В ловушке собственного сознания

***Гермиона***

— Снейп? Герми, так это же хорошо, разве нет? Джордж кладет подбородок на ладонь, параллельно крутя в руке чайную ложку. Сидя напротив Гермионы за столом, он наблюдает, как девушка задумчиво перебирает вилкой шарик гороха на тарелке, будто в этом зеленом шарике была заключена вся необъятная вселенная ее проблем. Когда тетушка Сара мягко подвела ее к столу и усадила, стоило Гермионе перешагнуть порог столовой, как волна стыда, смешанного с тревогой, накрыла ее с головой. Уши горели предательским румянцем, а пальцы, сжимавшие столовый прибор, отзывались мелкой, противной дрожью, которую она тщетно пыталась скрыть. — Ну, Гермиона, ты чего? — Холодная рука Джорджа касается ее плеча, а его карие, уставшие глаза пристально всматриваются в ее лицо, выискивая знакомые признаки надвигающейся бури. — Просто… прости, я… я не могу это контролировать, — слова льются быстро, сбивчиво, вырываясь короткими, прерывистыми порциями. — Это ужасно утомляет и… — Она резко замолкает, сделав резкий, шумный выдох, будто легкие отказываются работать. — Такое чувство, что любое мое проявление храбрости заканчивается этим! — С отчаянием в голосе она резко разжимает пальцы, и вилка с оглушительным для ее слуха звоном падает на тарелку. Перед лицом Джорджа мельтешит ее беспокойно трясущаяся рука — живое, неоспоримое доказательство ее слабости. — Я просто слишком близко подошла к профессору, но ведь сначала тревоги не было! — Она снова глубоко, с присвистом вдыхает, пытаясь наполнить кислородом скованные легкие. — А сейчас я снова трясусь… ох, Мерлин, как же это унизительно… — Герми, но ты же не виновата в этом, это же… — Джордж нервно осматривается по сторонам, его взгляд скользит по соседним столикам, заглядывает в дальний угол, где дежурила медсестра, словно вспоминая, где они находятся и какие слова здесь под запретом. И, кажется, Гермиона без труда читает в его глазах то, что он хотел, но не мог сказать вслух: «Это же проклятие». — Знаю… — шепчет она так тихо, что слова едва долетают до его ушей. С отвращением отставив почти полную тарелку в сторону, она тут же оглядывается, высматривая в проходе между столами фигуру тетушки Сары. Не заметила ли она нетронутую порцию? Уловила ли ее провал? Пригнувшись ниже, Гермиона пытается сделать себя меньше, спрятаться за широкими плечами Джорджа, раствориться в шуме столовой и уйти от этого всевидящего, хоть и доброго, взгляда. Гермиона выглядит растерянной, она не может найти себе место даже сидя. Пальцы беспокойно перебирают край стола, то сжимая, то разжимая салфетку. Конечно, не каждый день к ним в отделение являлся сам Северус Снейп. Она вспоминала его холодный анализирующий взгляд, выискивающий малейшую трещину в её рассудке. Единственное, что казалось, его волновало — не начала ли и она, как Поттер, бормотать с пустотой. И она солгала ему. Не намеренно — просто от страха, который сжал её горло в тот момент. Страха, который грыз её и сейчас, заставляя сердце учащённо биться прямо здесь, в столовой, под аккомпанемент звона ложек. Ее действительно пугает его состояние, особенно зная каким живым, активным и целеустремлённым он был раньше. Жить в палате без него — то же самое напоминание о том, как сильно изменилась их жизнь. Она не думает что сможет сбежать от осознания того, что никогда не будет прежней, и не важно в стенах больницы или вне. Порой она просто садилась у его кровати и всматривалась в застывшие черты, намеренно избегая встречи с его пустым взглядом. Его глаза были самым пугающим, что она могла бы увидеть. Сколько раз в этих глазах горел огонь, сжигавший её собственные страхи и сомнения, когда Тёмный Лорд был ещё жив. Огонь уверенности, что прожигал тьму насквозь. Огонь, что зажигал ответные искры в сердцах