В ловушке собственного сознания

Pov: Гарри Дом... Такой маленький и слегка ужасающий. Он пах старыми бинтами и чем-то кислым, что оставалось на языке. Этот запах всегда был здесь, родной и неизменный, как стук в висках. Это мой дом, населенный странными и немного пугающими существами... Или друзьями? Их тени дышали в такт тому стуку. «Но все же дом...» — прошептал кто-то изнутри, и стены сжались в согласии, словно складки на огромной простыне. Когда я попал сюда впервые, я помнил, как стена вздохнула. Побелка затрещала, как сухая кожа, и сквозь нее проступили рты. Без лиц, просто рты, влажные и беззубые. Они не смеялись — они трещали, как старые ступени, и облизывали меня шершавыми, как камень, языками. Они покрывали меня чем-то липким и черным. Это была не субстанция, а сама тьма. Она не просто проникала в рот и нос — она заполняла их, вытесняя воздух, превращаясь в черную рвотную пену, которая не выходила наружу, а оставалась внутри, тяжелым, пульсирующим комком. Я кричал, но звук тонул в этой липкой массе, и я слышал только собственный хрип, рвущийся из горла. Мокро... слизко... холодно... Отвратительно? Я не знал. Знают ли кости, что они мокрые? Знает ли воздух, что он тяжелый? Время спуталось в комок, один сплошной миг, растянутый в паутину из слез, криков и истерик. Было холодно. Не снаружи. Холод исходил изнутри, из того самого черного комка, ледяными сосульками прораставшими в живот. Где я? Кто такой? «Ты это ты...» — уронил голос, и эхо раскатилось по пустым комнатам. Но потом пришел Друг. Маленький, ростом ниже меня на две головы, с тельцем, тонким, как трещина в стекле. Он стоял на деревянной, полуразрушенной кухне, и кухня была не комнатой, а сценой, которая возникала только когда он был там. Он готовил камни. Руками, похожими на бледных пауков, он крошил серые булыжники, и те с хрустом рассыпались в пыль, пахнущую озоном после грозы. Поливал чем-то. Темным. Может, тем же, что и рты? «Наверное, это вкусно...» — подумал я, и комок в желудке сладко дрогнул. Сначала я боялся выходить к нему. Наблюдал из коридора, который был не коридором, а щелью между мирами. Картинка была циклична, да. Каждый раз, проходя мимо (а проходил ли я? или просто поворачивал голову?), я видел одно и то же: его спина, движение рук, хруст. Раз за разом. Как заевшая пластинка. Или как монотонный ритм, что кто-то отбивает где-то далеко-далеко. Набравшись смелости (а может, ее мне подарили рты, прошептавшие что-то липкое и ободряющее), я сделал шаг. Дверной проем дрогнул, словно водная гладь. Половицы заскрипели — но это был не скрип, а крик, короткий и обреченный. Он резко обернулся. Я увидел его глаза... Его голова была больше, чем должна быть, и казалась тяжелой. А глаза... Белки были не белыми, а черными, как ночное небо без звезд. И в этой тьме плавали зрачки. Не просто зеленые. Они были ядовито-зелеными, светящимися изнутри, пронзительными. Словно луч... луч авады... Что такое авада? В голове что-то дернулось. Вспышка. Не образ, а чувство. Уничтожение. Абсолютный, окончательный конец. Зеленая молния, прошибающая пространство. Боль. Чья-то боль. Или моя? Я пытался ухватиться за обрывок, но он растворялся, как дым, оставляя лишь привкус пепла и страха на языке. И тут же, сменив леденящий ужас, я почувствовал, как по спине разливается тепло. Нежное, всеобъемлющее. Оно шло от него, от этих светящихся зеленых точек. Тело обволакивало тепло, парализуя страх. Оно было похоже на смутное воспоминание о чьем-то ласковом голосе, которого никогда не было. Доверие... Необъяснимо, иррационально, как все в этом доме. Мне захотелось ему доверять, словно я нашел родственную душу. Что-то очень теплое и приятное, что выжигало изнутри черный липкий комок. Мне нравилось это. Это было единственным якорем в качающемся мире. Он начал издавать странный звук, похожий на свист, который я слышал у себя в голове. Не ушами — именно внутри черепа, словно кто-то провел тонкой иглой по извилинам. Рассмотрев его, я понял, что у него отсутствует рот. На его месте была лишь гладкая, бледная как воск, кожа. Странно... «—всё в порядке...» — отозвался внутренний голос, влажный и спокойный. Но я подсознательно знал, что он зовет меня за стол. Знание пришло не как слово, а как импульс, тянущий за ниточки в мышцах. Так мы и познакомились. В тот день я потерял все свои зубы, пока жевал каменную крошку. Они не выпали — они растворились в этой пыли с тихим хрустальным