Не плачь из-за меня

Хлопок двери прозвучал неожиданно громко. Совсем тихий, почти незаметный звук — щелчок язычка замка, — но для Чуи он оказался подобен выстрелу. Он остался один. По другую сторону двери, в палате под номером триста двенадцать, сидел человек, которого он любил больше собственной жизни. И этот человек только что посмотрел на него так, словно видел впервые. «Простите... но кто вы?» Эти слова все еще звенели в голове. Они не исчезали. Не растворялись в шуме больничного коридора, не заглушались голосами медсестер, не терялись среди мерного писка аппаратуры, наоборот, каждую секунду становились только громче. Будто кто-то снова и снова повторял их прямо возле самого уха. — Простите... но кто вы? Кто вы? Кто... Чуя медленно сделал шаг назад. Потом еще один. Ноги дрожали так сильно, что казалось, вот-вот подкосятся. Он машинально коснулся стены ладонью, пытаясь удержать равновесие. Холодная, совсем ледяная. Пальцы непроизвольно сжались. Гладкая поверхность кафеля неприятно впивалась в кожу. Он почти не чувствовал этого. Перед глазами все еще стояло лицо Дазая. Не улыбающееся. Не насмешливое. Не живое. Нет... Живым оно было. Но чужим. Карие глаза, которые раньше всегда смотрели с ехидной искрой, теперь казались абсолютно пустыми. Не безразличными, именно незнакомыми. Он действительно не узнал его. Не притворился. Не пошутил. Не решил поиздеваться. Нет. Чуя слишком хорошо знал Дазая, чтобы перепутать его привычную игру с тем взглядом, который увидел несколько минут назад. Там не было ни капли узнавания. Лишь растерянность. И осторожность человека, рядом с которым неожиданно оказался совершенно неизвестный ему посетитель.

***

В груди болезненно кольнуло. Чуя медленно сполз по стене вниз. Колени сами перестали держать. Он даже не пытался сопротивляться. Просто сел прямо на холодный пол, уткнувшись затылком в стену. Коридор был почти пуст. Редкие врачи проходили мимо, но никто не обращал внимания на молодого рыжеволосого парня, сидящего на полу. Наверное, привыкли. Больница вообще быстро учит людей не задавать лишних вопросов. Здесь каждый день кто-то плакал. Каждый день кто-то смеялся от счастья. Каждый день кто-то узнавал страшные новости. И каждый день кто-то терял надежду. Поэтому никто не удивлялся чужим слезам.

***

Чуя медленно закрыл лицо ладонями. Странно, слез не было. Совсем. Хотя хотелось закричать, ударить кулаком по стене, разнести к чертовой матери весь этот белый стерильный коридор, но внутри... Будто ничего не осталось. Только пустота. Настолько тяжелая, что было трудно сделать вдох. Он не знал, сколько просидел так. Минуту. Десять. Полчаса. Время потеряло всякий смысл. Иногда по коридору проходили врачи, иногда проезжали каталки. Несколько раз рядом остановилась медсестра. Она хотела что-то сказать. Но, посмотрев на его лицо, лишь молча положила рядом пластиковый стаканчик с водой. Чуя даже не заметил. Стакан так и остался стоять возле его ноги. Невскрытый. «Это моя вина.» Мысль возникла неожиданно. Тихо, будто кто-то прошептал ее прямо внутри головы. Он резко поднял взгляд. Нет. Не может быть. Но следующая мысль появилась почти сразу. «Если бы тогда не поссорились...» Перед глазами всплыл вечер месячной давности. Квартира Дазая, полупустая бутылка вина на столе, разбросанные документы и очередной спор. Сначала обычный, потом все громче. Все резче. Все больнее. — Ты хоть понимаешь, что творишь?! — Голос Чуи тогда сорвался почти на крик. — Прекрасно понимаю, — Спокойный, даже слишком спокойный, голос Дазая. Это бесило сильнее всего. — Тогда какого черта?! — Чиби... — Он улыбнулся. Такой улыбкой, которую Чуя ненавидел. Улыбкой человека, давно решившего что-то за всех остальных — Не начинай. — Не начинать?! — Чуя ударил ладонью по столу. Стеклянная бутылка качнулась. — Ты опять полез один! — И что? — И что?! Тебя могли убить! — Не убили же. — Осаму, — Тогда Чуя впервые за долгое время назвал его по имени. Без насмешки, без раздражения. Тихо, почти умоляюще. — Пожалуйста... Не заставляй меня снова тебя хоронить. Дазай тогда отвел взгляд. Совсем ненадолго. Но Чуя заметил, он всегда замечал подобные вещи. — Все будет хорошо, — Сказал Дазай и улыбнулся. Теперь Чуя понимал — это была ложь.