тех, кто верил в него, кто был готов идти за ним в самый ад, плечом к плечу. Глаза, что умели жалеть её. В школьные годы Гермиона терпеть не могла эту жалость, воспринимая её как оскорбление. Сейчас же она отдала бы всё, чтобы снова увидеть в них это невыносимое, но такое живое участие. Из потока мыслей ее вытаскивает Джордж, тихонько свистнув и широко улыбнувшись, кивая в сторону выхода из столовой. И она знала что он предлагает. Всегда знала. Они с Джорджем стали друзьями по несчастью. Она не могла избавится от вечно преследующей ее тревоги, которую она не могла контролировать, а Джордж… Джордж не знал как жить без брата. Девушка всегда видела в его глазах тень отчаяния, чувство обречённости и невыносимой тоски. Бывало он машинально оборачивался ища кого-то взглядом или случайно называл Драко именем брата, после чего отводил взгляд и растерянно извинялся. Ему действительно было тяжело, хоть он и не говорил об этом. Тяжело представить то, какую утрату он переживает день за днём. Когда видит своё отражение в зеркале — такое же лицо, те же глаза, тот же изгиб губ — но это не *тот* взгляд, не *та* улыбка. Близнецы — это не просто двое похожих людей. Это одно целое, разорванное пополам. Кажется, он всегда избегал поверхностей в которых мог разглядеть свое отражение, ведь его лицо теперь напоминало ему надгробный памятник. Когда он просыпается, есть первые секунды после пробуждения, когда он ещё забывает. Кажется словно кто-то сейчас скажет: —Доброе утро нам! Но потом приходит осознание — тихое, беспощадное, как зимний рассвет. Рядом нет никого. Но самое страшное — это тишина. Та тишина, которой раньше не существовало. Они всегда чувствовали друг друга, даже на расстоянии. Теперь внутри — глухой, белый шум одиночества. И каждый день он задаёт себе один вопрос: как дышать, если твоё второе лёгкое похоронили? Если Гермиона действительно цеплялась за него и Драко как отдушину, могла позволить себе пошутить или посмеяться, то кажется в жизни Джорджа они были лишь временными гостями. Они были теми кто забивает его эфир от бесконечных мыслей и частых приемов у доктора Флоренса. Уизли всегда был категорически против обливиэйта, он считал что брат являлся частью его личности и забыть его — значит забыть себя самого. Это было правдой. Как можно забыть часть себя, если даже их первые воспоминания начинались с одной деревянной кроватки, где они, ещё не умея говорить, уже смеялись над одними и теми же шутками? Это была та потеря, после которой он никогда не оправится. Если вселенная — это часы, то его брат был его шестерёнкой. Теперь механизм сломан, а время для него полностью остановилось. Гермиона моргает, возвращая себя обратно в реальность, в которой Джордж уже встал и пошел в сторону тётушки Сары. Девушка видит эту фальшивую улыбку, с которой он шел чтобы отвлечь женщину. Заметив что он встал так, что перегородил угол обзора на нее у медсестры, она тихонько встает и направляется в коридор. Оказавшись на свободе от пристальных взглядов, она отступает к окну, вжавшись в прохладное стекло. Закат за окном пылает багровым пожаром, но её взгляд цепляется не за краски угасающего дня, а за тёмный прямоугольник окна в соседнем крыле — окна их с Гарри палаты. Как она и ожидала, кто-то из присутствующих — Снейп или Флоренс — наложил чары на стекло. Оно кажется мутным, пустым, создавая полное ощущение, будто в комнате никого нет, будто Гарри и вовсе испарился. Горький ком подкатывает к горлу. Она отшатывается от стекла и, огорчённо выдохнув, упирается ладонями в подоконник. Пальцы сами собой сжимаются в беспомощные кулаки, и она с яростной, почти болезненной тщательностью принимается разминать суставы, пытаясь физическим усилием подавить мелкую, унизительную дрожь, что все еще бегала под кожей. Она закусывает губу