Мы резко сорвались с места и как можно быстрее понеслись по неровной земле. Моя спортивная подготовка, мягко говоря, была далека от идеала. Даже по ровному полу спортзала я бегала только так, чтобы минимально вписаться в нормативы, а по здешней лесистой местности бежать было гораздо сложнее. Так что совсем неудивительно, что буквально через пару минут мое дыхание совершенно сбилось, ноги напряглись до боли, а в боку закололо. Лизу тоже сложно было назвать спортсменкой. На физкультуре мы предпочитали скорее сидеть на лавочке вместе с другими девочками, чем реально заниматься спортом. Но несмотря на это мы продолжали бежать изо всех сил. Сейчас инстинкт самосохранения победил неподготовленность к подобным кроссам. Мы просто не могли себе позволить любую остановку. Немецкие солдаты не особо отставали от нас, все-таки они вряд ли отсиживались на лавочке во время своей военной подготовки. Странным мне казалось только то, что они до сих пор не открыли огонь. Наверное, понимали, что от двух девочек неприятностей ждать не стоит. Но зачем вообще бежать за нами? Да и мысли об оружии появились у меня, наверное, без причин, ну какое оружие? Это же не война. Я пыталась успокоить себя, но на полном ходу сложно мыслить позитивно. В любом случае, то, что нас еще не подстрелили, было нам только на руку. Правда, тот факт, что расстояние между нами и нацистами сокращалось, не мог не волновать меня. В какой-то момент я заставила себя обернуться. Ближайший из солдат бежал на расстоянии всего нескольких метров от нас. – Лиза, быстрее! – крикнула я, стараясь еще ускориться. Вышло так себе. Ноги уже стали практически ватными, а горло саднило от того, что я дышала ртом. Но останавливаться ни за что нельзя. Мы продолжали продвигаться все дальше вглубь леса, попутно цепляя раскидистые ветви кустарников и деревьев. Лиза бежала чуть впереди меня. Она еле удерживала равновесие из-за рюкзака за ее спиной. Даже в такой ситуации она его не бросила, а вот где делась моя сумка, я и не представляла. Когда я очнулась, мне показалась странной царящая прохлада. Сейчас же, несмотря на то, что мы обе были в коротких шортах, надетых поверх черных колгот, которые у нас обеих были изорваны в хлам, холодно нам не было. Как-то сама собой появилась мысль, что дома у меня осталась всего лишь одна пара целых колготок, но я сразу же отогнала ее от себя. Сейчас были проблемы немного поважнее. Нам бы живыми уйти. Да и разобраться, что вообще здесь происходит, было бы неплохо. Мы бежали в гору, попутно перепрыгивая через толстые корни деревьев, торчащие из земли, и огибали прочие препятствия: листву, цепляющуюся за подошвы, толстые ветки и поваленные кое-где деревья. Я уже почти задыхалась, мечтая, чтобы этот марафон наконец закончился. Легкие горели, мышцы от них не отставали, глаза слезились, размывая дорогу. Все же сквозь слезы я заметила очертания чего-то большого в конце горки. Скорее всего, очередное лежащее на земле дерево. Оно перекрывало всю нашу импровизированную тропинку, и по идее прямо за ним земля должна бы резко уходит вниз. Уголки моих губ дернулись в улыбке – это был реальный шанс наконец-то оторваться от преследователей. Лиза перемахнула через древесный ствол и скрылась из виду. Я попыталась повторить маневр подруги. В этот же момент подтвердился мой жизненный статус «человека-неудачи». Я оттолкнулась от земли, но оказалось, что сделала это слишком рано. При приземлении моя нога съехала с шершавой коры этого злосчастного дерева, из-за чего я кубарем покатилась вниз с горки. Зимой мы с одноклассниками скатывались так со снежной горки недалеко от школы. Хоть это и было местами болезненно, но зато какое удовольствие мы получали от такой детской забавы. Сейчас было только болезненно. Мое падение остановила старая ель, растущая так некстати на моем «пути». Кое как я умудрилась сгруппироваться и все равно влетела в нее спиной. Сильный удар выбил из меня весь воздух и отшвырнул обратно на землю. Мои легкие будто бы забыли, как нужно работать, и я стала задыхаться. Инстинктивно схватившись за горло, я пыталась