***

Он резко открыл глаза. Дыхание сбилось. — Черт... — Пальцы дрожали. Он медленно провел ладонью по лицу. Холодная кожа, усталые глаза. Под ногтями остались красные следы — сам не заметил, как так сильно сжал собственные ладони. — Господин Накахара? Чуя вздрогнул. Перед ним стоял лечащий врач Дазая. Высокий мужчина лет сорока пяти, седина уже заметно коснулась висков, белый халат был слегка помят, словно он не спал уже несколько суток, на груди поблескивал бейдж. Доктор Такахаси Кэндзи. Невролог. Врач некоторое время молча смотрел на Чую. Потом присел рядом. Не на стул, не на скамейку, прямо на холодный пол коридора. Чуя удивленно посмотрел на него. — Вы... — Иногда человеку проще говорить, когда собеседник сидит рядом, — Спокойно ответил врач. — А не стоит над ним. Между ними снова повисла тишина. Доктор не торопил. Не задавал вопросов. Просто сидел рядом. Наверное, понимал. Некоторые слова невозможно произнести сразу. Особенно после того, как весь привычный мир рассыпался на части. Несколько минут они сидели молча. Чуя смотрел в противоположную стену, будто пытался найти на ней хоть какую-нибудь точку, за которую можно было зацепиться взглядом. Белая краска, едва заметные потертости возле плинтуса, тень от лампы — все это вдруг стало интереснее, чем лицо человека, который сейчас сидел рядом. Наверное, потому что он боялся увидеть ответ. Доктор Такахаси не торопил. За годы работы он научился понимать одну простую вещь: люди начинают говорить только тогда, когда внутри становится слишком тесно от собственных мыслей. В коридоре было удивительно тихо. Лишь где-то за поворотом размеренно пищал кардиомонитор, а из приоткрытого окна доносился шум дождя. Капли негромко ударялись о широкий металлический подоконник, создавая монотонный, почти убаюкивающий ритм. Обычно такой звук успокаивал. Сегодня — наоборот. Он раздражал. Будто весь мир продолжал жить так, словно ничего не произошло. Чуя наконец нарушил молчание. — Он... действительно меня не помнит? — Голос прозвучал хрипло. Словно каждое слово приходилось буквально выталкивать из груди. Доктор медленно снял очки, потер переносицу, тяжело выдохнул. — Нет. Чуя поднял голову. — Что? — Это не совсем правильный вопрос, — несколько секунд врач подбирал слова. Он явно понимал, что любое неосторожное выражение сейчас может окончательно добить сидящего рядом парня. — Память... — тихо начал он. — Это очень сложный механизм. Люди привыкли думать, что воспоминания — это что-то вроде коробок, расставленных по полкам. Если одна коробка потерялась, значит, исчезли определенные события. Он покачал головой. — На самом деле все намного сложнее. Доктор вынул из папки несколько снимков МРТ. Темные, совершенно непонятные для неподготовленного человека изображения легли на колени Чуи. Тот смотрел на них несколько секунд. Не понимал абсолютно ничего, кроме одного. Если врач принес снимки — значит, дело серьезное. — Во время операции мы больше всего боялись не внутреннего кровотечения. — Тогда чего? — Кислородного голодания мозга. Чуя нахмурился. — Он потерял слишком много крови, — спокойно продолжил доктор. — Сердце несколько раз практически переставало обеспечивать нормальное кровообращение. Нам удалось стабилизировать его состояние, но некоторые участки мозга все же пострадали. Он коснулся пальцем одного из снимков. — Здесь. Чуя машинально наклонился ближе. Все равно ничего не понял. — Это гиппокамп. Структура, отвечающая за формирование долговременной памяти, — Потом доктор перевел палец чуть в сторону — А здесь проходят связи с миндалевидным телом. Именно оно отвечает за эмоциональную окраску воспоминаний. Чуя молчал. Медицинские термины почти ничего ему не говорили. Он понимал только одно. Что-то внутри головы Дазая перестало работать. И именно из-за этого несколько минут назад тот посмотрел на него так, словно видел впервые. — Получается... — Он с трудом сглотнул. — Получается, Осаму забыл всю свою жизнь? Доктор покачал головой. — Нет. Именно поэтому этот случай настолько необычный. Чуя непонимающе посмотрел на него. — Он прекрасно помнит свое имя, помнит язык, помнит, как пользоваться телефоном, помнит, как читать, как писать, как держать оружие, помнит большинство событий своей жизни. Чуя удивленно моргнул. — Тогда... — Он не помнит вас. Эти три слова прозвучали почти шепотом. Но ударили сильнее любого крика.