до боли, вслушиваясь в нарастающую за спиной тишину, и вдруг — — Стало полегче? — из-за дверного проема появляется знакомая рыжая макушка. — Угу — робко кивает девушка, отпуская свои руки. — Сегодня Драко планировал придти? — парень подходит к ней и медленно поворачивает голову, устремив свой взгляд на соседнее крыло. — Нет, у него сегодня много работы в министерстве — вздыхает Грейнджер. Министерство Магии. Отдел магического наследия. Драко Малфой ненавидел это место, чем он все же смог поделиться с Гермионой, на очередной их прогулке. Каждый кирпич в стенах министерства напоминал ему о суде, о присяге, о том, как его фамилию выставляли на показ, как реликвию прошлого — то ли как предупреждение, то ли как трофей. Но он подписал этот контракт не потому, что верил в святость бюрократии. А потому, что после войны у Малфоев осталось только два пути: тюрьма или пожизненная служба под надзором. Он выбрал второе — ради матери, ради имени, ради жалкой иллюзии контроля. Теперь он сидел в кабинете с гербом Министерства на стене и сортировал запросы на аукционы тёмных артефактов. Ирония? Да. Но кто, как не он, знал все тайники чистокровных семей? Кто, как не он, мог отличить безобидную безделушку от проклятого медальона?.. Гермиона не сразу подружилась с младшим Малфоем. Для нее было шоком, когда она увидела белую макушку в дверном проеме своей палаты. Вспоминая все издевательства Драко, оскорбление, фразы в духе — Таким как она не место в стенах Хогвартса — она была уверена что он тут только для того, чтобы ещё сильнее поглумиться над ней и ее друзьями. Гермиона продолжала язвить на любые его заботливые жесты, громко называя его Малфой, задирая голову и отворачиваясь в сторону. Она неоднократно кидала в него свои личные вещи, кричала чтобы тот ушел оставив ее в покое. Но он, сжав зубы, лишь стоял и молча смотрел на нее. Она не понимала что ему нужно, но год его попыток наладить контакт дали свои плоды, когда в один из дней у нее не случился приступ прямо перед ним. Стыдно? Конечно. Показать свою слабость перед врагом, тем кто называл тебя грязнокровкой и унижал при любом удобном случае. Тем, кто лишь колебался, когда они с Гарри и Роном были в плену, в его поместье. Его попытки искупить вину казались ей жалким фарсом, приторным спектаклем. Ведь его семья отделалась парой штрафов и общественным порицанием, в то время как земля на кладбище в Хогсмиде все еще не успела осесть на могилах ее друзей. Каждое его появление было напоминанием о той несправедливости, что позволяла одним откупиться, пока другие платили самую высокую цену. Но в тот день, когда стены палаты внезапно сжались, а воздух стал густым и непроглядным, ее тело сковала не тревога, а настоящая, физическая цепь ужаса. Ее трясло так сильно, что зубы выбивали дробь, а в ушах стоял оглушительный гул. Она пыталась дышать, но горло было зажато в тиски невидимым кулаком, и каждый вдох давался с хриплым, животным усилием. Сквозь застилавший глаза туман она увидела Драко. И поняла, что это — дно. Унижение, перед которым меркли все школьные насмешки. От осознания этого по щекам сами собой покатились горячие, соленые слезы бессилия. И тогда он не просто подошел. Он подбежал. Его обычно надменное лицо исказилось не маской, а подлинным, неприкрытым ужасом. Холодные серые глаза, всегда смотревшие свысока, теперь кололи ее острым, почти болезненным сочувствием и той самой виной, которую он так тщательно пытался скрыть. Он не просто сел у кровати — он рухнул перед ней на колени, грубо схватив ее ледяную, дрожащую руку своими, такими же холодными, пальцами. Кажется, она чуть не сломала ему кисть. Ее хватка была иррационально сильной, впиваясь в его руку так, будто он был единственным якорем в бушующем море ее паники. И он не пытался вырваться. Он лишь сжимал