шепотом. Мы смеялись. Вернее, смеялся я, а в ответ слышал лишь легкий, как ветер, шум в своей голове — сухой, шелестящий смех, который сыпался пеплом на язык. Я смотрел в окно. Да уж, яркая картина. Все небо было сплошным багровым кровоподтеком. А с деревьев, черных и скрюченных, как обгорелые кости, медленно капало что-то густое. И столько воронов. Они сидели неподвижно на ветках, их нельзя было сосчитать. Они были похожи на живые, дышащие трещины в реальности. Но удивительно то, что там царила тишина. Ни звука падающих капель, ни взмаха крыла. Я видел, как тяжелая алая капля отделялась от листа и падала вниз, но звука не было. Абсолютная, гнетущая глухота, сквозь которую я слышал лишь собственное дыхание — хриплое, неровное — и влажный, глухой стук сердца. Он отбивал такт не в груди, а прямо в ушах, будто кто-то молоточком стучал по барабанным перепонкам изнутри. Вот они, снова пришли. Звери. Какие же они были завораживающие существа. «—они прекрасны...» — прошептало что-то внутри, и я почувствовал, как уголки губ, гудящих от напряжения, сами собой поползли вверх. Они были единственные, кто издавал звук в этом месте. Вернее, не звук, а его призрак. Их движения — плавные, текучие — рождали в воздухе вибрацию, которую я чувствовал кожей. Они были сотканы из дымчато-серой шерсти и двигающейся тени. Такие гордые и изящные. Я просто не мог оторвать от них взгляд, в то время как они рычали беззвучным рыком, от которого дрожали стекла, и резвились у моего дома. Но тут я услышал, как все снова погрузилось в тишину. Точнее, та тишина, что была, стала еще гуще, тяжелее. И в этот момент в моей голове раздался писк. Не звук, а боль. Тонкая, острая, как раскаленная игла. Она вонзалась в мозг и выворачивала меня наизнанку. Казалось, моя голова сейчас разорвется, как перезрелый плод. Это был не такой писк, как голос моего друга. Нет. Это было предупреждение. Или приговор. Да, я так и знал. Пришел вожак. Самое крупное и величественное создание из всех. Я увидел ее за деревьями и был уверен, что она ростом с три моих дома. Ее шерсть была цвета ночи, вобравшей в себя весь свет, а глаза... Ее глаза были огромными, как старинные витражи, и абсолютно красными, стеклянными. Они не просто смотрели на меня. Они пропускали меня сквозь себя, и я чувствовал, как застываю, превращаясь в пыль на поверхности этого алого стекла. «—груз вины...» — прошептал кто-то, и эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как ее взгляд. «—не бойся, ты можешь выйти...» — поплыл в голове тот самый медленный голос, заливая огненную боль от писка. Он тек прямо из ее алых глаз. — Должен... должен выйти!— мои мысли спутались, превратились в единый порыв. Рука сама потянулась к скрипучей ручке двери. Но холодные пальцы впились в мою футболку. Мой маленький друг тянул меня назад, молча, отчаянно. Его безликая маска оставалась неподвижной, но в глазах, этих ядовито-зеленых зрачках, заплясал дикий, панический танец. Они метались, словно пойманные в ловушку, выражая весь ужас, который не мог исказить каменное лицо. Я сделал шаг на улицу. Багровый ливень обжег кожу. В ушах стояла адская какофония: разрывающий писк и тягучий, убаюкивающий шепот. «—не бойся... выйди...» Я не знал, что делаю. Ноги несли сами, подчиняясь зову, что лился из ее алых глаз — этих стеклянных окон, вставленных в не-лицо. Это была цель. Искупление. Наказание. Какая разница? «Неважно...»— выдохнул я, и это был единственный ясный момент. Два волка-мутанта метнулись ко мне. Я не испугался. Не тогда, когда их липкие черные пасти сомкнулись на тонком тельце моего друга. Я видел, как клыки не рвут, а растворяют его кожу. Его руки и ноги отрывались без хруста, с тихим шлепком, и проваливались в ту черноту, что была у них внутри. Они жадно поглощали его, а он смотрел на меня своими большими зелеными глазами, и в них не было укора, только та же тихая покорность. Его последний писк, рвущийся не из рта, а из самой его сущности, заполнил меня всего, разорвал изнутри. А я все шел. Шел, утопая в ее глазах. Когда до нее осталось несколько шагов, звери, что шли за мной по пятам, резко остановились. И начали выть. Это был не звук, а вибрация, которая вытряхивала душу. Громко. Так красиво, что по коже бежали ледяные мурашки. С их морд капала кровь моего уже не живого друга — густая, темная как деготь, — и текли слюни из приоткрытых пастей, блестя на багровом свете. Я наблюдал, как вожак, не сводя с меня глаз, начала бежать. Ее тело, огромное, как гора из ночи и ярости, пришло в движение. Вся земля задрожала, но не под ногами, а внутри меня, выбивая последний воздух из легких. Вот... Вот он, тот самый момент. Меня не просто размажет по земле. Меня вбросят обратно в ту липкую черноту, из которой я выполз. Я испытаю дикую, адскую боль, на которую я больше не способен, но которая ждет меня, как старый знакомый. И я был готов. Мне не было страшно. Каждый раз это было похоже на искупление. — Да! — мой собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко. — Хочу этого! Мои ли это мысли? Чувства? Мои.. Конечно, мои... Я ведь тут...