В ловушке собственного сознания

***Гермиона***

Тихий, настойчивый стук костяшек пальцев по полированному дереву. Слишком ровное, контролируемое дыхание — её собственное. Белые, стерильные стены кабинета, не оставляющие пространства для иллюзий, пригвождали к реальности куда сильнее любых слов. И запах. Сладковатый, нежный парфюм, в котором тонули горькие, почти лекарственные нотки. Обманчиво мягкий. Идеальное отражение самого доктора. — Мисс Грейнджер, — голос Флоренса мягко рассекает тишину, точно скальпелем. — Давайте вернёмся к вчерашнему эпизоду. Вы сказали, что когда зелье перестало действовать… Гарри «вернулся»? Гермиона сжимает пальцы на коленях так, что костяшки белеют. Мягкая ткань летнего платья морщится под её ногтями, а кружевная кромка рвется, но эта острая, ясная боль кажется сейчас единственным якорем, удерживающим её в этом кресле, в этом кабинете, в этой реальности. — Он не «вернулся». — Её собственный голос звучит хрипло и чужим, будто она и впрямь провела всю ночь в беззвучном крике. — Он просто… перестал быть там. И впервые оказался здесь. Флоренс плавно наклоняется вперёд. Полоса солнечного света из окна скользит по его золотому перу, оставив на странице медицинского журнала ослепительный, безразличный блик. — Опишите точнее. Что вы увидели в тот момент? Она на мгновение жмурится. — Его глаза. — выдыхает Гермиона. — Они стали пустыми. Как будто кто-то выключил свет внутри. — И вы попытались его коснуться? — Флоренс записывает что-то, не глядя на неё. — Да. — Её пальцы сами сжимаются в кулаки, вспоминая, как холодна стала его кожа. — Он не реагировал. Как будто… — Как будто? — Как будто его тело осталось, а сам он ушёл куда-то далеко. Доктор на секунду замирает, затем откладывает перо. — Мисс Грейнджер, а что вы почувствовали в тот момент? Гермиона резко поднимает голову, переводя взгляд то на доктора, то на перо на столе. — Что я «почувствовала»? — Её голос дрожит, и она тут же закусывает губу. Не сейчас. Пожалуйста. Только не сейчас. Но Флоренс ждет. Терпеливо. Как всегда. — Я подумала, — шепчет она еле слышно, — что мы проиграли. Что всё это… было зря. Тишина повисает между ними. Слышится тихий вздох доктора. —Гермиона, дорогая, но ведь это же не конец, не так ли? Девушка лихорадочно вздыхает и подняв голову вверх, разглядывает потолок. Этот жест был привычным, он всегда указывал на ее попытки справиться с бушующими эмоциями, а иногда с надвигающимися слезами. —Да, я помню, черно-белое мышление это плохо, я должна находить что-то хорошее даже в таких ситуациях, когда мой мозг предлагает мне самые страшные варианты развития событий.— проговаривает она, будто отвечая на школьный вопрос.— Но это сложно, не находите? Флоренс мягко улыбается и трёт переносицу — Сложно? Безусловно. Но скажите мне, Гермиона, если бы ваш лучший друг оказался на вашем месте — что бы вы ему предложили вместо чёрно-белых выводов? Гермиона с вызовом встречает взглядом светлые глаза доктора. —Если бы это был Рон или Гарри, я бы сказала им, что это временно. Что нужно просто подождать. Но вы же *видели* его вчера, доктор. Он был *здесь*, настоящий, живой, а потом… — ее голос дрожит, пальцы впиваются в твердый подлокотник кресла— …потом его просто *выключили*. Как лампу. И теперь вы спрашиваете меня, что бы я сказала другу? — она горько усмехается — Я бы солгала. Потому что правда в том, что я больше не верю в «временно». Гермиона резко поднимается из-за стола. Её тело реагирует раньше, чем разум, выбросив её из кресла, словно от удара током. Слишком много. Слишком близко. Уйти. Немедленно уйти. Маленькая фарфоровая чашка с недопитым чаем опрокидывается с тихим, звенящим стуком. Тёмная жидкость широкой лужей растекается по полированному дереву, начинает