Halt

‒ Ника, вставай! ‒ Сейчас, еще пять минут… ‒ недовольно пробурчала я и перевернулась спины на бок. ‒ Ты издеваешься? Вставай, давай! Сейчас опять эти уроды придут! ‒ Что? – я приоткрыла глаза и бегло огляделась. Лиза? Что она делает у меня дома? А что это с моим потолком, чего это он такой серый? Да и кровать какая-то неудобная: твердая и узкая. А где моя подушка? Что происходит вообще? В моей памяти стали постепенно всплывать образы прошедшего дня. Вот мы идем с работы, а вот мы уже посреди какого-то леса. Погоня, немцы, мы в каком-то поместье, а рядом несколько бараков, из которых нет-нет да и донесется стон. Разговор с двумя офицерами. 28 октября 1943 года на календаре. Наш неудачный шпионаж. Тюрьма в подвале. Озлобленные заключенные. Неужели это произошло взаправду? ‒ Так это не сон был? – надеясь на отрицательный ответ, спросила я. ‒ К несчастью, ‒ ответила Лиза, взмахнув руками. ‒ Блин! – я откинулась назад, забыв о том, что на твердой скамейке нет подушки. От немягкого соприкосновения с деревом я вскрикнула, а на глазах тут же появились слезы. Я потерла ушибленный затылок. ‒ Они скоро придут, ‒ в голосе подруги слышался явный страх. Еще бы, два эсэсовца, кто бы не испугался? ‒ Что мы будем делать? Я не знала, что мне ответить. Я не знала, что говорить вчера, и не знаю сейчас. Обычно при мне всегда было чувство, что я выпутаюсь из любой передряги, но сейчас даже оно исчезло. Все так же потирая ушибленный затылок, я села на самый край узкой, заменившей мне кровать, скамейки. Вчера я и не заметила, насколько же маленькая эта камера. Лиза сейчас ходила из стороны в сторону, пытаясь успокоить свои нервы, и ей хватало сделать всего три шага, чтобы пересечь комнату от стены до решетчатой двери. Вдруг из коридора послышались шаги. Я даже вздрогнула от неожиданности. С их приближением были слышны грубые комментарии заключенных и не менее грубые ответы на немецком языке, которые, если мягко переводить, означали: «Заткнитесь, уроды». И голос, отвечавший на немецком, был уже очень хорошо знаком, хоть и услышала я его впервые только вчера. Наконец показался и сам обладатель этого голоса. Высокий офицер в идеально выглаженной форме остановился у решетки. Его фуражка закрывала русые волосы, и ее козырек бросал тень на глаза, так что увидеть его взгляд было невозможно. Вспоминая его взгляд, думаю, это было даже к лучшему. Странно, что Герр оберштурмбанфюрер лично пришел за нами, а не послал своего друга или еще кого. Я непроизвольно сглотнула ком, подступивший к горлу, и вскочила со скамьи. Лиза стала рядом со мной, пытаясь принять как можно более смелый вид. Глупости. Я уверенна, что выглядели мы до смешного жалко. ‒ Доброе утро, дорогие фройляйн. Я же говорил, что мы скоро увидимся, ‒ лицо мужчины озарила холодная улыбка. Не дождавшись ответа, он добавил: – Что-то вы совсем неразговорчивые, неужели совсем не рады меня видеть? ‒ Вы сказали, что мы сможем уйти утром. Утро наступило, ‒ к моему удивлению сказала Лиза. Мне даже стало немного стыдно, что она смогла переступить через свой страх и заговорить, а я так и осталась бездвижно стоять. ‒ Вы правы, ‒ согласился офицер. Он не выглядел удивленным. ‒ Но я говорил это до того, как вы пренебрегли моим гостеприимством и решили сунуть свои маленькие носики не в свое дело. Так что, ‒ он отпер замок и открыл решетку, ‒ Давайте-ка немного побеседуем для начала. Но не здесь. Не думаю, что местное окружение будет способствовать конструктивному диалогу. Кристоф жестом показал нам выйти. Что мы послушно и