В ловушке собственного сознания

***Северус***

Broken.

You were the only thing holding my life

I'm hoping.

That you'd realize and take me back inside.

I'm broken.

You were the only one holding my mind.

I'm hoping.

That you would bring me back to life.

killstation: broken

Поттер, словно загипнотизированный, изучающе скользит взглядом по лицу Северуса, выискивая что-то в его чертах. Эти зелёные глаза — не стеклянные, а живые, наполненные смутным, но осознанным интересом, — жгут его кожу. Северус замирает, не позволяя себе даже сделать короткий вдох, не говоря уже о том, чтобы убрать руку с его холодной, исхудавшей кисти. Малейшее движение могло спугнуть этот хрупкий миг, вернуть всё на круги своя. — Северус, он открыл глаза! — торжественно, но тихо произносит Флоренс, склонившись над его плечом. — Как тебя зовут? Ты помнишь? Взгляд юноши резко, почти животно, устремляется на доктора. Северус чувствует, как рука под его ладонью дрожит мелкой, частой дрожью. Глаза Гарри бегают между двумя мужчинами, в них читается чистый, неприкрытый ужас. Его грудь начинает резко и беспорядочно вздыматься, словно ему перекрыли кислород. Он выглядит как загнанный зверь, застигнутый в логове. Стоило Северусу попытаться осторожно убрать руку, как пальцы Гарри судорожно впиваются в него, пытаясь удержать. И лишь тогда, когда хватка ослабла, не в силах противостоять его движению, мальчик издает душераздирающий крик. Он изгибается в неестественной дуге, запрокинув голову так, что жилы на шее натягиваются, будто струны, и вжимается в подушку, будто пытаясь сквозь неё провалиться, спасаясь от невидимой пытки. — Его мозговая активность просто сумасшедшая! — кричит Флоренс, и в его голосе сквозит не испуг, а азарт учёного, стоящего на пороге открытия. Но для Северуса открытием был лишь этот крик. Он впивался в память, в самые её защищённые уголки, и теперь, десять минут спустя, всё ещё звучал в ушах, вызывая знакомое, леденящее оцепенение. Он слышал его снова и снова — безмолвный, но от этого не менее оглушительный. Непонятно, что стало причиной прекращения приступа. Но сейчас он сам не мог поверить в происходящее. Он осторожно разжимает плечи Грейнджер, после чего та покачивается и на дрожащих ногах подходит к кровати Поттера. С глухим стуком она ударяется коленями о глянцевый паркет их палаты. Осторожно, еле дрожа, словно боясь спугнуть столь важный момент, она кладет руки на простынь рядом с Гарри. Тихий, почти еле слышный шепот срывается с ее сухих губ: — П… привет… Поттер смотрит на нее, не отводя взгляда с ее заплаканного лица, и на мгновение его сосредоточенная морщинка между бровей смягчается. — Пр… пр… привет, — словно непослушным языком отвечает он. — Меня… — шумно вздыхает, словно от облегчения Гермиона и с новым импульсом продолжает: — Меня зовут Гермиона! Ты помнишь, как зовут тебя? Зелёные глаза, на дне которых таится до ужаса ошеломительное потрясение, пробегают по всем присутствующим, болезненно скользнув по лицу Северуса. Но тут же, переведя взгляд на подругу, он поддерживает диалог. — Гарри… А где? — Кто? — обеспокоенно спрашивает Гермиона, медленно и осторожно взяв его руку, изучающе бегая глазами, словно выискивая неутешительный ответ. — Звери… где звери? Повисает мёртвая тишина, густая и тяжёлая. Глаза Грейнджер расширяются, и её взгляд, скользнув из-под влажных ресниц, в отчаянии устремляется к Северусу. Он не знает ответа. Так же, как и доктор Флоренс, который через мгновение спешит перевести внимание на себя, заговорив с натянутой лёгкостью о необходимости «знакомиться заново» и не пугаться «провалов