капать на белоснежный ковёр, оставляя уродливые бурые пятна. Она не видит этого. Она слышит лишь оглушительный рёв крови в ушах, заглушавший всё, и чувствует, как пол уходит из-под ног, а стены начинают медленно, неумолимо сдвигаться. Флоренс не стал вставать или останавливать её. Его спокойствие в этот момент было почти оскорбительным. Медленным, плавным движением он открывает ящик стола. Оттуда мягко выплывает небольшая стеклянная сфера с мерцающим сиреневым светом внутри. — «Respirare», — тихо произносит он, и сфера, послушная его воле, зависает прямо перед Гермионой. Её свет начинает пульсировать, медленно и успокаивающе, в такт его следуюшим словам, ставшим якорем в нарастающем шторме: — Вы правы. 'Временно' — это жестокое слово, когда каждый день тянется как год. Но давайте на минуту представим, что я — не ваш врач, а просто… союзник. И мой единственный вопрос: если не «временно», то что *сейчас*? Прямо в эту секунду. Гарри жив? Да. Вы рядом с ним? Да. Значит, даже в этом аду есть две неопровержимые истины, за которые можно ухватиться. Он намеренно делает паузу, наблюдая, как её взгляд невольно следует за ритмичным мерцанием сферы. —Помните, как в тот раз с сиренью у окна? Вы нашли три синих лепестка среди белых, хотя я утверждал, что их там нет. Сейчас я прошу вас сделать то же самое — найти в этом свете то, чего не видят другие. Не думайте — просто назовите первое, что первым попадется на глаза. Голос доктора звучал спокойно, но в нём появилась едва уловимая нота вызова — ровно та, что всегда заставляла Гермиону включаться в эту игру, даже сквозь пелену отчаяния. —Я никогда не верила в уроки прорицания, а тем более в… Флоренс усмехнулся и щёлкнул пальцами. Стеклянная сфера увеличивается в размерах и теперь ее переливы играют оттенками голубого, белого и сиреневого. —Я не просил вас верить. Я попросил сказать, что видите вы. Мерцание перед глазами Гермионы плескалось словно волшебная вода, принимая необычные формы, на долю секунды, но в них можно было разглядеть очертания. — Я вижу… долгий путь, — вырывается у неё, и тут же внутри всё сжимается от раздражения. Ну конечно, «долгий путь». Какой банальный, шаблонный образ. Ровно то, что хотят услышать. Но едва она это произнесла, тонкие струйки света в сфере тут же сплелись в чёткую картину. Не абстрактную дорогу, а очень конкретную: длинную, уходящую в туманную даль больничного коридора, по которому она только что бежала. Он кажется бесконечным, как морской прибой — монотонный и безжалостный в своём повторяющемся движении. — Хорошо. Что-нибудь ещё? — тихо, затаив дыхание, спрашивает доктор. — Вижу дикую кошку, — Гермиона брезгливо фыркает, когда на дороге возникает силуэт. Осторожный, сгорбленный, с вздыбленной шерстью. По повадкам было ясно — существо не просто недружелюбное, а загнанное в угол. — Мне кажется, она злится и… — она прищуривается, — …зализывает раны? В сфере, контрастируя с нежными переливами, клубится чёрная дымка. Кошка прижимает уши, её взгляд бешено мечется, оскаленная морда искажается рычанием, а влажный язык снова и снова проходится по клочку свалявшейся шерсти на боку. — Как вы думаете, мисс Грейнджер, почему она такая? Гермиона на секунду зависает, невольно всматриваясь в полупрозрачное видение. И в этот миг кошка резко поднимает голову и смотрит прямо на неё. Глаза животного вспыхивают яростным оранжевым пламенем — таким… знакомым? — Я не знаю! — Гермиона резко отдергивается, переводя взгляд с шара на Флоренса, её бровь нервно подскакивает. — И что это вообще может значить?! Я же говорила — прорицание это лженаука! Оно не стоит внимания, а уж тем более отдельного урока в Хогвартсе! Его вопрос повисает в воздухе, гораздо более тяжёлый, чем казался на первый взгляд. И этот