ее руку в ответ, шепча без остановки, срывающимся голосом, одни и те же слова, как заклинание: «Прости. Прости, я так глупо… Прости, Грейнджер, держись, просто дыши». Это длилось вечность, пока дверь не распахнулась, впуская встревоженную медсестру Шелли. Увидев их, она не ахнула, а с холодной яростью профессионала достала шприц. Ее голос, обычно тихий, прозвучал как удар хлыста, когда она приказала Драко отойти, не прекращая отчитывать его, пока вводила успокоительное. «Вы понимаете, что бездействие убивает? Что каждый лишний миг в этом состоянии — это пытка для ее нервной системы? Вы рисковали не только ею, но и собой!» Тревога медленно отступала, как вода через пробоину. Глаза Гермионы тяжелели, веки слипались. Медсестра осторожно укладывала ее на подушку, и в последний момент, за ее спиной, Гермиона успела прочитать на его бледных, сжатых губах беззвучное, отчаянное: «Прости». И на этот раз она ему почти поверила. Прежде чем сон окончательно поглотил ее, в глубине души шевельнулось крошечное, хрупкое понимание: возможно, его боль — не подделка. Несколько недель он не навещал ее после произошедшего. Гермиона почувствовала что привыкла к его частому присутствию. Внутри нее боролись два противоречивых чувства: глубокая обида и голод по простой дружеской поддержке. Она долго обдумывала способна ли доверять Драко? Что она потеряет если решит сама пойти ему на встречу, учитывая ее положение? Человек же заслуживает второго шанса, кем бы он не был? Но он был Драко, черт возьми, Малфоем! И эта мысль только все усложняла. Наверное, ее подкупило то, что в один из дней, выглянув в коридор, она увидела Драко и Джорджа, разговаривающих вполголоса. Она заметила, как блондин передал ее другу маленький, аккуратный сверток, завёрнутый в то самое, до боли знакомое, разноцветное полотенце миссис Уизли. Тот самый лоскут, что когда-то был частью их общих привалов в походах, пахнущий домом, которого больше не существовало. Именно это и стало первой темой для разговора, когда он, после двухнедельного молчания, вновь появился в дверном проёме её палаты, неуверенный и натянутый, как струна. — О, Малфой снова спасает репутацию? Как трогательно! — саркастично фыркнула она, мгновенно отворачиваясь к окну, так что тёмные кудри подпрыгнули, скрывая её лицо и выдавая лишь напряжение в плечах. Драко лишь тяжело вздохнул и, взмахнув палочкой, призвал у двери простой деревянный стул. Присев, он окинул комнату оценивающим взглядом, скользнув по неподвижной фигуре Гарри, а затем устремил холодные глаза на затылок девушки. — Грейнджер, скажи на милость, какая мне выгода от встреч с миссис Уизли, которая на дух не переносит меня и, я уверен, никогда не сможет простить? — Его голос прозвучал резко, но без злобы, скорее с вымученным терпением. Она резко развернулась, чтобы парировать, но Драко опередил её, сверкнув глазами. — К твоему сведению, общественность… да что уж там, даже отец не знает, что я навещаю вас здесь. Так что любые последующие упрёки в попытке улучшить свою репутацию совершенно беспочвенны, — сдержанно, но с раздражением, проговорил он, плотно сжав челюсть. Гермиона удивлённо вскинула брови, но тут же опустила голову, оставив возражение при себе. Если его визиты не украшали первые полосы «Ежедневного пророка», значит, его упорство было продуктом сугубо личного, а не показного желания. Девушка чувствовала себя измотанной этим внутренним спором и, кажется, начала сдаваться. Отведя взгляд в сторону, она тихо, почти нерешительно спросила: — Волшебная лавка… всё ещё работает? Драко облегчённо вздохнул, и в уголках его губ дрогнула лёгкая улыбка. Он кивнул, встречая её осторожный, выжидающий взгляд. С того дня Драко стал ее личным проводником в тот мир, в котором раньше они с друзьями существовали. И нет, Драко