в памяти». Уголком глаза Северус отмечает детали, складывающиеся в тревожную картину: пальцы Поттера, судорожно сжимающие простыню, его другая рука, вцепившаяся в ладонь Грейнджер, будто в единственный якорь. А затем его взгляд скользит к дверному проёму. Там стоит Джордж Уизли. На его лице отражается не просто усталость и не просто сочувствие. Это что-то иное. Глубокое, отстранённое, почти что… признание. Его взгляд был устремлен не на Гарри и не на Гермиону, а куда-то в пустоту между ними, и в нём читалась странная, леденящая ясность. Словно он смотрел на что-то, что остальным было не видно, и смирялся с этим. Северус резко отворачивается, устало потирая переносицу. Браво, Северус, — мысленно бросает он себе с привычной едкой горечью. Что бы ни творилось в голове у этого Уизли — это проблемы Макгонагалл и его угасающего рода, но уж точно не твои. И без того его плечи гнулись под грузом собственных обязательств и провалов. Прямо сейчас этот груз сидел на кровати, тупо моргая и безуспешно пытаясь подобрать слова для доктора. Этого было более чем достаточно. «Ты никогда не сможешь помочь всем», — проносится в голове, и на языке тут же выступает знакомый привкус горечи, как после плохо сваренного зелья. Он силой отталкивает от себя навязчивый образ Дамблдора, падающего с башни, и тупую, ноющую вину, что всегда следовала за этим воспоминанием по пятам. Ирония судьбы, не лишённая извращённого изящества, проявила себя мгновенно. Не прошло и пары минут, как в камине с шумом взвивается зелёное пламя, и из него, сбивая с ног искры, выходит Макгонагалл. Она врывается в палату, словно буря, и, не замечая ничего вокруг, бросается обнимать сияющего Флоренса, разражаясь слезами и вознося хвалы Мерлину за то, что «мальчик наконец-то с нами». Прозвучало ли хоть единое «спасибо» в сторону Северуса? Разумеется, нет. Директор Хогвартса не удостоила его даже взглядом. Он привычно усмехается, ощущая всю глубину абсурда: он — призрак на этом празднике жизни. Что он, в сущности, здесь забыл? Но глубоко внутри, под толщей цинизма и чёрной мантии, шевелится что-то неуместное и слабое. Лёгкий, едва различимый отсвет того самого облегчения, которое он так яростно отрицал. Пусть ненадолго, пусть это лишь отсрочка, но сегодня Поттер очнулся. А это, чёрт побери, уже кое-что значит после трёх долгих, беспросветных лет. — Я пойду. Если понадоблюсь, шлите за мной Добби, директор, — бросает Северус в пространство, не надеясь на ответ. Он окидывает палату последним беглым взглядом. Флоренс что-то судорожно строчит в пергаменте, Макгонагалл, обняв за плечи сидящую у кровати Гермиону, что-то шепчет ей, и обе — плачут, и обе — улыбаются сквозь слёзы. А Поттер… Поттер смотрит на них с тем же отстранённым, детским недоумением, кривя губы в подобии улыбки. Словно ребёнок, наблюдающий за странным ритуалом, смысла которого он не улавливает. Насколько же всё это должно казаться ему абсурдным, — мелькает у Северуса в голове. И ещё эти звери… Странно. До тошноты странно. Он на мгновение забыл, что это не просто болезнь. Это проклятие. Резко развернувшись, он собирается с мыслями для трансгрессии. Уже в самый миг перехода, когда мир начал расплываться, его взгляд скользит к дверному проёму. Джордж Уизли всё так же стоит там, неподвижный, наблюдая за комнатой. И в его глазах — в этих пустых, отстранённых глазах — Северус снова видит это. Не печаль, не усталость, а нечто более глубокое и окончательное. Нечто, ускользающее от понимания, но отчего-то знакомое до боли. Их взгляды встречаются на долю секунды — и мир сжимается в тугой узел, унося его прочь.