оранжевый, испепеляющий взгляд из сферы, казалось, прожигает её насквозь, требуя ответа, которого у неё не было. Вся ее поза пропитана недоверием и ответным вызовом. Она снова была «той» о которой так часто забывала. Эти кудри, что непослушно лежали на тонких плечах. Её волосы — это не просто беспорядок, а гордое воплощение её характера: яркие, неукротимые и совершенно очаровательные в своей естественности. Этот взгляд, знающий себе и своему уму цену, глаза, что храбро встречали все ужасы войны. Даже кружева ее летнего платья не могли смягчить ее твердое естество. Доктор Флоренс зависает на долю секунды, удовлетворенно рассматривая свою пациентку. —Даже если это бред, согласитесь, ваше внимание я все же смог заполучить. Действительно, пока она искала фигуры в мерцающей сфере, ее скептицизм незаметно сдвинул тревогу на задний план, оставив лишь желание доказать свою правоту. Пульс успокоился, а желание бежать просто растворилось в воздухе. Как всегда. Доктор обыграл ее. Взгляд Гермионы опускается и она наконец замечает чашку на ковре и некрасивое пятно от пролитого чая. —Извините меня…— тихо говорит Грейнджер. —Ничего страшного, дорогая — мужчина взмахивает рукой и чашка, поднявшись в воздухе, снова оказывается на столе. Где-то за дверью слышатся шаги — быстрые, нервные. Знакомые. — Время приема подошло к концу, и кажется ваш «гость» прибыл, — Флоренс едва заметно улыбается. Дверь распахивается, и в кабинет врывается Драко Малфой, бледный, с растрёпанными волосами. — Грейнджер, — он задыхается, будто бежал через весь госпиталь, — Вот ты где.

***

— Так он всё же очнулся? — Драко стоит перед ней, его обычно бесстрастное лицо выглядит откровенно обеспокоенным. Впрочем, Гермиона уже научилась различать тонкие трещины в его маске. — Я прибыл, как только смог вырваться. Работа в Министерстве, сама понимаешь. Его слова повисают в воздухе, и она ловит себя на том, что пытается прочитать между строк. Чему он рад? Мимолётной надежде, что Золотое Трио когда-нибудь покинет эти стены? Или его беспокоит нечто иное — страх что «надёжный слушатель» с безнадежным положением, окажется с вполне обнадеживающими шансами выйти на свободу и унесет с собой случайно обронённые признания, все те мемуары Малфоя-младшего, которые никогда не должны были увидеть свет? — Очнулся… — её собственный голос звучит хрипло, пробиваясь сквозь густую пелену измотанности, будто она не спала все эти три года. Драко что-то ищет в кармане своего безупречного пиджака, и его движения отточенные, но при этом чувствуется какая-то новая, несвойственная ему озабоченность. Наконец он извлекает небольшую, почти игрушечную шкатулку из светлого дерева. Его взгляд скользит по саду, выискивая в тенистых углах фигуры санитаров. Убедившись в их уединении, он вынимает палочку. Беззвучное заклинание, едва заметное движение — и шкатулка послушно возвращает себе свои истинные, изящные размеры. На крышке красовался знакомый Гермионе красно-зелёный логотип — стилизованное спелое яблоко в античном стиле, словно вырезанное из драгоценностей. Ловким движением Драко открывает коробку и протягивает ей кондитерское изделие, завёрнутое в тонкий хрустящий лист бумаги, — нежно-золотистое произведение кулинарного искусства, словно отлитое из солнечного сиропа. Глянцевая поверхность отражает свет, словно сияя в его руках. — Ты решил спустить состояние? Ты же знаешь, сколько это стоит! — вскрикивает Гермиона, но в её глазах, вопреки воле, вспыхивает живой, жадный интерес, на мгновение отбросивший тяжёлую пелену усталости. — Грейнджер, такие события, как вчерашние, в нашем с тобой положении — уже праздник, — усмехается Драко, и в его улыбке было что-то новое — не только привычная насмешка, но и странная, почти что неловкая