не мог заменить ей Гарри, как и Джорджу они не могли заменить Фреда. Но этот симбиоз существовал несколько лет, отчего вошёл в привычку. Гермиона боялась что чувствами Драко руководит больше симпатия, чем чувство вины. Но она никогда не думала о нем в этом ключе, как и о Гарри, как и о… Роне… Это было чем-то неестественным, если друзья, то они остаются чем-то вроде братьев или членов семьи, но никак не предметами воздыхания. Тем более она боялась давать ему надежду что что-то между ними действительно возможно. Она пребывала в клинике уже три года и не знала когда сможет покинуть ее, а сможет ли вообще? И нет, она не считала себя эгоисткой, что держит рядом человека, на чьи чувства она никогда не смогла бы ответить. Гермиона всячески убеждала себя, что он ей как брат, как ее опора. Тот с кем их связывает печальное прошлое, смесь обиды и вины, общие шутки, и бесконечные глубокие разговоры. Она хотела бы верить, что Драко тоже считает её «безопасным» вариантом — существом из параллельного мира, запертым в четырёх стенах, с которым можно говорить, не боясь осуждения или сплетен. Ведь не факт, что она вообще когда-нибудь покинет это место. Но всякий раз, когда в разговоре мелькало имя Пэнси Паркинсон, всё ещё работавшей в Министерстве, Гермиона ловила себя на извилистых, будто бы невзначай заданных вопросах. Малфой-младший в такие моменты начинал дышать чуть глубже, чуть сердитее, а затем резко, почти грубо, менял тему. И ей до боли хотелось услышать что-то определённое — что у Драко есть кто-то. Что он кого-то любит. Даже если бы это означало, что его редкие визиты прекратятся. Эта мысль казалась ей меньшей жертвой, чем постоянное напряжение этой невысказанной тайны. Но больнее всего было ловить его взгляд в те редкие мгновения, когда они сидели слишком близко. Его глаза, эти холодные серые озёра, непроизвольно опускались к её губам. Уголок его рта дёргался, пытаясь сложиться в неуверенную полуулыбку, которую он тут же подавлял. Он просто отводил глаза, делая вид, что ничего не было. И она делала вид, что ничего не заметила. Но замечала. Всегда. Гермионе отрывает взгляд от бледной веснушчатой щеки и отворачивается в сторону коридора: — Я уже даже не надеюсь что что-то действительно получится— полушепотом говорит она, прерывая тишину. — Гермиона…— тихий голос касается ее. Обернувшись девушка замечает как рот Джорджа приоткрылся в изумлении, а взгляд неотрывно смотрит в сторону их с Гарри палаты. Девушка рывком опирается на подоконник, пытаясь понять, что именно заметил ее друг. Вспышка… Ее глаза расширяются от удивления. На долю секунды она видит очень яркий свет, что озарил все окно их палаты, но тут же пропал: — Что…что это значит? — сердце Гермионы бешено колотится в груди. Она непонимающе смотрит на окно, надеясь увидеть в нем хоть что-то до того, как волна тревоги снова заставит ее подчиниться себе. Джорд настороженно оглядывается и ни секунды не раздумывая, хватает ту за руку и бежит в сторону их крыла. — Джордж, я…я возможно не смогу…— задыхаясь говорит Гермиона, стараясь не отставать от него. — Ты все сможешь Герми, держись, вдруг все наоборот хорошо, ты же понимаешь? — юноша оборачивается, мягко улыбнувшись. В его глазах виднеется надежда, отчего ком так и не успевает подступить к горлу Гермионы. Механизм ее проклятья был прост. Если девушка испытывала испуг без таблеток, то малейший триггер мог раскрутиться до небывалых масштабов. Казалось бы мелочь, но для ее мозга размер угрозы не имел никакого значения. Но под таблетками и парой капель эфирного масла алихоцеи, она могла убедить свой мозг в безобидности происходящего. Но, конечно, бывали дни — тяжелые, серые, будто затянутые плотной марлей — когда даже химическое спокойствие таблеток оказывалось бессильным. В такие дни её нервная