***

Коридор снова погрузился в тишину. Чуя не сразу понял, что перестал дышать. В груди что-то болезненно сжалось. Нет. Этого не может быть. Так не бывает. Человек либо теряет память полностью. Либо не теряет вообще. Разве нет? Словно прочитав его мысли, доктор тихо произнес: — Иногда мозг работает совсем не так, как нам хотелось бы, — он снова взял снимок — Представьте огромную библиотеку. Тысячи книг. Каждая книга — отдельное воспоминание. Обычная амнезия похожа на пожар. Часть книг сгорает. Иногда — почти все. Но в вашем случае... Доктор сделал небольшую паузу. — Книги остались. Исчезли подписи. Чуя нахмурился. — Я не понимаю. — Он может помнить определенные события, но не понимать, кто в них участвовал. Может помнить разговор, но не помнить человека, с которым говорил. Может помнить место, но забыть, почему оно было для него важным. Врач перевел взгляд на дверь палаты. — А может... Он снова замолчал. — Что? — Может помнить вас, но совершенно не чувствовать, что вы были самым дорогим человеком в его жизни. Чуя медленно опустил голову. Каждое слово отдавалось тяжелой болью где-то под ребрами. Он пытался представить себе жизнь, в которой Дазай смотрит на него как на обычного прохожего. Не выходит. Просто не получается. Слишком много всего было между ними. Слишком много прожито. Слишком много сказано. Разве все это может исчезнуть? Одним утром? Одним ударом? Одной операцией? Нет. Нет. Нет... Пальцы сами собой сжались в кулаки. Настолько сильно, что короткие ногти впились в ладони. Боль почти не ощущалась. — Это моя вина, — слова прозвучали неожиданно даже для самого Чуи. Доктор сразу повернул голову. — Почему вы так решили? Чуя горько усмехнулся. — Потому что, если бы тогда не было той ссоры… — Он не договорил. Перед глазами снова вспыхнул тот вечер. Разбитый стакан. Повышенные голоса. Дазай, который, как всегда, улыбался так спокойно, будто разговор касался кого угодно, только не его. — Он ведь специально ушел, — Тихо произнес Чуя. — После того разговора. Если бы я... Он запнулся. В горле встал тяжелый ком. — Если бы я просто промолчал... Доктор внимательно смотрел на него, не перебивая, не споря. Когда Чуя наконец замолчал, он негромко сказал: — Знаете... За двадцать лет работы я видел очень много людей, которые винили себя. Родителей. Супругов. Друзей. Но есть одна закономерность. Чуя поднял взгляд. — Какая? Доктор слабо улыбнулся. — Они всегда находят причину. Даже если ее нет. Потому что принять случайность намного страшнее. Чуя ничего не ответил. Но впервые за долгое время почувствовал, что кто-то действительно пытается понять его состояние. Не успокоить. Не сказать привычное «всё будет хорошо». А просто... быть рядом. И почему-то именно это оказалось самым трудным. Он резко закрыл лицо ладонями. Плечи едва заметно дрогнули. Впервые за весь день. По щекам медленно покатились слезы. Без всхлипов. Без крика. Тихо. Почти незаметно. Доктор Такахаси ничего не сказал. Лишь молча положил руку ему на плечо. Иногда человеку нужны были не слова. Иногда достаточно было того, чтобы рядом кто-то остался. Даже в полной тишине. Время словно остановилось. Чуя сидел, не меняя позы. Ладони все еще закрывали лицо, но слезы уже перестали течь. Осталась лишь