***

Тяжёлый, сдавленный вдох, в котором сквозит вкус пыли и до горечи сладкой патоки. Глухой стук. Хрустальный бокал и бутылка элитного вина — подарок, он прекрасно помнил, от кого — безжалостно покинули уютную холодную полку. Люциус. Как можно было забыть? Это вино с его презрительной, натянутой улыбкой было единственным, что тот умел дарить. Удивительно, что хоть одна бутылка уцелела после всех этих лет, — усмехается он про себя, и усмешка обжигает горло, как кислота. Его тёмный силуэт, подёргивающийся от сдерживаемой ярости, вихрем проносится из лаборатории в гостиную. Каждое движение было нервным, но выверенным — как язык пламени, дрожащий на ветру: резкий, неудержимый, но изящный в своём разрушительном импульсе. Он открывает бутылку одним точным движением, зажигает камин взмахом палочки, и всё это — под аккомпанемент собственного тяжёлого дыхания и сжатых до хруста челюстей. Наконец, расставив всё на низком стеклянном столике, он падает в кресло. Если секунду назад он двигался и суетился, как яростное пламя, то теперь от того пожара остались лишь тлеющие угольки, безвольно разбросанные в пепле. Северус мрачнеет еще сильнее и молча отодвигает все сдерживающие его память стены окклюменции — будто разбивает хрустальный купол, под которым годами томились призраки прошлого. И они вырываются наружу, как ледяной вихрь, пронизывающий до костей. Он сникает, будто под тяжестью невидимых цепей, сброшенных им же самим. Воспоминания ярко всплывают перед глазами, царапают сердце, обволакивают тело дрожью и туго перехватывают дыхание. Он не имел страсти всегда отгораживать свою память от наплывов терзающих душу эмоций. Всегда было золотое правило: в работе — можно, и даже нужно, это как надевать рабочую маску, чтобы сохранять хладнокровие. Но дома… дома ты не должен обманывать себя. «Иначе однажды ты проснёшься и не узнаешь собственное отражение». Может он боялся что однажды все эти воспоминания исчезнут. Пропадут в его лабиринтах сознания безвозвратно, если он не прекратит злоупотреблять окклюменцией. И тогда он станет совершенно чужим самому себе и эта мысль была до ужаса мерзкой. Словно он мог предать самого себя. Наверное он просто не мог отказаться от тех мрачных образов, болезненных и удушающих воспоминаний. Ведь они сделали его тем, кем он является сейчас. Тем кто помнит, как от несправедливости сжимались до побеления кулаки, когда он всматривался в отражение в луже у поместья. Как острая боль потери, которая текла по венам, пока он смотрел в глаза умирающего друга. Как искренне он желал, чтобы укус Нагайны был быстрым, точным и стал его последней остановкой. Каждый вечер был похож на самосуд. Он садился в кресло, будто на скамью подсудимых, и прокручивал в голове одни и те же кадры — как киноплёнку, заевшую на самом страшном моменте. — Ты не способен исправить прошлое, но ты можешь не дать этому повториться в будущем — шептал ему голос разума. Тихий, но твёрдый, как сталь. И это было правдой. Единственным догматом что сдерживал Северуса от любых непоправимых ошибок. Последней нитью, что удерживала его от желания закончить этот цикл боли. Он хмурится, веки тяжело смыкаются, будто опуская последний занавес перед болезненным монологом. Локоть впивается в мягкую кожу подлокотника, словно пытаясь провалиться сквозь него, а ладонь вжимается в лицо. Пальцы судорожно трут переносицу — ритмично, почти маниакально, будто этим жестом можно облегчить жгучую боль в душе, от которой было так тяжело. Но расслабление не приходило. Только знакомое давление за глазами, тупая пульсация в висках — будто мысли, которые он так яростно пытался загнать в угол, теперь бились в черепе, как пленённые птицы. И этот взгляд зелёных глаз сегодня… не Лили, не Джеймса… а его, Поттера. Но не того, что ненавидел его. А того, что смотрел на него, как на единственную точку опоры в рушащемся мире. И в этом взгляде была та самая беспомощность, которую Северус видел в зеркале каждую ночь. С глухим выдохом, он взмахивает рукой и в ней появился бокал. Точно так же не открывая глаз, он дожидается когда багровая жидкость наполнит его, придавая тому вес. Терпкий напиток выпивается залпом. Глухой стук бокала, дрожь в пальцах — он утыкается лицом в ладони, будто пытаясь спрятаться от самого себя. Прятаться от себя — для Северуса это стало не просто привычкой, а потребностью, физической необходимостью, как глоток воздуха для утопающего. Так же, как и зельеварение: монотонное, доведённое до автоматизма, но невозможное остановить. И сейчас, глядя в пустоту он не может себе ни на что ответить, ничего спросить. Он снова тянется за бокалом, но тут