один... Я стоял в середине леса, есть пара секунд, чтобы осмотреться. Мир рассыпался на дрожащие куски. Всё вокруг — деревья, небо, земля — вибрировало на грани распада, теряя четкие очертания. С деревьев обрушился ливень, тяжелыми хлесткими каплями багровой жижи, которые со стуком разбивались о мою голову и плечи. Взглянув на свои ярко-красные руки, я почувствовал холод. Не кожи, а костей. Словно я держал в ладонях собственный скелет. Внезапно звери зарычали. Но это был не прежний гордый рык. В их голосах прорвался страх. Вожак замерла в паре метров от меня. Ее величественная форма вдруг показалась хрупкой. А ее глаза... ее алые витражи потухли, стали белыми, молочными, бездонными, как высохшие колодцы. — Что...?— мысль заблудилась в грохоте падающей плоти. — Почему не забираешь? Ты должна забрать! Осмотревшись, я увидел, что звери замерли, задрав морды к небу. Небо... оно раскололось по швам с сухим, как хруст позвонков, треском. Из черной щели, зияющей прямо надо мной, показалось нечто. Огромный синий глаз. Он был выточен из цельного кристалла, и изнутри его пронзал холодный свет, заставляя бесчисленные грани сиять ледяными звёздами. Он светился ярким, мертвенным сиянием и методично, как сканер, двигался, что-то ища. Он был больше вожака, больше всего, что я мог помнить. Она почувствовала это, прижала уши к черепу и издала хриплый, почти панический рык в его сторону. — ЧТО ТЫ ТАКОЕ?! — закричал я в пустоту, в гул падающей жидкости, зная, что крик мой — это лишь звук трения связок в вакууме. Но глаз резко дернулся. Его зрачок, черная щель, устремился прямо на меня и начал пульсировать, то сужаясь до иглы, то расширяясь в бездну. Я не мог пошевелиться. Воздух вокруг сгустился до состояния стекла. В один момент зрачок сузился в точку, а затем взорвался расширением, и из его черной глубины, словно из дыры в самом воздухе, выполз паук. Он был огромен, и его тело отливало, как черный сапфир в глубине пещеры. Он не спускался — он проявлялся в воздухе, и тонкие серебряные нити, на которых он держался, были не паутиной, а скорее сгустками лунного света и забытых слов. Его лапы, твердые и глянцевые, протянулись ко мне. Я ждал укола, разреза, боли. Но прикосновение было странно знакомым — прохладным, как камень в старой замковой стене, и безмолвным как обет. Он коснулся моей окровавленной руки, и на мгновение алая жижа на коже почернела и осыпалась пеплом. Я смотрел, не понимая, в его черные, блестящие глаза-бусины. В них не было пустоты зверей — в них была бездонная, старая тоска, и в их глубине мое искаженное лицо казалось чужим портретом. — Что... ты хочешь?— прошептал я, и мой голос пропал, но на этот раз тишина в ответ была не гнетущей, а звенящей. Он зашевелился. Его лапы обвили меня — сначала неуверенно, почти колеблясь, будто он боялся причинить боль или спугнуть. Но затем хватка обрела силу — не удушающую, а плотную, собранную, как затянутый бинт на ране. В этой странной броне из хитина и тишины я почувствовал не материнскую нежность, а сдержанную, почти суровую опеку. Будто кто-то очень строгий и очень одинокий впервые за долгие годы попытался кого-то удержать. Не отпустить. Спасти. Даже если выглядело это как похищение. Я оказался в коконе из прохладного хитина, и сквозь его странную оболочку доносился не скулеж зверей, а нарастающий, яростный гул — будто чей-то низкий голос сквозь толщу воды пытался что-то выговорить, прорваться. И я почувствовал не облегчение. Я почувствовал противостояние. Это был не правильный конец. Это была чужая воля, настойчивая и неумолимая, вырывающая меня из теплых, ядовитых объятий тьмы. И где-то на границе сознания, за стеной безумия, я почувствовал не боль, а первую, крошечную занозу ясности — холодную, неудобную и чужеродную. Пока я не открыл глаза.