тяжелая, вязкая пустота, которая постепенно заполняла все внутри. Доктор Такахаси терпеливо ждал. Он не убирал руку с плеча парня. Не потому, что думал — это поможет. Потому что иногда человеку важно чувствовать: он не остался один. За окном дождь постепенно усиливался. Капли все чаще ударялись о стекла, превращаясь в сплошной шум, заглушавший больничный коридор. Где-то неподалеку открылись двери лифта. Послышались торопливые шаги, негромкие голоса врачей, звук каталки. Жизнь продолжалась. Даже тогда, когда кому-то казалось, что она закончилась. Чуя медленно опустил руки. Глаза покраснели, под ними уже начинали проступать темные круги. За последний месяц он почти не спал, а сегодня усталость будто разом навалилась на него всей своей тяжестью. Он долго смотрел в пол. Потом тихо спросил: — Есть шанс? Доктор не сразу понял, что именно он имеет в виду. — Шанс... что память вернется? Чуя кивнул. Наступило долгое молчание. Такахаси снял очки, аккуратно сложил их и потер переносицу. Впервые за весь разговор на его лице появилась усталость. Не профессиональная. Человеческая. — Если бы вы задали этот вопрос пятьдесят лет назад, — тихо произнес он, — я бы ответил: нет, — Он ненадолго замолчал. — Если бы двадцать лет назад — сказал бы, что вероятность крайне мала. Чуя поднял на него взгляд. — А сейчас? Доктор улыбнулся уголками губ. — Сейчас медицина научилась признавать, что знает далеко не все, — эти слова прозвучали неожиданно. Чуя нахмурился. — Что это значит? — Это значит, что мозг — самый сложный орган человеческого тела. Иногда пациенты не вспоминают ничего до конца жизни, — он говорил спокойно, не отводя взгляда — Иногда воспоминания начинают возвращаться спустя недели. Иногда спустя годы. А иногда... Он сделал короткую паузу. — Они возвращаются настолько неожиданно, что человек сам не понимает, когда именно это произошло. Чуя слушал, не перебивая. Каждое слово казалось слишком важным. Слишком ценным. Будто от него зависело все. — Но есть одно "но". Парень напрягся. Доктор вздохнул. — Мы не можем заставить мозг работать быстрее, — он поднялся на ноги и подошел к окну. Несколько секунд смотрел на дождь. — Представьте себе сломанную кость. Если заставить человека бегать на следующий день после перелома, что произойдет? — Она сломается снова. — Верно, — Доктор повернулся к нему — С мозгом все гораздо сложнее. Он не умеет болеть молча. Каждая попытка вспомнить то, к чему он пока не готов, становится огромной нагрузкой. Чуя нахмурился. — Вы хотите сказать... — Не заставляйте его вспоминать, — эти слова прозвучали неожиданно твердо — Ни в коем случае. Не приносите старые фотографии, не рассказывайте о вашем прошлом, не пытайтесь доказать ему, что он вас любил, не просите узнать вас. Каждая следующая фраза становилась тяжелее предыдущей. Чуя почувствовал, как внутри снова начинает расти тревога. — Почему? Доктор открыл медицинскую карту. Несколько секунд листал записи. — После вашего разговора… — он посмотрел прямо на Чую — У Осаму случился сильный приступ. Парень побледнел. — Что?.. — Сразу после того, как вы вышли. У него резко поднялось давление, началось носовое кровотечение, появилась сильная мигрень. Несколько минут он практически не реагировал на вопросы.