система была похожа на оголённый провод, и любой внезапный звук — хлопнувшая дверь, неосторожный возглас в коридоре — мог вызвать короткое замыкание, сбивающее с ног волной чистого, животного ужаса. Именно так случилось тогда с Драко, когда стены сомкнулись, а воздух стал густым и непроглядным. Но сейчас… Сейчас взгляд Джорджа был иным. В его глазах, обычно таких уставших, горел странный, почти неестественный огонь. Он не просто ободрял — он заражал надеждой, настойчивой и яркой, как вспышка того самого света в окне. И этой искры хватило, чтобы Гермиона, вопреки всему, судорожно, с силой вцепившись в его руку, смогла оттолкнуть от себя накатывающую тень страха. Она заставила себя делать то, чему учил доктор: выдворить из головы все «а вдруг» и «что если», оставив лишь одну хрупкую, но упрямую мысль: «А вдруг там, правда, происходит что-то хорошее?» Коридор превратился в размытую полосу: мелькали белые стены, тёмные дверные проёмы, квадраты окон, в которых угадывалось вечернее небо. Гладкий, налакированный до блеска пол гудел и слегка вибрировал под их ногами, а скрип их спешащих шагов отдавался в такт бешеному стуку её сердца. Они неслись, почти не касаясь земли, а навстречу им плыли удивлённые, а иногда и испуганные лица медсестёр и санитаров. Но Джордж, не сбавляя темпа, лишь одаривал их своей самой безумной и беззаботной улыбкой, словно они были не пациентами, нарушающими режим, а просто двумя детьми, несущимися навстречу чуду. Добежав до конечной двери, они в изнеможении прислоняются к подоконнику, ловя ртом воздух. — Вот видишь! — Джордж, опершись ладонями о колени, выдыхает с торжеством. — А ты не верила в целебную силу панического бегства! — В целебную — верю, — Гермиона старается отдышаться, чтобы слова не прерывались. — В то, что нам за это влетит от тётушки Сары — тоже. А вот в то, что это стоит делать каждый день — нет. — Эх, Герми, — Джордж взмахивает головой, и в закатном свете его мокрая от пота кожа с веснушками вспыхивает медью, а глаза становятся цвета тёплого янтаря. — В твоих умных книжках про сидячий образ жизни ничего не сказано! — Ну, во-первых, «умные книжки» — это грамматический нонсенс, — парирует она, убирая за ухо выбившуюся мокрую прядь. — А во-вторых, я прекрасно могу читать на ходу. Или во время прогулки. — Ладно, ладно, признаю твоё интеллектуальное превосходство, — сдается он, наконец выпрямляясь. Разворачивается к ней, облокотившись о косяк. — Раз уж застряли в этом захватывающем ожидании… Может, расскажешь, о чём там в последний раз читала? Ту, что с собакой на обложке? Гермиона смотрит на него широко раскрытыми медовыми глазами, не в силах скрыть удивление. В коридоре стоит тишина, нарушаемая лишь их выравнивающимся дыханием. Она и представить не могла, что он сам, по своей воле, заговорит о книгах. Все её прошлые попытки делиться впечатлениями наталкивались на вежливое, но отстранённое молчание, после которого её охватывала такая жгучая неловкость, что хотелось немедленно исчезнуть. Она ненавидела это чувство — быть навязчивой, утомительной. Но как же порой невыносимо хотелось высказать кому-то свои мысли, поделиться открытием, обсудить запутанный сюжет… Услышать не просто кивок, а живой отклик. Но она тут же вспоминает колючую усмешку Драко, когда он впервые почти силой вытащил её из палаты в больничный сад. Она тогда бегала глазами по аккуратным дорожкам, пышным кустам и ярким клумбам, вслушивалась в щебет птиц и жадно вдыхала воздух, пахнущий землёй и жизнью. Должно быть, выглядела как узник, впервые увидевший небо после долгих лет в камере. «О, Грейнджер, ты наконец-то обнаружила, что за пределами твоих пыльных фолиантов существует реальный мир? — прошипел он тогда у неё за спиной. — Или солнце оказалось вне списка рекомендованной литературы?» Она тут