торжественность. — Так что хватит считать мои галлеоны и воротить нос. Тем более, это та самая фирма магических пирожных, о которых ты вечно вздыхала, проходя мимо «Сладкого королевства». Гермиона закатывает глаза с преувеличенным театральным вздохом, но пальцы уже тянутся к угощению. Он прав, чёрт возьми. Вчерашний день — это не просто всплеск. Это прогресс. Первый за три года, которые тянулись словно три столетия. Её мозг, привыкший к худшему, яростно цеплялся за отчаяние, словно за спасительный якорь, игнорируя крошечные звоночки надежды. Не радуйся раньше времени. Не надейся. Не верь. Это правило было вбито в неё с детства. Но Драко, как ни парадоксально, был прав. В их сломанном мире, за этими стенами, даже такая хрупкая, мимолётная победа и впрямь была праздником. И, возможно, единственный способ выжить в этом аду — это научиться праздновать эти маленькие, украденные у безумия моменты. Девушка делает осторожный укус, но пирожное словно испаряется, растворяется у неё во рту, не оставив веса, лишь ощущение тающего света. Это было похоже на то, как если бы она откусила кусочек нежного, сладкого облака. Сначала на кончике языка заплясали тёплые карамельные искры, которые тут же сменились свежей прохладой, словно от лёгкого порыва вечернего ветра. Вкус был эфемерно-сладким, почти неуловимым, но с едва уловимой солоноватой нотой — точь-в-точь как сделать глубокий вдох на морском берегу, поймав на языке отблеск солнечного зайчика. Глаза Гермионы расширяются, в них отражается чистое, детское изумление. Она никогда не пробовала ничего подобного. Это было не просто лакомство — это было квинтэссенция волшебства, маленькое чудо, которое на мгновение стёрло белые стены, запах антисептика и груз безнадёжности. Оно возвращало её домой — в тот самый магический мир, где еда может быть не просто едой, а целым переживанием, где вкус способен рассказать историю и пробудить то, что, казалось, навсегда уснуло. — Это… потрясающе. Чёрт возьми, Малфой, что это?! — Рад, что оценила, — самодовольно ухмыляется блондин. — Это *Nubis Memoria* — «вкус первой магии на языке». Говорят, его изобрёл итальянский алхимик XVI века, пытаясь воссоздать то самое чувство, когда в жилах пробегает первая искра волшебства. А этот мерцающий эффект — из-за крыльев фей. Их перетирают в пыль и добавляют в глазурь. — Крылья… фей?! — Гермиона чуть не поперхнулась. — Расслабься, Грейнджер, — он отмахивается, будто от назойливой мухи. — Их собирают с полуночных полян, куда феи приходят умирать при лунном свете. Весьма поэтично и абсолютно этично. Ни один розовый крылышек не был оторван ради твоего сиюминутного удовольствия. — Он делает паузу, и в его глазах мелькнает знакомый ядовитый огонёк. — Хотя, должен признать, на вкус жертвоприношения куда интереснее. Говорят, отчаяние придаёт пирожным пикантную горчинку. Гермиона шлёпает его по плечу, но в её глазах уже играет огонёк азарта. — Ладно, признаю — это гениально. Но в следующий раз предупреждай, прежде чем угощать меня… эзотерическими ингредиентами. Драко лишь смеется — низко, с наслаждением, — явно получая удовольствие от её реакции. — Я почему-то не удивлён, что нашёл вас именно тут. Голос прозвучал сзади. По выложенной камнем тропинке к их скамейке приближается Джордж. Его рыжая шевелюра, вечно взъерошенная, сейчас отливает жидким золотом в лучах заходящего солнца. — Думаешь, мы тебя не ждали? — улыбается Гермиона, и в её голосе снова появляются нотки лёгкости, которые, казалось, навсегда утратили свой тембр. — Я смотрю, вы решили пообедать всухомятку прямо на жаре, — замечает он, останавливаясь перед ними и засовывая руки в карманы. — Я, конечно, понимаю, что под деревом не так печёт, но на вашем месте я бы прихватил с собой хотя бы бутылку