сделали. Он не стал запирать дверцу, а просто шагнул перед нами и повел к выходу. В тесноте коридора он казался еще выше, а его плечи ‒ еще шире. ‒ Ну, что, девочки, пора работать, да? ‒ Маленькие шлюхи, идите, ублажайте этого немецкого ублюдка! ‒ Как же это вы без него всю ночь здесь проторчали? Поди, соскучились. Со всех сторон слышались эти дурацкие выкрики. Сказать, что они раздражали, ‒ ничего не сказать. Здесь, наверное, держат только слабоумных. Вот где у людей логика? Две молодые девушки, даже можно сказать девочки, попадают в карцер концлагеря. Нет, чтобы подумать, что мы совершили какой-то подвиг, типа расстреляли кого-то или подорвали парочку немцев, так они сразу нас в проститутки записывают. Почему-то я уверена, что, во-первых, если эсесовцы заказывают себе шлюх, то располагают их в нормальной части дома, а, во-вторых, они могут взять любую женщину, содержащуюся в лагере, и им не нужно будет для этого приводить ее сюда. Им вообще не нужно напрягаться, любую из особ приведут прямо к ним. Кристофа, кажется, комментарии заключенных тоже напрягали, хотя он пока и держался. Думаю, его куда больше раздражали сами голоса, чем смысл высказываний. Впрочем, даже если он и крикнет на них или начнет угрожать, эти русские услышат только «немецкий лай». Так что это все равно бесполезно. Странно, что Лиза еще ничего не ответила. Я взглянула на нее. Наверное, я еще никогда не видела ее такой напряженной. Мы снова оказались на лестничном пролете. Бесконечные каменные ступени замельтешили перед глазами. Стало очень холодно, скорее всего, из-за стен, так что я сложила руки на груди и поежилась. Наконец мы поднялись и вышли в, скажем так, жилую часть поместья. Но повел нас немец не в тот кабинет, где мы были вчера. Неприятные подозрения тут же закрались мне в голову. Вспомнилась фраза о пытках, оброненная вчера вторым офицером. Мы вышли ко второй лестнице, которая казалась куда более «культурной», и поднялись еще на один этаж вверх. Офицер повернул налево за пролетом, мы поспешили за ним. Наконец он остановился перед одной из дверей. ‒ Прошу вас, ‒ любезность немца почти что вызывала тошноту. Он открыл дверь и указал рукой внутрь комнаты, пропуская нас туда. Я знаю этого человека всего день, а уже ненавижу его улыбку. Она такая холодная и бесчувственная, что даже страшно становится, когда ее видишь. Если еще и смотреть ему в глазав этот момент, то и коленки начинают трястись. Интересно, он знает, какой эффект оказывает своими попытками выглядеть дружелюбно, или это приятный бонус для него? Мы снова послушно прошли по указанному военным направлению. Комната оказалась достаточно просторной, куда больше камеры, где мы провели ночь. Зато была она практически пустой. Выделялся массивный стол, на котором громоздился поднос с двумя чашками и тарелками, несколько стопок папок с какими-то бумагами и какой-то странный черный чемоданчик. Было видно также три стула: один за столом, а два напротив него. За столом восседал наш вчерашний знакомый – Райнхольд. ‒ Ну, наконец-то вы пришли, мне надоело ждать! – капризно (да, это выглядело именно так) заявил немец. Будь я не в такой ситуации, я бы возможно рассмеялась, глядя на взрослого мужчину с таким обиженным выражением лица. ‒ Присаживайтесь, фройляйн, - не обращая внимания на друга, произнес Кристоф, махнув рукой на стулья. Я первая подошла к ближайшему стулу и присела на него, Лиза повторила мои действия. ‒ Вы, наверное, проголодались, пожалуйста, угощайтесь. Кристоф снял фуражку, подошел к столу и подвинул поднос