же окинула его испепеляющим взглядом и толкнула локтем в бок. В ответ он лишь ухмыльнулся ещё шире. Он никогда не заговаривал с ней о книгах. Возможно, она сама чувствовала, что это та самая крепость, которую не стоит перед ним открывать. Ведь весь первый год она отчаянно отгораживалась от него стеной из бумаги, показно зарываясь в один и тот же потрёпанный том. «Не переживай, Грейнджер, я предупрежу следующих посетителей — пусть пишут записки и просовывают под корешок, — язвительно заметил он как-то раз. — Кажется, это единственный способ достучаться до вашего величества». На что она лишь фыркала, не отрывая глаз от страницы, пока звук его шагов не затихал в коридоре. Даже просто попросить его принести новую книгу было для неё сродни унижению. Она тогда подумала, что было бы неплохо разбавить монотонность, а раз уж её «гостю» больше нечем заняться, пусть сделает что-то полезное. Но сама мысль, что Малфой будет выбирать для неё чтение, казалась нелепой и горькой. «—Принеси мне любую книгу, пожалуйста…-— сдавленно сказала Гермиона нарушив напряжённую тишину, громко делая акцент на последнем слове. Драко тут же одарил ее ликующим взглядом серых глаз и удивлённо вскинул бровь. Наигранно уронив ладонь на грудь, он насмешливо ответил: —О боже, Грейнджер, ты «пожалуйста» сказала? Неужто я, Драко Малфой, удостоился такой чести? И все ради какой-то пыльной книжонки? Ну как же я могу отказать после такого..— он завороженно всмотрелся в убийственные глаза девушки, — великолепного зрелища!» Следом в него полетела подушка, а девушка с того момента не удостоила его ни единым взглядом. Но её просьба сработала. На следующий день она обнаружила на прикроватном столике аккуратную стопку из пяти книг и небольшую записку, лежащую поверх них. «Грейнджер, вот, ваши книги. Проверил на наличие проклятий, ядов и — самое страшное — опечаток. Всё чисто. Хотя… Странно, ни в одной не написано «Спасибо, Драко, ты мой герой». Должно быть, я принес вам дефектные экземпляры.» Она тут же представила его самодовольное лицо в момент написания этих строк, и по телу пробежала волна омерзения. Гермиона находилась в настолько отчаянном положении, что была вынуждена просить Драко Малфоя. Какое унижение… Она ещё несколько недель упрямо читала всю ту же первую, зачитанную до дыр книгу, на что Драко каждый раз лишь недовольно фыркал. Но после того, как они «подружились», Гермионе стало в разы легче просить его о очередной новой книге. Но никогда не было просто заговорить о них, как в случае сейчас с Уизли. — Ты… ты правда хочешь об этом говорить? — вырывается у неё, голос дрожит от неподдельного изумления. Она видит, как его собственная, только что вспыхнувшая улыбка погасла, а взгляд снова стал отстранённым и тяжёлым. Мурашки бегут по её спине. Он делает шаг, но его собственное состояние вновь настигает его. Её первоначальный шок тает, уступая место холодной, печальной ясности. «Соберись», — будто шепчет ей кто-то внутри. Она встряхивает головой и мягко, но твёрдо кладет руку ему на плечо, не заставляя встречать взгляд. — Знаешь что… давай не будем. Не сейчас. Мне и правда достаточно просто постоять здесь с тобой, — она позволяет своей руке опуститься и отворачивается к окну, давая ему пространство и всем своим видом показывая, что не ждёт продолжения. Иногда лучшая поддержка — это не разговор, а тихое, ненавязчивое присутствие. И она наконец-то научилась это понимать. — Мисс Грейнджер?! Она вздрагивает, будто её хлестнули по спине. Низкий. Четкий. Неожиданно громкий. Как в замедленной съемке она поворачивает голову в сторону, встречаясь взглядом с холодным и суровым лицом профессора Снейпа, что открыл дверь, оглядев ее с ног до головы, явно не ожидая увидеть ту за дверью. — П. П. Профессор? — сдавленно спрашивает девушка, ощущая