воды. Не говоря ни слова, Драко с отточенным видом достаёт из внутреннего кармана изящную серебряную фляжку. Короткое, беззвучное заклинание — и он протягивает её Гермионе. — Как видишь, у нас всё цивильно, — парирует он, в его глазах сверкает насмешка. — Мы ведь не дикари какие-то. Гермиона фыркает, но с благодарностью принимает фляжку. Сделав глоток, она с удивлением обнаруживает, что внутри — не прохладная вода, а слегка тёплый, ароматный жасминовый чай. И этот маленький, продуманный до мелочей жест согрел её изнутри куда сильнее, чем любой летний день. —Что вы хоть едите? Малфой тут же протягивает серебряный свёрток из коробки парню. —Что это? — недоуменно спрашивает Джордж, разглядывая сияющую глазурь на маленьком бирюзовом треугольнике. —Не спрашивай, просто откуси. Джордж делает небольшой укус и в его вечно усталых глазах пробегает искра удовольствия. «Молодец Малфой», — думает Гермиона, наблюдая за реакцией друга. —Он. Мерлин… Он лопается на нёбе, пузырится словно… словно морская пена, если бы она была съедобной и такой же вкусной. —Spuma Maris Dulcis — торжественно объявляет Драко. — Фирменное творение венецианских волшебников-кондитеров. Говорят, в тесто добавляют кристаллы, выпареные из воды Лагуны… Но это секрет. —Ого! Венеция. — размышляет Гермиона, осматривая пирожное в руке Джорджа, — Лагуна считается источником дикой магии, удивительно что кто-то додумался превратить её дары в кондитерское искусство. —Самое главное, что додумались! Не всю же магию на заваривание чая да уроки тратить — иногда надо просто *дать ей взорваться на языке*. Драко откидывается на спинку металлической скамьи, подняв лицо к кронам деревьев. Уголки его губ вздрагивают в лёгкой, почти незаметной улыбке — той, что появлялась только в такие редкие, обманчиво простые моменты. Гермиона молча протягивает Джорджу фляжку с чаем, их пальцы на миг соприкасаются, и она чувствует, как по её ладони пробегает тёплое покалывание — будто даже воздух вокруг зарядился той же сладкой магией, что таяла у них на языке Эти мгновения стоило ценить. Не грандиозные победы, не оглушительные открытия — а вот это: тихое счастье, растянутое между тремя людьми. В такие секунды кажется, что даже тьма, привыкшая ковыряться в её душе ножами сомнений, ненадолго отпускает. И можно просто… дышать. Смотреть, как зелёные глаза Джорджа — обычно усталые, а сейчас живые, почти детские — разглядывают крошечный бирюзовый треугольник, успевший подарить больше радости, чем все прошлые годы вместе взятые. Замечать, как расслабляются плечи Драко, а его улыбка, обычно колючая, становится мягкой, как тот самый «взрыв» на нёбе — сладкий, лёгкий, без намёка на привычную язвительность. Доктор Флоренс как всегда прав. Именно в такие моменты она имеет абсолютно все, что дарит ей жизнь. —Как там Блейз? — внезапно прерывает поток раздумий Уизли. — Блейз? — Драко ловит солнечный луч на перстне и прищуривается. — Этот идиот теперь мой «куратор». Представляешь? Каждую среду он является ко мне с ебучей анкетой: «Чувствуете ли вы раскаяние?», «Не планируете ли рецидив темных практик?»… Джордж закатывает глаза: — И что отвечаешь? — «Только если ты продолжишь спрашивать» Драко скалится, но в уголках глаз дрожит что-то теплое. Гермиона тут же сдавленно смеется. —Еще и под юбку Пэнси вечно пытается залезть. — К Паркинсон?! — удивлённо вскидывает бровь Грейнджер. —Ах прошу простить. Он не залезает под юбку — он изучает «коммуникационные стратегии» — Идеальная пара: он — следователь, она — профессиональная лгунья, — с усмешкой говорит Джордж, сделав глоток чая. Драко томно поднимает бровь: — Не смейся. Она проделала впечатляющий карьерный путь: от «Пусть Поттер сдохнет» до «Да здравствует министерская пропаганда». Надо признать — талант к лицемерию у неё всегда был выдающийся. Гермиона кривится: — И Забини всерьёз за ней ухаживает? — О, Грейнджер, — Драко изображает театральный вздох. — Ты не понимаешь романтики их отношений. Он — следователь, разыскивающий тёмные артефакты. Она — живое доказательство, что некоторые артефакты лучше оставить потерянными. Парни тут же смеются. —Иногда я забываю, что ты вырос в семье, где непреложный обет — это вариант признания в любви, — тихо бубнит Гермиона, поглядывая на Драко. Драко переводит на нее взгляд холодных серых глаз. Обжигающий. Тяжёлый. Гермионе тут же становится не по себе. — В любом случае жаль Забини — Джордж дожевывает последний кусок бирюзового пирожного и продолжает. — Соболезную Малфой, теперь придется искать друга где-то в районе ее каблуков. -Да иди ты! — усмехается Драко, наконец-то переведя взгляд. Гермиона облегчённо вздыхает. Она чувствовала на себе этот взгляд не в первый раз, но никогда не могла его прочитать, или… просто не хотела? —Драко…то-есть. Малфой Голос Джорджа резко переменяется. Гермиона обеспокоенно смотрит на то, как из-под рыжих ресниц виднеется взгляд. Снова тот самый взгляд, от которого мурашки словно волна накрывали все тело маленькими холодными уколами. Драко тоже замечает перемену. Он поворачивается и с серьезным лицом смотрит на Джорджа, ожидая продолжения. —У меня к тебе просьба. —Какая? — тут же спрашивает Малфой. —Могу попросить тебя принести на могилу брату точно такое же пирожное? Повисает тишина, прерываемая лишь шелестом листвы. Челюсть Драко крепко сжимается. Ветер дует, приподнимая подол платья Гермионы, но она так крепко сжимает край ткани, что не оставляет ни единой попытки поднять его выше. Драко опирается локтями о колени и опускает голову, устремив взгляд себе под ноги. Джордж растерянно смотрит на друзей, сжимая в руке серебряную упаковку: —Ты же знаешь, что не просто так конечно, принеси мне бумаги, я выпишу чек, все же бизнес продолжает приносить прибыль, поэтому… Драко резко вскакивает, словно хищник, сорвавшийся с цепи. Они оба на мгновение застывают, сцепившись взглядами. Вокруг них повисает почти осязаемое напряжение, от которого Гермионе вмиг становится тяжело дышать. —Ты хочешь… оплатить мне визит к твоему брату? — Его голос был тише шелеста листьев, но каждый слог резал хуже ножа — Уизли, просто чтобы ты знал, я ношу цветы на его могилу каждое полнолуние. Без напоминаний. Без зрителей. Потому что это единственное, что заставляет меня чувствовать, будто я хоть что-то могу исправить. Он делает шаг к Джорджу, и в его глазах вспыхивает что-то дикое: — Но если ты посмеешь снова предложить деньги за это — я превращу твой чек в пепел и рассыплю по его плите. Понял? Лицо усыпанное веснушками бледнеет, создавая яркий контраст. Парень отводит взгляд от ледяных глаз блондина, словно пытаясь найти что-то, за что можно ухватиться. Гермиона тут же подскакивает и, сделав стремительный шаг, оказывается между парнями, будто пытаясь физически разнять готовую вспыхнуть ссору. —Драко, пожалуйста… — её голос звучит мягко, но с мольбой, пока она осторожно кладет руку ему на плечо. — Джордж, всё в порядке? Драко резко дёргает плечом, сбрасывая её прикосновение, будто оно обжигало. Он разворачивается, отворачиваясь от них, но не для того, чтобы уйти, — его плечи напряжены, а сжатые кулаки выдают яростную борьбу за самообладание. Казалось, он силится сдержать целый ураган эмоций, готовый вырваться наружу. Гермиона замирает на месте, её рука повисает в воздухе. Она видит, как взгляд Джорджа снова затуманивается, становясь стеклянным и пустым — точь-в-точь как в те тяжёлые дни, когда он по старой памяти звал Драко именем, которое больше никто не осмеливался произносить вслух. Она знала это