ближе к нам. Две чашки горячего чая, от которых все еще шел пар, и четыре бутерброда с колбасой и сыром. Честно говоря, не думала, что во время войны уже была колбаса. В фильмах ее не показывали. Что-то мои мысли пошли совсем не в том направлении. Нужно думать, как выбираться отсюда, а не удивляться реалиям сороковых годов. И под словом «отсюда» я подразумеваю не только концлагерь, но и в целом это время. Я взглянула на свою подругу. Та, видимо, достаточно проголодалась, потому что уже уплетала угощение за обе щеки. Было странно видеть, как она пытается пить горячий чай, потому что обычно она предпочитала разбавлять его. Я бы проигнорировала предложенную немцами еду (мало ли чего они могли туда подсыпать), но мой желудок думал совершенно иначе, о чем свидетельствовало характерное урчание, поэтому я тоже принялась за завтрак. Когда все было съедено, мы тихо поблагодарили немцев, на что Райнхольд просто улыбнулся, а Кристоф кивнул, не меняя выражение лица. ‒ Мы хотели бы поговорить с вами, ‒ наконец заговорил Райнхольд, поднимаясь со стула и усаживаясь на край стола перед нами. Мне кажется, он с большим нетерпением ждал этой минуты, по крайней мере, выглядел он довольным. ‒ Вы обещали отпустить нас домой утром. Утро уже наступило, ‒ повторила свою фразу Лиза. Она решила, что второй немец окажется более сговорчивым? Нет, скорее всего, она просто занервничала еще сильнее. Мое сердце уже точно хотело вырваться куда-то за пределы моей грудной клетки. ‒ Да, но, ‒ точно такое же начало ответа не сулило ничего хорошего. ‒ После проявления к нам такого неуважения мой друг Кристоф и я передумали. Если бы вам нечего было скрывать от нас, вы бы не пытались шпионить за нами прошлой ночью, не так ли? ‒ Так что у нас есть к вам небольшое предложение, ‒ поддержал товарища оберштурмбанфюрер. – Вы рассказываете, кто вы, откуда вы, что вам здесь нужно, а мы отпускаем вас на все четыре стороны. При условии, что вы скажете правду, разумеется. И, что эта правда нам понравится. ‒ То, что вы отпустите нас на все четыре стороны, ведь не значит, что нас сожгут, а пепел развеют? – ну, я не могла не спросить этого. Проявление иронии с моей стороны даже подбодрило меня. Я прихожу в форму. ‒ Конечно же, нет, ‒ усмехнулся в ответ Кристоф. – Мы не станем убивать вас, с чего бы? ‒ Мы совсем не такие монстры, как вы себе представляете, фройляйн, ‒ улыбнулся Райнхольд. Его интонация намекала, что они еще хуже. ‒ То есть, если мы все расскажем, то вы нас отпустите, а если нет, то… вы все равно нас не убьете? ‒ Именно, ‒ подтвердил главный. ‒ Но в таком случае, зачем нам что-то рассказывать, если нам не нужно опасаться за свою жизнь? ‒ о, Боже, да заткните же меня кто-нибудь! ‒ Ника, ‒ тихо прошептала Лиза, пытаясь остановить мой словесный поток. Судя по тому, как дрогнул ее голос, она не на шутку напугана. Я тоже, но… я и сама не понимаю, что со мной сейчас. ‒ За сохранность ваших жизней вы можете быть совершенно спокойны. Но, ‒ добавил Райнхольд, и его ухмылка не понравилась мне совершенно. – Лично я не гарантирую неприкосновенность ваших тел, а ты, Кристоф? ‒ Поддерживаю тебя. Вы можете молчать, не идти с нами на контакт, пытаться игнорировать наши вопросы, но тогда вы можете винить только себя, если вдруг у вас вдруг пропадет палец на руке или даже сама рука. ‒ Или глаз, к примеру. В общем, у вас есть много чего, что можно случайно потерять. Кажется, мой дар речи пропал, ну, это очень даже кстати сейчас. Я нервно сглотнула, переводя испуганный взгляд с одного офицера на другого и