***

— Доброе утро, — В палату вошла молодая медсестра с подносом — Как вы себя чувствуете? — Будто меня переехал грузовик, — тихо ответил Осаму. Девушка тихо улыбнулась. — Уже лучше. — Значит, вчера было хуже? — Намного. Она подошла к капельнице и проверила скорость лекарства. — Голова болит? — Немного. — Если станет сильнее — сразу скажите. Осаму кивнул. Он уже хотел снова отвернуться к окну, но неожиданно спросил: — Можно один вопрос? — Конечно. — Вчера ко мне кто-то приходил. Медсестра замерла. — Рыжий парень, — Она медленно кивнул — Да. — Кто он? — ... Девушка отвела взгляд. — Простите, я не имею права рассказывать подобное. Дазай усмехнулся. — Настолько секретная информация? — Нет... — Она грустно улыбнулась — просто будет лучше, если об этом расскажет врач. Дверь закрылась. Осаму снова остался один. Он пытался вспомнить… Рыжие волосы, невысокий рост, тихий голос, заплаканные глаза. Почему он плакал? Разве мы были знакомы Если да... Почему я совершенно ничего не чувствую? Дазай прикрыл глаза. В голове появилась тупая боль. Сначала где-то в затылке, потом выше, потом словно кто-то медленно сжимал виски железным обручем. — Черт... Он прижал ладонь ко лбу. Перед глазами вспыхнуло что-то белое. На долю секунды. Совсем коротко. Темная улица. Дождь. Кто-то смеется. — Чиби! Боль резко усилилась. Осаму вскрикнул, схватившись за голову. Из носа медленно потекла тонкая струйка крови. — Врача! — Медсестра практически влетела в палату. За ней сразу появились еще двое. — Давление! — Быстрее! — Принесите обезболивающее! Все происходило словно сквозь воду. Чьи-то руки удерживали его за плечи, кто-то вытирал кровь, кто-то задавал вопросы. — Осаму! Вы меня слышите? Посмотрите на меня. Сколько пальцев? Перед глазами все расплывалось. Голоса становились то громче, то тише. Потом боль так же внезапно исчезла, оставив после себя только сильную слабость. Через полчаса врач молча просматривал результаты нового обследования. Дазай сидел напротив. — Что это было? Врач снял очки. — Приступ. — Почему? — Вы пытались что-то вспомнить? Осаму нахмурился. — Возможно. — Что именно? — Не знаю. Он потер переносицу. — Мне приснился тот рыжий парень. Врач внимательно посмотрел на него. — И? — Кажется… — Дазай запнулся — кажется, раньше я называл его... Он зажмурился. Слово вертелось на языке. Совсем рядом. Еще немного... — Ч... В голове снова кольнуло. Настолько резко, что пришлось замолчать. Врач тут же сделал пометку в карте. — Не продолжайте. — Почему? — Потому что второй приступ может оказаться гораздо тяжелее. — То есть мне вообще нельзя вспоминать собственную жизнь? — Пока нет. Осаму раздраженно выдохнул. — Замечательно. Я даже собственные воспоминания использовать не могу. Врач несколько секунд молчал. Потом неожиданно спросил: — Вы помните свое детство? — Частично. — Работу? — Да. — Агентство? — Да. — Коллег? — Большинство. — А этого человека? Осаму покачал головой. — Нет. — Совсем ничего? — Только глаза, — Он сам удивился своему ответу — Голубые. Очень яркие. И... Он нахмурился. — Они почему-то кажутся мне... родными. Врач медленно закрыл папку. — Господин Дазай, вам придется кое-что понять. — Что именно? — Иногда мозг защищает человека. — От чего? — От боли. Осаму тихо усмехнулся. — Вы хотите сказать, что этот человек сделал мне больно? — Нет. — Тогда почему я его забыл? Врач долго молчал. — Мы не знаем.