сделать хоть один вздох и поднять голову с земли. Я, как рыба на суше, открывала рот, но воздух отказывался идти ко мне. Наконец поток кислорода попал в мои легкие, попутно вызывая сильный приступ кашля. Кое-как я поднялась на трясущиеся ноги. Я пыталась откашляться и руками убрать сухие листья, которые, казалось, уже были повсюду, включая и рот, и нос. Кашель вроде прошел, но не успела я этому обрадоваться, как звук приближающихся тяжелых шагов заставил меня опять попытаться бежать. Я не успела сделать и одного шага, как буквально взвизгнула от боли. Черт! Нужно же скорее уносить ноги! Но я не могла нормально пошевелить правой ногой. Дело было не просто в, мягко говоря, удивленных такой пробежкой мышцах. Я опустила взгляд и судорожно втянула воздух. Все колено и голень были полностью в крови. Похоже, я ободрала ногу, пока летела с горки. Не то, чтобы я когда-нибудь боялась вида крови, но я еще никогда и не видела такого ее количества на себе. Порванные колготы отлично демонстрировали будто бы залитую алой краской кожу. Я отвела взгляд и, превозмогая боль, из последних сил кое-как заковыляла дальше. Далеко я не продвинулась. Мои дальнейшие действия остановила огромная, как мне тогда показалось, рука, схватившая меня за плечо. У меня внутри все заледенело от страха. Я застыла, молясь, чтобы это все-таки оказался ночной кошмар, и я открыла глаза дома в своей постели. Одно дело читать или слушать истории о жестокости нацистов, и совсем другое – попасть им в руки. Осознание собственного конца постепенно въедалось в мое сознание, вытесняя все остальные мысли. Меня резко развернули, и я оказалась лицом к лицу с солдатом Рейха. Я уставилась прямо в ярко-голубые глаза немца. Эсесовец, а принадлежность к SS доказывали, как минимум, две молнии у него на воротничке и череп на кокарде, усмехнувшись, сказал, что-то своим товарищам. Я даже и не пыталась вникнуть в смысл его слов, произнесенных на чистейшем немецком. Но, судя по всему, он приказал связать мне руки, так как один из солдат подошел ко мне сзади и стал скреплять мои руки за спиной какой-то веревкой. Я попыталась вырваться, но немец явно превосходил меня по силе. Рука немца, поймавшего меня, так и осталась лежать на моем плече, а сам он продолжал разглядывать меня. Его взгляд мне не нравился, слишком уж пристальным он был. Не отрывая глаз от моего лица, он произнес еще что-то. Полагаясь на мои, спасибо репетитору, далеко не скудные знания немецкого, я поняла, что он отправил двоих солдат искать Лизу. Сам же он остался со мной. Мягко говоря, мне было неуютно под его взглядом, который тот упорно не сводил с меня, оглядывая с ног до головы. Его рука медленно стала подниматься с моего плеча. Плавно очертив мою шею, он положил ее мне на затылок, нежно поглаживая кожу головы. Я непонимающе смотрела на него. Мое тело застыло, даже дыхание затихло, хотя оно до сих пор не восстановилось после бега. Только дрожь продолжала пробиваться, показывая немцу, насколько сильно я боялась его. Между тем он провел ладонью по моим спутанным от долгого бега волосам. Я зажмурилась, колотить меня стало еще сильнее. Я ожидала чего угодно, но не того, что он несколькими ловкими движениями намотает мои достаточно длинные волосы на руку. Еще одно движение, и моя голова резко задралась наверх. Я приоткрыла глаза, глядя прямо в лицо эсэсовца. – Wer bist du und was machst du hier?* – спокойно спросил немец. Он вроде не выглядел так, слово хочет убить меня на месте. У меня возникло чувство, что ему действительно интересно услышать ответы на свои вопросы. Я шире открыла глаза и уставилась на него. Вопросы были понятны, но весь мой словарный запас выветрился из головы. Это как на экзамене по немецкому в школе, только вместо комиссии в составе знакомых учителей передо мной был мужчина в военной форме. Да еще похоже и в офицерской форме. – Ich… – я хотя бы попыталась что-то выдавить из себя. – Вы бежали из концентрационного лагеря? – задал он следующий вопрос, не дождавшись ответа на предыдущие. – Нет! Мы просто проходили здесь, – я старалась говорить как