обратно. Правду мы сказать не можем, потому что кто нам поверит вообще? Это же бред! Что на м сказать? Мы попали сюда из будущего, в котором больше нет вашего Третьего рейха, и на этой территории царит относительный мир. Но, если мы будем молчать, они и правда могут нехило покалечить нас. Нужно что-то придумать, но сейчас мой мозг просто отказывался работать. Я металась из состояния «язык в одном месте» до «попробуйте меня заткнуть, если можете» и обратно. Я посмотрела на подругу. Кажется, ее состояние не особо отличается от моего, значит, помощи от нее ждать сейчас бесполезно. ‒ Так что, какой вариант вы выбираете, ‒ нарушил уже затянувшееся молчание Райнхольд. – Все расскажете и уйдете с миром, или мы повеселимся? Лично я за второй вариант, здесь так скучно. ‒ Мы... ‒ к моему удивлению подала голос Лиза. – Мы все расскажем. ‒ Жаль, ‒ лицо немца приняло выражение чересчур наигранной печали. – Ну, ладно, внимательно слушаем вас. ‒ Ну… дело было так, как мы вчера и рассказали. Мы честно не обманывали вас. ‒ Вы серьезно думаете, что мы поверим в этот бред про вашу бабушку? И про то, как вы случайно ошиблись поворотом? Глупости. Все знают, что расположено в этом лесу. Любая из соседних деревень, ‒ Кристоф снова снял с лица улыбку и превратился в сурового офицера. Точнее, он и не переставал быть суровым офицером, просто сейчас его облик стал еще аутентичнее. ‒ Дело в том, что… ‒ Лиза сделала паузу, но не дала затянуться ей надолго, ‒ мы приехали из другого города сюда. Нашего отца послали на фронт еще в начале войны, а маму застрелили не так давно, и мы остались одни. Но мы иногда раньше приезжали навещать нашу бабушку, которая живет здесь неподалеку. Мы решили, что с ней у нас будет больше шансов... ‒ она снова приостановилась, видимо, подыскивая подходящее слово. ‒ Больше шансов выжить. Хотя теперь лично я не очень уверена, что мы проделали весь путь правильно. Кажется, мы не просто ошиблись поворотом, а подсели не в тот поезд. Да она же гений! Да, Лиза, это идеальная история! Драматическая, как раз то, что нужно сейчас! Хотя, может, она перегнула с тем, что мы совсем одни. ‒ Почему же вы не могли рассказать это вчера? ‒ неужели купились? ‒ Понимаете, ‒ вмешалась я ‒ по взгляду подруги я поняла, что на этот счет она ничего сказать не сможет. – Поезда, на которых мы добирались, были не совсем советскими. ‒ Не совсем советскими? Это как? – непонимающе переспросил оберштурмбанфюрер. ‒ Ну, в смысле, они были немецкими, ‒ я специально вытягивала слова, чтобы было время продумать последующий ход истории. ‒ Мы боялись, что если вы узнаете про это, то сразу же убьете нас. ‒ Но почему вам не сиделось комнате, куда мы вас отвели сначала? Зачем вы пошли рыскать по дому, как какие-то советские разведчицы? ‒ Мы подумали, что вы не поверили нам, поэтому решили убедиться, что нам ничего не угрожает, ‒ вступила Лиза, тем самым внеся последний аккорд в нашу историю. ‒ Это похоже на правду, ‒ Райнхольд поднялся со стола и медленно прошелся по комнате, оказываясь в итоге за нашими спинами. Я немного обернулась, чтобы не терять его из виду. Немец приблизился к Лизе и, наклонившись к ее уху, сказал: ‒ Но знаете, что? Я не люблю такие рассказы, в которых совершенно отсутствуют детали. Я люблю конкретику, так что предлагаю поступить так: Кристоф поговорит с вами, фройляйн, ‒ он кивнул в мою сторону, ‒ а я с вами, ‒ эти слова он чуть ли не выдохнул ей на ухо, из-за чего моя подруга вздрогнула всем телом. ‒ Сравнить показания? Хорошая идея, так и поступим. Если вы сказали