***

Чуя замер. В груди неприятно кольнуло. — Это... Из-за меня? — Нет, — Ответ прозвучал настолько быстро, что сомнений не осталось — Не из-за вас. Из-за того, что мозг столкнулся с тем, чего не смог объяснить. Доктор подошел ближе. — Вы для него незнакомец. Но организм почему-то реагирует иначе. — И это... Хорошо? Такахаси задумался. — Скорее... Обнадеживает. Чуя непонимающе посмотрел на него. Доктор слегка улыбнулся. — Существует несколько видов памяти: факты, навыки, эмоции. Иногда эмоциональная память оказывается сильнее остальных. Она не говорит человеку, кто перед ним. Она заставляет его чувствовать. — Хотите сказать... — Я хочу сказать, что сегодня он не вспомнил вашего имени, но он испытал настолько сильную эмоциональную реакцию, что организм буквально не смог с ней справиться. Он снова сел рядом. — Это не гарантия, но это и не безнадежность. Чуя молчал. Впервые за весь день внутри появилось что-то еще: совсем крошечное, почти незаметное — надежда. Она была такой слабой, что могла исчезнуть от одного неосторожного слова. Но она появилась. И этого оказалось достаточно, чтобы снова сделать вдох. Доктор поднялся. — Запомните одну вещь. Чуя вопросительно посмотрел на него. — Иногда память возвращается. Иногда — нет. Но чувства не всегда рождаются из воспоминаний. Иногда происходит наоборот: сначала человек начинает чувствовать, а уже потом понимает, почему. Эти слова Чуя запомнил навсегда. Когда он вышел из больницы, на улице уже давно стемнело. Дождь не прекращался. Холодный ветер ударил в лицо, мгновенно намочив рыжие волосы. Он даже не стал искать зонт. Какая теперь разница. Люди торопливо проходили мимо, прячась под козырьками магазинов и автобусных остановок. Кто-то смеялся. Кто-то разговаривал по телефону. Кто-то спешил домой. Обычный вечер. Обычный город. Только для Чуи мир словно изменился. Он шел медленно, не замечая дороги, не думая, куда сворачивает. Ноги сами несли его вперед.В памяти всплывали слова врача: «Не заставляйте его вспоминать.» Как же ему теперь с ним разговаривать? О чем? О погоде? О больничной еде? Будто они никогда не знали друг друга. Будто между ними не было долгих лет. Не было бессонных ночей после заданий, не было дурацких ссор, не было редких, почти незаметных моментов, когда Дазай улыбался только ему, не было любви. Чуя горько усмехнулся. — Какая ирония... Только теперь он понял. Все это время он боялся потерять Дазая. Но даже представить не мог, что потеряет не его самого, а свое место в его жизни. Квартира встретила его тишиной. Такой густой, что звенело в ушах. Он машинально снял обувь, повесил пальто, прошел в гостиную. На диване все еще лежал плед, который Дазай однажды забыл после очередной ночевки несколько лет назад. На кухонной полке стояла кружка с отколотой ручкой — Чуя давно собирался ее выбросить, но так и не смог. На подоконнике лежала книга, которую Осаму обещал дочитать «к выходным» так же несколько лет назад. Чуя осторожно взял ее в руки. Между страницами оказалась старая бумажная закладка. На полях — едва заметная пометка знакомым почерком. Он медленно провел большим пальцем по выцветшим чернилам. И впервые за весь день не смог сдержать слез. Он опустился на пол, прислонившись спиной к дивану, прижал книгу к груди и закрыл глаза. — Я подожду тебя... — Шепот растворился в пустой квартире — Сколько бы времени ни понадобилось. Хоть месяц, хоть год. Даже если придется познакомиться с тобой заново... Я все равно останусь рядом. В это же самое время, несколькими километрами дальше, в палате на третьем этаже городской больницы, Осаму Дазай стоял у окна. Он смотрел, как дождь размывает огни ночного города и никак не мог понять, почему в груди поселилось странное чувство. Будто сегодня он сделал кому-то очень больно. Хотя совершенно не помнил — кому. Он коснулся ладонью холодного стекла. Перед глазами на мгновение мелькнуло яркое рыжее пятно, секунда, не больше, и исчезло. Осаму нахмурился. — Кто же ты?.. Ответа не последовало. Лишь дождь продолжал тихо стучать по стеклу. И где-то глубоко внутри, там, куда еще не могла добраться память, впервые едва заметно дрогнуло сердце.