можно спокойнее, чтобы он мог понять меня даже с моим акцентом. Но все равно я умудрилась напутать с порядком слов*. Впрочем, сейчас такие ошибки вряд ли ухудшат ситуацию. – Тогда почему же вы стали убегать? – усмехнулся эсесовец. Он действительно стал выглядеть веселее, будто его забавляло все происходящее. Мне бы его оптимизм. – Мы испугались и… – и все слова опять выпали из моей головы. – Что ж, с вами будет разбираться оберштурмбанфюрер*. Полагаю, ему будет это интересно. Пошли, сейчас схватят твою подругу, и мы отправимся в штаб. В штаб? Какой еще штаб? У них реально есть здесь лагерь? Но как? В любом случае, надеюсь, Лиза сумела хорошо спрятаться, и ее не найдут. Пусть хоть одной из нас повезет. Пока нас убивать не собираются, и это определенно радует, но кто знает, что скажет этот «обер-как-его-там»? Немец снова потянул меня за волосы, в этот раз заставляя идти за ним. Я поспешно зашагала, пытаясь повторить заданный темп. Чтобы у меня не вырывались стоны и вскрики из-за боли в ноге, я крепко стиснула зубы. Постепенно адреналин улетучивался из крови, по этой причине я поняла, что рана у меня не только на ноге. Похоже, мое падение с горки не прошло бесследно, как, впрочем, и мое фееричное впечатывание в дерево. Не удивлюсь, если все мое тело будет в синяках и ссадинах. Мы достаточно быстро оказались рядом с тем самым стволом, из-за которого я и упала. Эсесовец отпустил мои волосы и снова положил руку на плечо. Он что и вправду думает, что я попытаюсь снова убегать? Ну да, с окровавленной ногой и со связанными руками мне только и осталось, что бегать по лесу. Не знаю, сколько времени мы простояли, но уже начало смеркаться. Буквально за несколько минут лес окутала практически непроглядная тьма. Я даже удивилась, почему ночь наступила так быстро. Наверное, это кроны деревьев слишком густые, поэтому меньше света сюда попадает. Я снова задрожала, но уже от холода. Странно, что комары еще не начали жужжать над ухом. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев. Но почему же они опали так рано, еще же только июль. Я приподняла голову, чтобы взглянуть на деревья. А ведь и правда, сейчас только июль, а ветки совсем голые. Тогда нет никаких крон, почему же стемнело так быстро? От моих мыслей меня отвлекли сначала негромкие, а потом и очень даже громкие крики. Я мгновенно узнала голос подруги. Значит, ее все-таки поймали. Вскоре за звуком появилась и она сама в сопровождении двух немцев. – Отпустите меня! Вы вообще охуели? Ай, не дави так сильно! Ты девушку ведешь, а не лошадь! Осторожнее, блять! Ну хоть бы орала по-немецки, они же все равно ничего не понимают, так она только голос посадит. Наконец они оказались перед нами. Руки Лизы, как и мои, были закреплены за спиной. Один солдат шел позади нее, периодически подталкивая ее вперед, второй крепко держал ее предплечье и за него тащил сопротивляющуюся девушку. Лиза подняла растрепанную голову, и ее взгляд упал на меня. Она уже приготовилась что-то сказать, но она заметила стоящую рядом со мной фигуру. – Охуеть, – выдала она с грустной усмешкой. А мне и добавить было нечего. Немцы подошли ближе к нам. Остановившись, они стали о чем-то говорить с офицером. Я даже и не пыталась вникать, сейчас меня больше интересовала подруга, которая сразу же тихим, но, мягко говоря, недовольным голосом устроила мне допрос. – Ты почему прямо побежала? Я же специально свернула, чтоб увести нас от них. Это был такой шанс! – ее шепот почти сорвался на крик. – Да я не специально. Просто это идиотское дерево все испортило. – Это ты идиотская! Ты что, перепрыгнуть нормально не смогла? – Я перепрыгнула! – теперь уже я повысила голос. – Только вот не нормально, – добавила я уже тише и виновато опустила голову. – А с ногой то у тебя что? – Слишком много камней на этой горке. Ты как сама? – Из-за твоей неуклюжести нас убьют, – обреченно произнесла Лиза, игнорируя ответный вопрос. – Пока нет. Он сказал, – я кинула в сторону эсесовца, который привел меня сюда. – Что нас отведут к оберштр… оберштур… ну, короче, к их фюреру. Он и будет решать, что