нам правду, то уже вечером вы отправитесь дальше искать свою бабушку, ну, а если нет, то пеняйте на себя. Мы с Лизой только переглянулись. Что нам теперь делать? Что если все, что мы скажем, окажется абсолютно противоположным? Тогда нам конец. Остается только надеяться на то, что мы абсолютно одинаково мыслим и расскажем одну и ту же историю. Они же наверняка не оставят нас сейчас одних и будут совершенно правы. Нельзя давать нам время на переговоры и согласование одной версии. Но, если бы они это сделали, мы бы точно смогли свалить из этого места и придумали бы, как нам вернуться в наше время. Лиза, пожалуйста, говори то же, что и я! Райнхольд обошел стул, на котором сидела моя подруга, и подал ей руку. ‒ Пойдемте, милая фройляйн, наш с вами разговор будет немного в другой обстановке. Его улыбка мне не понравилась. Слишком довольная. Я обеспокоенно наблюдала, как послушно поднимается Лиза и обреченно плетется за офицером. Напоследок она оглянулась, пересекаясь со мной взглядом. Я попробовала ободряюще улыбнуться, кажется, она тоже. Мы обе провалились. Хоть бы с ней ничего не случилось. ‒ Что ж, начнем нашу увлекательную беседу с мельчайшими подробностями, ‒ произнес Кристоф, как только за ушедшими захлопнулась дверь. Мужчина подошел к ней и запер на ключ. Зачем? Неужели он все-таки будет меня пытать, и это для того, чтобы я точно не сбежала? Моя дрожь усилилась, теперь меня уже просто трясло, и, разумеется, немец не мог этого не заметить. Он подошел ко мне ближе и опустился на корточки так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с моим. ‒ Почему ты так боишься? Мы просто поговорим. Я не собираюсь тебе ничего делать, ‒ его стальные глаза в упор смотрели на меня, от чего становилось еще хуже. ‒ Я… я… ‒ на глаза уже наворачивались слезы. Неужели я стала реагировать, как нормальный человек? Поздновато. – Вы, правда, не убьете меня? Я не хочу умирать так, пожалуйста, я… Мои плечи тряслись уже от рыданий, а слова прерывались громкими всхлипами. Я опустила голову, чтобы хоть как-то скрыть лицо от пристального взгляда офицера. Тут же я почувствовала, как пара сильных рук обнимает меня и крепко прижимает к себе. От удивления мои заплаканные глаза широко распахнулись, и я посмотрела на него. Даже по идеальному профилю офицера можно было понять, что выражение его лица ни капли не изменилось. Ему было явно наплевать на мои слезы и на мое состояние в целом. Он просто пытался облегчить свою работу, успокаивая меня, чтобы слышать адекватную речь, а не несвязанные отрывки предложений. ‒ Ну же, успокойся. Мы просто поговорим, я обещаю тебе. Вот смотри, ‒ он оторвал от меня одну руку и запустил ее за спину в еле заметную с моего ракурса кобуру, откуда достал черный пистолет. Не успела я заново испугаться и впасть в еще большую истерику, как он положил его на пол и отшвырнул ногой. – Так лучше? Я только кивнула. Видимо, мне сейчас действительно ничего не грозит и это самый обычный разговор. Самый обычный разговор между солдатом СС и семнадцатилетним подростком из будущего. Даже в мыслях это звучит дико, а если я произнесу это вслух, то его пистолет точно вернется в руку, после чего пуля угодит уже в мой лоб. Офицер отпустил меня из своих объятий и присел на краешек стола напротив меня. Я тут же заглушила возникшее внутри мимолетное недовольство тем, что его руки отдалились от меня. ‒ Для начала давай познакомимся. Я ведь даже не поинтересовался твоим именем, не так ли? – кажется, он решил начать помягче во избежание последующих истерик с моей стороны. ‒ Вероника, ‒ пискнула я, по-другому свой голос в этот момент я бы и не назвала. ‒ Синчук Вероника. ‒ Красивое имя, ‒ немец чуть улыбнулся. ‒ Меня зовут Кристоф Вольф. Как ты уже могла понять, я комендант этого богом забытого места. Возможно, мы с другом чуть перегнули палку, когда отправили вас на ночь к этим безмозглым русским. Приношу свои извинения. – Кристоф остановил свою речь, наверное, ждал от меня хоть какой-нибудь реакции, но ее не было. Я все еще не пришла в себя после истерики, да и дрожь никуда не делась. Поняв, что сейчас я навряд ли что-нибудь выдам, он продолжил: ‒ А теперь давай ты по порядку изложишь историю о том, как ты и твоя сестра оказались здесь. ‒ Мы ведь уже рассказали, ‒ жалобно протянула я, всхлипнув при этом. ‒ Да, в целом я уже слышал ваш рассказ, но мой друг же сказал, что теперь нам нужны небольшие дополнения. Хорошо, я просто буду задавать простые вопросы, а ты на них отвечать, идет? – в ответ я только кивнула. – Хорошо, начнем с совсем простого. Сколько тебе лет? ‒ Семнадцать. ‒ То есть год рождения? – немец чуть прищурил глаза. А вот этот вопрос заставил меня все-таки забыть о всех истериках. Шестеренки в моем мозгу снова пришли в движения, производя необходимые вычисления. ‒ Это… ‒ так, сейчас 1943-й год, сорок три минус семнадцать – Тысяча девятьсот двадцать шестой. Даже я сама удивилась такой цифре. Ничего себе, если бы я родилась и правда в этот год, то в нашем 2014-м мне было бы уже восемьдесят семь лет. Я была бы уже такой старой, если бы и вообще не умерла. Вся эта занимательная математика положительно повлияла на меня: я перестала трястись. ‒ Где ты родилась? ‒ продолжил Вольф. ‒ В Беларуси. ‒ Я имею в виду город, ‒ снова эти прищуренные глаза. Интересно, он их щурит, когда чем-то недоволен? Но он ведь сам задает слишком общие вопросы. ‒ Минск, ‒ ответ автоматом соскочил с моих губ раньше, чем я могла задуматься над вопросом. ‒ Кажется, вы утверждали, что приехали из другого города, ‒ ага, значит мы все-таки в Минске. Ну, или где-то рядом. ‒ Да, но вы же спросили, где я родилась, а не жила, ‒ да, мой мозг снова включился, прекрасно! ‒ Хорошо, ‒ Кристоф усмехнулся, в его глазах проснулся интерес к разговору. По крайней мере, взгляд теперь сложно было назвать безразличным. Ну, теперь-то я уж точно не могу облажаться. – В каком же городе ты жила? ‒ В Витебске, ‒ первый город, пришедший мне на ум. ‒ А твоя бабушка? ‒ В Заславле, ‒ это совсем недалеко от Минска, и от Витебска напрямую в него никак не приедешь, поэтому логично, что мы могли перепутать поезд. ‒ Вы, правда, перепутали. Заславль в километрах пятидесяти отсюда. И вы собирались пройти этот путь пешком? ‒ интересно, откуда это он так хорошо знает о месторасположении белорусских городов? Неужели военных заставляют вызубривать карты вдоль и поперек? ‒ Мы не имели понятия, где мы оказались, поэтому просто шли. Мы же сошли не на станции, больше ориентировались на местность. ‒ И зашли не туда. На какую местность вы ориентировались? Здесь вокруг одни леса. Одинаковые леса. Женщины во всех странах одинаково глупы? Идет война, а вы просто бродите по лесу. Тут же могут быть мины, партизаны, которые с легкостью могут принять вас за врагов, не говоря уже о самих врагах, к которым вы и попали в итоге. А если бы вас сразу расстреляли? Или еще что похуже. Вам же всего по семнадцать лет, о чем вы думали? Кажется, Кристоф сейчас говорит серьезно. Отчитывает, прямо как мой старший брат. И это грозный офицер СС? Волнуется за славянскую девочку, вместо того, чтобы