из складок мантии что-то выпадает, заблестев в свете огней камина. — Он снова впал в бред. — Голос звучит не как констатация факта, а как холодный, отточенный клинок, вонзённый прямо между рёбер. Снейп медленно поднимает глаза. В дверном проёме, окутанная алым отсветом камина, стоит Минерва. Пламя подчёркивает жёсткую, будто высеченную из камня гримасу отчаяния на её лице и… неприкрытого презрения. Она входит без стука, без предупреждения, словно в её собственную кладовую. — Минерва, — его голос тих, но в нём шипит ярость, словно раскалённый металл, опущенный в воду. — Позволь уточнить: с каких это пор моя гостиная стала филиалом твоего кабинета? — Какая разница?! — её голос срывается на крик, в котором дрожат ярость и слёзы. — Информация важнее твоих церемоний! Твоего зелья хватило на три часа! Три! А дальше… Она не успевает договорить. Северус поднимается так резко, что кресло отъезжает назад с оглушительным скрежетом. Он вскидывает руку — и швыряет тяжёлый хрустальный бокал об пол к её ногам. Осколки, сверкнув, разлетаются веером, а звон бьющегося стекла врезается в её речь, разом обрывая её. В наступившей оглушительной тишине, нарушаемой лишь треском пламени, он стоит, тяжело дыша и глядя на неё горящим взглядом. В этом молчаливом взрыве было больше ярости, чем в любых её криках. Северус вздыхает, сжимает кулаки и тут же натягивает подобие едкой улыбки: — Ох, профессор Макгонагалл —он произнесит ее титул с преувеличенной вежливостью, которая режет хуже крика, — Какая честь. Святой вечер нарушен по «неотложному» делу. Я понимаю, конечно. Ведь весь мир так спешил помочь юному Поттеру все эти три года, не правда ли? — Сарказм словно заполнял расстояние между ними, тягучий словно мед. Северус смотрит прямо на нее, не прерывая зрительный контакт и продолжает: — Блестящие умы Малфуа, лекари Сент-Мунго, мудрецы из-за морей… Все так старались. Но разумеется, их усилия меркнут перед «твоей» спешкой, — его яд отражается в глазах Минервы, выражение ее лица ритмично меняется то на злость, то на испуг. Он делает шаг, отчего осколки хрустят под его туфлями. Его тихая ярость начинает приобретать очертания, сминая весь сарказм и выкидывая его как ненужный мусор. Теперь, когда его дыхание участилось, брови сведены так, словно пытались сломать переносицу, а в глазах — не просто гнев, а та чернота, что выжигает душу дотла, он шипит: —Ты хоть понимаешь, что сделала? В этот вечер… когда я наконец мог не быть ни зельеваром, ни спасителем, ни даже человеком — просто пустотой в темноте… ты вломилась сюда, как будто мои границы — это грязная тряпка под твоей ногой! Пауза. Губы дрогнули — не от слабости, а от ярости, что вот-вот сорвётся в крик. — Так что да, Минерва… следующий осколок — он указывает рукой на разбитый бокал под его ногой — полетит не в стену. А в твое спесивое лицо, с которым ты стоишь и решаешь, что твоя 'срочность' важнее моего последнего обрывка покоя. Оказывается, 3 часа после зелья, на которые я вырвал Поттера из небытия — это пустой звук для тебя и ты пришла сюда ткнуть меня как котенка в тапок.— Он переводит дыхание и наклоняется к её лицу. Волосы тёмными струйками следуют за резким движением. Теперь между ними остается не больше дюйма — он чувствует её прерывистое дыхание, видит, как зрачки расширились от внезапного инстинкта самосохранения. Но отступать было поздно, — Несколько раз подумай, прежде чем терять своего «драгоценного» зельевара и расхлёбывать последствия своего «выбора» в одиночку. Ведь в следующий раз, когда Поттеру понадобится зелье, которое не сварит никто кроме меня… мой кабинет окажется «заперт». Для всех. Напряжение повисает в воздухе. Минерва делает пару рваных вдохов, явно осознавая в какую ловушку сама же себя загнала. Но эта гриффиндорская гордость вылезала там, где ее бы хотелось видеть в самый последний момент. — Ладно, я уйду. — она гордо вскидывает голову, смотря снизу вверх, отвечая не менее тяжёлым взглядом, в котором пляшут огоньки одержимого безумия —.Но завтра после уроков я жду новую партию зелья и твоего присутствия. Хлопок. Она апарирует быстро, не дожидаясь ответной реакции. Удивительно то, как находясь не в выгодном для себя положении, она продолжала ставить свои условия. Продолжала вести себя так, словно Северус не человек, а лишь машина для исполнения любых ее поручений. Это всегда душило. Душило из-за моральных принципов Снейпа, его чувства долга, вины и тех самых воспоминаний, в плену которых он пребывал. И слава Мерлину, она вовремя покинула его комнату, так и не позволив змее воспользоваться клыками, о которых ее львиная натура так часто забывала.