с нами делать. – Что вообще, блять, произошло? Почему мы оказались в этом лесу, где шастают какие-то ненормальные немцы, которые думают, что сейчас, еб твою мать, период Второй мировой? – Ты у меня спрашиваешь? Я отрубилась ненамного позже тебя. Наш дальнейший разговор прервала рука «моего любимого» немца, которая снова легла на мое плечо, заставив меня вздрогнуть. Мы с Лизой одновременно посмотрели на него. Он снова улыбался и в темноте выглядел еще страшнее. – Пройдемте, милые фройляйн, – уж слишком ласково сказал эсесовец, после чего потянул меня за предплечье, заставляя продолжить путь. О чем бы не говорили немцы, они все-таки пришли к решению показать нас их лидеру, кем бы он не оказался. Мне показалось, что мы бесконечно долго петляли по ночному лесу, виляя между деревьями и кустарниками. Все молчали, за исключением редких вскриков и ругательств Лизы, когда ведущий ее немец слишком сильно сжимал ее руку, либо умудрялся наступать ей на ногу. В конце концов, ему это надоело, и он пригрозил моей подруге, что вставит ей кляп в рот, если она не заткнется. Лиза замолчала, от нее раздавалось только недовольное сопение. Периодически и я сама непроизвольно разбавляла звуки шагов и сопения, когда нога особо начинала болеть. Не знаю, сколько еще времени прошло, но мы наконец вышли к стальному забору, сверху отделанному колючей проволокой. Нас провели к воротам. Часовые, вскинув руки в гитлеровском приветствии, открыли их своим сослуживцам и пленникам. Я огляделась. Похоже, это и был тот концлагерь, о котором говорил эсесовец. В темноте сложно было что-то нормально разглядеть, и фонари не способствовали этому своим слишком тусклым светом. Тем не менее, здесь было несколько разных по размеру кирпичных и деревянных зданий, которые зловеще выделялись на фоне ночного неба. В одном из них была большая труба, из которой и сейчас исходил черный дым, разнося по воздуху запах гари. Я даже не хотела задумываться, что или кого жгут сейчас там. Хотя мясом не пахло, так что остановлюсь на варианте, что людей там по крайней мере сейчас не было. Справа от нас было загороженное сеткой широкое поле. За ним, почти у самого забора, виднелись три очертания, до ужаса походившие на виселицы. В надежде, что мне просто показалось, я скорее отвела взгляд. Я отвернулась и стала всматриваться в самое далекое здание, к которому, похоже, нас и вели. Это был достаточно большой двухэтажный особняк. Кроме его размера толком видно ничего не было. Мы проходили вдоль длинной стены одного из деревянных зданий. Мне показалось странным, что там не было ни одного окна, да и доски прибиты не плотно друг к другу, и наверняка пропускают порывы ветра, который прямо сейчас был достаточно холодным и сильным. Вдруг за звуками наших шагов по гравийной дороге послышался стон. Мне сразу же вспомнились уроки истории, где нам рассказывали, что заключенных концлагерей чаще всего держали в обычных деревянных бараках, в которых даже не был застелен пол. Похоже, это и была одна из таких построек. Я оказалась права, нас и вправду вели к особняку. Немец, шедший впереди, открыл нам дверь. Как только мы оказались внутри, я поняла насколько замерзла. Из-за прогретого воздуха внутри дома по телу прошла приятная согревающая волна. Больше ничего приятного нас пока точно не ожидало. – Доложи оберштурмбанфюреру, что мы привели странных русских, – приказал эсесовец тому немцу, что открывал дверь, отпуская наконец мое предплечье. Тот кивнул и стал подниматься по большой лестнице, что возвышалась перед нами. Свет здесь не включали, так что я видела только очертания большого шкафа у входа, пару кресел и диван вдали, а перед ними, похоже, камин. Миленькая гостиная для концлагеря. Лиза оглянулась на меня. Тусклый свет фонарей, проникавший сквозь окна, отразился в ее глазах. По ее взгляду я поняла, что ей сейчас не менее страшно, чем мне самой. Мы ждали в абсолютной тишине, пока вернется солдат, и время ожидания тянулось как никогда долго. Даже без зажженного света я чувствовала, что взгляд офицера скользит между мной и Лизой, постоянно задерживаясь