просто убить ее. ‒ Простите, ‒ виновато прошептала я. Хотя почему я вообще испытывала чувство вины перед этим человеком? ‒ Просить прощения будешь у своей бабушки, когда доберетесь до нее. Кстати, как, говоришь, ее зовут? ‒ Анастасия Аркадьевна, ‒ вот черт! Мой язык опять оказывается быстрее мыслей. И вот как, скажите на милость, Лиза сможет сказать это же имя. Если с городами был шанс угадать, то теперь все, пишите пропало. Нам конец. Кристоф так ловко усыпил мою бдительность своей бравадой, что я абсолютно перестала думать. ‒ Ну, вот и побеседовали, а ты боялась. Думаю, Райнхольд тоже скоро закончит. Хотя, зная его, нам еще придется подождать. Он же не может сделать все быстро и успокоиться, ‒ последние слова были произнесены очень тихо, просто мысли вслух. Следующие несколько минут мы провели в полной тишине. Оберштурмбанфюрер снова сел за свой стол и открыл одну из папок, доставая из нее пару листов и пробегая по ним глазами. Он молча просматривал документы, не обращая на меня ни малейшего внимания. Я тоже не произносила ни слова, пародируя какой-нибудь предмет мебели. Разумеется, мне было интересно, что именно написано в этих бумагах, все-таки я никогда еще не видела документов времен Второй мировой. Мое зрение позволяло мне увидеть надписи и даже разобрать их, продолжая сидеть на стуле не шевелясь. Это были списки русских фамилий, написанных по-немецки. Судя по тому, что это концлагерь, это наверняка фамилии его узников, живых или уже погибших. Тишину нарушил резкий звук поворачивающейся дверной ручки. Дверь все еще оставалась закрытой на ключ, поэтому у пытавшегося открыть ее не получилось войти. Кристоф с недовольным видом поднялся с места и повернул ключ в замке. ‒ Зачем закрывать дверь, что это ты тут делал с ней? – сразу же раздался громкий насмешливый голос Райнхольда. ‒ Чтобы не мешал кто-то типа тебя, ‒ вторую часть вопроса офицер проигнорировал, пропуская друга в кабинет. Лизы с ним не было. ‒ Вот, это то, что мне рассказала та рыженькая, ‒ вошедший протянул Кристофу листок с какими-то надписями на нем. ‒ Где Лиза? – дрожащим голосом спросила я. Волнение за подругу начало возрастать, отчего сердце опять бешено заколотилось в груди. Райнхольд не расслышал, и мне пришлось повторить свой вопрос громче. На повышенных тонах мой голос опять задрожал. ‒ Не волнуйся, она сидит в моей комнате. В полной безопасности за закрытой дверью. Надеюсь, она не будет глупить и не попробует убежать или прийти мне на помощь. Боже, хоть бы она наговорила то же самое, что и я! Кристоф тем временем читал Лизин рассказ, иногда щурясь, наверное, чтобы разобрать почерк второго офицера. На листе было так много написано, видимо, моей подруге задавали куда больше вопросов, чем мне. Когда он закончил, то в комнате раздался тихий смешок. И в этот раз что-то действительно развеселило немца. ‒ Витебск, Заславль, ‒ с легким акцентом проговорил он. – Все сходится. Но есть небольшая загвоздка. Не успела я облегченно выдохнуть, как тут же напряглась. Мы не угадали имя, конечно нет. ‒ Либо все, что вы рассказали полный бред, хоть и хорошо придуманный, тут не поспоришь; либо одна из вас забыла, как зовут собственную бабушку. Какой же вариант правильный? Райнхольд понял, что мы облажались и заулыбался во все тридцать два зуба. Его друг был сдержаннее, но все же не мог не скрыть своего торжества над нами. Да, он смог вывести нас на чистую воду так быстро. Я нервно сглотнула и просто молча переводила взгляд с одного немца на другого. ‒ Так что же теперь нам с вами делать?