что что-то было не так. В его глазах? В его тоне? В том как резко открылась дверь? Она тут же медленно скользит взглядом за рукав его черной мантии, заметив сидящую фигуру на кровати, рядом с которой показалась блондинистая голова доктора. Этого не может быть. Это же… Мысль ещё не успела оформиться до конца — а тело уже рвануло вперёд. Даже не осознав свои действия, она резко пригибается, проскальзывает под выставленным локтем профессора и юркает в палату, едва не задев плечом косяк. Всё произошло в одно мгновение: инстинкт опередил разум, и прежде чем кто-то успел её остановить, она встает посередине палаты. Зрачки расширяются от смеси шока и переполнявшего ее чувства облегчения. Она видит его растерянный взгляд — не пустой, не отсутствующий, а осознанный, наполненный детским, испуганным недоумением, — и ком подступает к горлу, горячий и тугой. Все мысли разом покидают её, словно их сдуло порывом ветра. Тело трясется мелкой, неконтролируемой дрожью, а кулаки сжимаются так, что костяшки побелели, впиваясь в ладони. Щёки пылают, глаза наливаются кровью. Она стоит, как натянутая струна, готовая лопнуть от этого немого ужаса и счастья, от этой щемящей боли в груди. Ещё миг — и её накроет шквал, сметающий всё, ещё миг — и слёзы хлынут рекой, смывая годы отчаяния. А зелёные глаза всё так же, по-детски недоумевая, смотрят на неё. — Мисс Грейнджер… — холодная ладонь касается ее плеча. Но в голосе не было былой строгости. Он звучал так… так… по-человечески? Это была последняя капля, которой так не хватало. Не важно был перед ней мистер Снейп, доктор Флоренс, госпожа Макгонагалл, Джордж, Драко или тетушка Сара. Это было совершенно не важно. Она развернулась и тут же на ватных ногах схватилась за края гладкой черной мантии, чуть не упав, но вовремя подхваченная сильной рукой. И она разрыдалась… Не тихими, сдержанными слезами, а рыданиями, которые рвались из самой глубины — грубые, некрасивые, утробные. Она вжимается лицом в грубую ткань его мантии, словно боялась, что все сейчас исчезнет и мистер Снейп тоже. Нереальность происходящего поглощает всю ее душу. Она задыхается, сопит и обмякает в руках, что крепкой хваткой удерживали ее на ногах. Кажется, на секунду она чувствует, как дрогнули пальцы, что удерживали ее. Три года… три года, как надежда каждый день умирала в ней. Три года тихих — «Пожалуйста Гарри, очнись». Три года она твердила себе, что надежды нет, что чудес не бывает, что магия иногда бессильна. Смирение. Принятие. Отчаяние… И сейчас, пытаясь унять дрожь в теле, остановить этот рвущий лёгкие и горло — ком, она борется за право находиться в этой реальности. Чувствовать и принимать, сквозь пелену слез, что все вокруг реально. Он тут. Правда тут. Никуда не девался. Он смотрит. Он слышит. Он понимает. Последняя мысль словно окатывает ее холодной водой. Отрезвляет и заставляет придти в себя так быстро, насколько было способно ее отчаянное сознание. Она резко разворачивает голову и ловит его зелёные глаза, в которых читалось смятение, а сдвинутые брови выдавали растерянность. — Браво Гермиона, напугала человека своей излишней эмоциональностью. Как же глупо ты наверное выглядишь со стороны, учитывая что он даже не помнит кто ты — думает она про себя и тут же отпускает мантию профессора, так быстро, как обычно люди отдергивают свои руки от огня. Она снизу вверх смотрит на напряжённое лицо професора, всё ещё прикованное к Гарри. В его обычно бесстрастных чертах читается едва заметное, но несомненное напряжение — сжатые губы, чуть более глубокие морщины у глаз. Кажется, он был в шоке не меньше её. И в этой немой паузе, растянувшейся между тремя людьми — сломанной, воскресшей и безучастно наблюдающей — зазвучал новый, незнакомый мотив: хрупкий и неуверенный, как первый вздох после долгого удушья.