выражение. Знакомое, как шрам. Но о том, что происходило за этой маской отрешённости, оставалось лишь догадываться, и от этой неизвестности сжималось сердце. Она уже собиралась что-то сказать, найти слова, которые могли бы хоть как-то залатать эту зияющую рану, но не успела. Джордж медленно поднимает голову и тихо, почти беззвучно, обращается к спине Малфоя: —Прости меня… и… спасибо… — он делает короткую паузу, глотая воздух. — Я наверное… пойду. Встретимся завтра, ребята. Уизли резко разворачивается и почти бежит по тропинке к зданию и его силуэт быстро растворяется в сумеречных тенях сада. Драко раздражённо возвращается на скамейку. Гермиона следует за ним, устремив взгляд в небо и машинально считая облака — этот привычный ритуал помогал ей не погружаться в тяжёлые размышления. Они сидели в молчании, пока в воздухе не поплыл едкий аромат жжёного табака, исходящий от парня. Гермиона тут же поворачивает голову в его сторону: —Малфой, я же просила! Драко приподнимает бровь, словно не понимает, о чем она. Затянув дым в лёгкие и выдохнув в сторону, он продолжает смотреть на Гермиону: —Грейнджер, вокруг никого нет, ради Мерлина, прекрати меня поучать. Она закатывает глаза и, буркнув что-то себе под нос, отворачивается: —Мне кажется, ты ранил его. Драко резко вдыхает дым и тут же выдыхает его едким облаком. —Я ранил его? Серьёзно? — его голос срывается на хриплый, безрадостный смешок. — А кто, блять, ранит меня, Грейнджер? Ты? Он? Или, может, этот ёбаный мир, где мы все ходим по кругу, притворяясь, что хоть что-то можно исправить?! На этих словах Малфой осекается и его взгляд падает на профиль Гермионы, который на секунду сжался, будто от физической боли. Он шумно выдыхает, с силой затушив сигарету о подлокотник скамьи. Идиот. Снова сорвался. Снова показал ей, что ему не всё равно. Эмоции бушевали в нём с такой силой, что на мгновение он забыл, с кем и о чём говорит. Забыл, что эта стена — единственное, что ещё хоть как-то его защищает. Но Гермиона не отшатывается. Она лишь медленно заправляет выбившийся локон за ухо и, выдержав паузу, тихо отвечает: —Мир и правда дерьмо. Но ты — нет. Хотя очень стараешься. Её слова повисли в воздухе, и веки Драко дрожат в едва заметном, непроизвольном расслаблении. Гермиона понимала: злиться на него не имело смысла. Они оба были изломаны — это был неоспоримый факт. Но там, за стенами больницы, мир продолжал жить по своим жестоким законам, и не каждый мог залатать дыры, оставленные войной. Драко кололся не по собственной воле — скорее, от безысходности и полного неумения выражать то, что разрывало его изнутри, иначе как через ярость и сарказм. Уголки губ Гермионы вздрагивают в лёгкой улыбке, когда она вспоминает, как однажды предложила ему тоже походить на сеансы к психотерапевту. Он тогда смотрел на неё так, будто она предложила ему добровольно записаться в кружок магического рукоделия. «Что это, Грейнджер? — язвительно ответил он. — Намекаешь, что я, Драко Малфой, не справляюсь с собственной головой? Пожалуй, это единственное, с чем у меня нет проблем.» Конечно, это был абсурд. Ведь терапия — для слабаков. И конечно, это было именно то, что он хотел сказать, даже если где-то в глубине души понимал, что это неправда. Драко горбится, внезапно показавшись невыносимо уставшим. Вся его напускная броня трескается, обнажив измождённого человека под ней. —Чёрт, — шепчет он, проводя рукой по лицу. — Я… сегодня всё испортил, да? Гермиона качает головой, глядя, как последние лучи солнца окрашивают его бледные волосы в медь. —Ты не испортил. Ты просто… существуешь. Такой, какой есть. Иногда это и есть самое сложное. Он кивает, не в силах подобрать слов. И в этом молчаливом согласии, в этой разделённой усталости, и заключалось перемирие.