***

Утро. Все как обычно: умыться, прочитать письма, принять животворящий эликсир. На этот раз в расписании ещё и проверка охранных чар. Больше всего на свете Северус не хотел бы, чтобы его уязвимое состояние увидели снова. Поэтому — пара сложных заклятий, позволяющих появляться тут лишь ему и эльфам, и его оголенную кожу уже невозможно будет увидеть. Никому. Никогда. Просто рутина. Просто очередной план в распорядке дня. Ему не привыкать. Антрацитовые глаза, что с секунду проверяли домашнее задание, улавливают боковым зрением филина в окне школьного кабинета. Белоснежная птица тихо вспорхнула над его столом, роняя перед ним изумрудный конверт с фактурным змеиным узором, с выдавленной буквой «М» в золотой окантовке. «Все в лучших традициях Малфоев» Конверт был безжалостно вскрыт, а письмо взмыв в воздухе оказалось прямо перед лицом: «Дорогой Северус, рад сообщить что чаша теперь в моем распоряжении. Зная как сильно забит твой график, я буду ожидать твоего ответного письма с назначением встречи. С уважением Л. Малфой» Отлично, ещё очередная порция неотложных дел, мысли о которых, словно крылья рассерженного гиппогрифа, бились в висках, угрожая сорвать и без того хрупкое спокойствие. Краем глаза он улавливает движение — по краю дубового стола, меж стопок пергамента, проползает многоножка. Её сегментированное тельце извивается в такт его учащенному дыханию. Северус замирает. Это не могло быть реальным — в Хогвартсе такие твари не водились, тем более в его кабинете, пропитанном консервирующими чарами. Но лапки продолжали шевелиться. Он резко сжимает перо, ощущая, как холодная волна поднимается от основания шеи. «Галлюцинация. Всего лишь галлюцинация», — шипит он про себя, намертво впиваясь взглядом в пустоту, где только что ползло… ничего. Окклюменция срабатывает мгновенно — как нож, перерезающий невидимые нити паники. Воздух снова наполняет лёгкие, но в пальцах остается лёгкая дрожь. Перо в его руке вздрагивает, оставляя кляксу на чистом пергаменте. Северус стискивает зубы — даже этот мелкий промах казался теперь личным поражением. Он взмахивает палочкой, исправляя ошибку, и принимается писать ответ Люциусу, но каждое движение пера дается с усилием. «Люциус, завтра ровно в полночь, мой кабинет» Коротко. Сухо. Как обычно. Филин хватает письмо и улетает, оставив его наедине с тиканьем настольных часов — монотонным, как удары молота по наковальне. Северус откидывается на спинку кресла, закрыв глаза. За веками тут же вспыхивают образы — не те, что приходили ночью, а другие, не менее мучительные: зелёные глаза, полные беззащитного страха, бледное лицо на больничных простынях, дрожащие руки, сжимающие пустую склянку… Он резко открывает глаза. Стопка тетрадей первокурсников ждала проверки, зелье для больничного крыла — доваривания, а ещё эта проклятая чаша. Работа. Всегда была работа. Она заполняла каждый промежуток, не оставляя места для слабости. Северус тянется за следующей тетрадью, когда дверь кабинета скрипит. Он даже не поднимает голову, уже зная, кто там. — Профессор, вы обещали проверить мой реферат о… — голос первокурсницы запинается, когда он наконец поднимает на неё взгляд. — Пять футов пергамента о свойствах корня мандрагоры. Я помню, — его голос звучит ровно, будто и не было скрепящего под ребрами тревожного удара секунду назад. — Оставьте на столе. Девочка кивает и поспешно ретируется, явно почувствовав ту бурю, что бушевала за его каменным спокойствием. Северус вздыхает и трет переносицу. Ещё шесть часов до конца занятий. Шесть часов, которые нужно продержаться, не дав никому — особенно самому себе — заметить, что сегодня он держится только на животворящем эликсире и чистой силе воли. А потом будет ночь. И снова те воспоминания, что не дают забыть, кем он был и что сделал. Или… что не смог сделать. Но это уже будет потом.