то на одной, то на другой. Все же вскоре послышались тяжелые шаги, спускающиеся по лестнице. Немец остановился и сказал, что нас ждут в кабинете их начальника. Мы стали подниматься по этой самой лестнице. Связанные за спиной руки словно постоянно тянули меня вниз, а ноги после небольшой передышки, казалось, снова разучились перемещаться. Но в этот раз нас и не торопили. Мы шли по освещенному коридору. Яркий свет резал глаза, поэтому мне приходилось щурить их. Все же мне удалось рассмотреть, что одна из дверей впереди была открыта. Туда нас и завели. Мы оказались в небольшом кабинете. Перед нами был деревянный стол, на нем высились стопки каких-то картонных папок и бумаг. На дальней стене висел достаточно большой портрет фюрера Третьего Рейха. За столом сидел человек, глядя на которого, становилось сразу понятно, что именно он здесь главный. Это был молодой мужчина, на вид ему нельзя было дать больше тридцати. На нем была серая офицерская форма SS. Светлые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая достаточно высокий лоб. Прямой нос, выделяющиеся скулы, правильно очерченные тонкие губы – все на его лице доказывало его принадлежность к арийской расе. Но больше всего внимание притягивали его глаза, именно из-за них он и казался бесспорным лидером. Чуть прищуренные, темно-серые, словно грозовые тучи, они с холодным равнодушием оглядывали нас с Лизой. Глядя в эти глаза, можно было с уверенностью сказать, что он убил не одного человека и в любой момент может лишить жизни еще кого-нибудь. Даже, возможно, в скором будущем. Похоже, эсесовец ошибся, когда сказал, что этому человеку будет интересно нас видеть. Напротив, весь его вид говорил о явной скуке и недовольстве. – Это и есть те самые «странные русские»? – спросил командир низким чуть хрипловатым голосом, выделив интонацией отрывок про нас. Наверное, передразнивал того солдата, что докладывал ему о нашем появлении. Он кивнул в сторону двери и двое немцев покинули кабинет, прикрывая ее за собой. Ему даже не пришлось команду отдавать, чтобы они ушли. – Да, Кристоф, это они, – мой, уже можно сказать, старый знакомый наконец-то отпустил меня и сел на стул, стоящий перед столом. Он, в отличие от вышедших немцев, явно чувствовал себя в своей тарелке. На его губах растянулась ленивая ухмылка. Он закинул одну ногу на другую и облокотился на стол. – И что же в них такого странного? По мне так обыкновенные девицы. – Да что ты? А тебя не смущает как минимум их одежда? Я непроизвольно окинула взглядом мои любимые ботинки, изорванные в хлам черные колготы, короткие джинсовые шорты и черную майку с изображением группы «System Of A Down», поверх которой была надета легкая джинсовая рубашка, которая из-за грязи и многочисленных дырок уже мало походила на себя. – Есть немного, – неохотно согласился командир. – Немного? Что-то я раньше не встречал подобных девушек на улице, а тем более в лесу, – ехидно проговорил раздраженный равнодушием друга (а, судя по его поведению в присутствии главнокомандующего, они были друзьями) эсесовец. Не встречал? Они что не выходят из этого странного места и его окрестностей? И вообще, как они умудрились построить свой концлагерь в лесу в Минске в наше-то время? Они совсем двинутые, или я чего-то не понимаю? От моих мыслей меня отвлекла Лиза, совсем тихо окликнувшая меня по имени. Я посмотрела на нее. Подруга кивала на что-то позади меня и явно хотела, чтобы я это увидела. Я медленно, стараясь не привлекать к себе внимания, оглянулась. Лиза показывала мне на небольшой календарь с отрывными листками, висящий на стене. И дата на нем была далеко не «25 июля 2014 года». Большими черными знаками красовались буквы и цифры, повергшие меня в шок. Календарь говорил, что сегодня 28 октября 1943 года. ________________________________________________________ Wer bist du und was machst du hier? – Кто ты и что тут делаешь? В немецком языке порядок слов в предложении фиксированный, о чем часто забывают русскоязычные люди, изучающие язык. Оберштурмбанфюрер – воинское звание SS, аналог русского подполковника.