В ловушке собственного сознания

***Северус***

Полночь. Тишина в гостиной была звенящей — и от того ценной. После вчерашнего визита Минервы, её ультиматума и разбитого бокала, Северус почти физически чувствовал, как натянутая струна между ними ослабла. Его краткое, деловое письмо с упоминанием «необходимого артефакта от Л.М.» и «эксперимента, требующего концентрации» было встречено не гневом, а скупой резолюцией: «Поступайте как считаете нужным. М.». На переменах между уроками директор не поднимала на него глаз, и одному Мерлину было ведомо, какие мысли бились за её непроницаемым лбом. Но она дала ему эту отсрочку. Не из уважения — из расчёта. Но сейчас его устраивал и расчёт. Он стоит спиной к камину, чувствуя тяжесть решения, которое уже принял. Разрешить Люциусу доступ к своему камину... Впустить прошлое в своё единственное убежище. Глупость, — язвительно замечает он про себя. Но некоторые союзы, даже распавшиеся, удобнее хранить в непосредственной близости. Чтобы видеть, когда они загорятся. Даже если их восстановление случается не по собственной воле. Ровно в двенадцать огонь в камине ревёт, выбросив языки изумрудного пламени. Из него ступает нога в безупречно отполированных черных туфлях. Одно уверенное движение вперёд — и из пламени появляется гордый профиль, отточенный, как клинок. Северус медленно оборачивается. Его черные, антрацитовые глаза встречаются с холодными серыми глазами гостя. Секунду мужчины молча измеряют друг друга взглядами. И в следующий миг маска Люциуса Малфоя трескается. Его лицо озаряет широкая, почти бесцеремонная ухмылка. Он сокращает дистанцию одним шагом и обнимает Северуса по-братски, с тем особенным, немного показным пафосом, что был ему свойственен, мягко постучав костяшками пальцев по его спине. — А ты, я смотрю, совсем спать не собираешься? — голос Люциуса звучит приятно и тепло, но в нём, как всегда, сквозит лёгкая насмешка. — Выглядишь как ходячий... рецепт зелья от бессонницы. Неблагородно, Северус. Нам полагается держать марку даже в частных апартаментах. Северус не отвечает на объятие, но и не отстраняется. Он выдерживает паузу, достаточно долгую, чтобы его молчание стало ответом. —Некоторые из нас, Люциус, — наконец тихо произносит он, — предпочитают тратить ночи на нечто более продуктивное, чем сон. Или поддержание марки. Люциус отступает на шаг и его ухмылка становится тоньше, острее. Он окидывает взглядом скромную, но безупречно организованную лабораторию, видневшуюся в полуоткрытую дверь. —И как продвигается наше... продуктивное начинание? Надеюсь, твои ночи не проходят даром. Начинание. Слово, пахнущее общим делом, союзом. Северус мысленно усмехается. Их союз давно рассыпался в прах, оставив после себя лишь сеть взаимных обязательств и тихую, ядовитую неприязнь. Люциус вкладывал галлеоны, покупая не результат, а индульгенцию и призрачный шанс на влияние. Северус же расплачивался своим временем, знаниями и кусочками собственного покоя, которые он и без того едва мог собрать воедино. Малфой-старший делает пару неспешных шагов по гостиной, его холодный взгляд скользит по креслам, задерживается на стеклянном столике, поднимается к полкам, что уставлены старинными фолиантами. Минимализм дышал в этом помещении. Строгая, почти стерильная чистота — даже с учётом обилия книг и склянок — отражала саму суть Северуса. Его натуру. Умение держать так много внутри, но при этом выглядеть сдержанно, незыблемо и… недоступно. Люциус проводит пальцем в безупречной перчатке по краю ближайшей полки и, не обнаружив ни пылинки, коротко хмыкает, будто этот факт его одновременно и разочаровал, и развлёк. —Слышал, вчера Поттер вновь ненадолго вернулся в себя. Это правда? — его тон лёгкий, но вопрос повисает в воздухе, тяжелый и нагруженный скрытым смыслом. Северус стоит неподвижно, как тень в собственном доме, позволив гостю бродить и изучать. Он скрещивает руки на груди, и лишь едва заметный кивок головы отвечает на вопрос собеседника. Вернулся и снова ушёл, — проносится в голове Северуса. Как призрак, являющийся лишь для того, чтобы напомнить о тщетности всех усилий. Но этой мыслью он с Люциусом не делится. Некоторые истины стоило беречь для себя. — Достаточно находился? — низким тоном спрашивает Северус, встречая театрально-удивлённое лицо. — Какой же ты негостеприимный, Сев, — усмехается Люциус, сокращая дистанцию. — Прогоняешь гостя, едва он переступил порог. — Гостеприимство осталось там же, где и мой покой, растерзанный этим проклятым зельем, — парирует Снейп, не шевелясь. Люциус с притворным вздохом подходит ближе и принимается смахивать невидимые пылинки с плеча Снейпа, и пусть движения были отточенными, почти ласковыми, но от этого жеста веяло ледяным презрением. — Ну конечно, сегодня же у нас рабочая встреча, друг мой, — мурлычет Малфой, и его голос внезапно теряет все нотки фамильярности. Играющее озорным любопытством лицо тут же меняется — резко, словно в их последнюю встречу в поместье. Он надевает маску холодной серьёзности, и это преображение было немного пугающим. Сделав пару шагов назад, он застывает. Люциус щёлкает пальцами. Звук был негромкий, сухой, как ломающаяся кость. И тут же, без вспышки света и клуба дыма, из складок его тёмного плаща у ног материализовывается невысокая, худощавая фигура. Это не было появлением — это было проявлением, будто тень от ноги Люциуса оторвалась от пола и обрела форму. Морк. Домовый эльф стоит, не горбясь, и его бледные, почти белесые глаза устремлены на Люциуса с таким фанатичным вниманием, что, казалось, он не видел больше никого в комнате. На нём надет тот самый потёртый, но безупречно чистый миниатюрный костюм, от которого веяло ледяным формалитетом. В его тонких, жилистых руках, прижатых к груди, покоится чаша. — Хозяин приказал, — голос Морка тихий, сиплый, лишенный всякой почтительности, которую обычно вкладывают в эти слова. В нем слышна лишь констатация факта и готовность к исполнению. Люциус, не удостоив эльфа и взглядом, медленно протягивает руку. Но Морк не вкладывает чашу ему в ладонь. Вместо этого он плавно разворачивается, его бледные глаза скользят по фигуре Северуса, оценивающе, без тени страха или подобострастия, и он делает шаг вперед. Он движется бесшумно, как призрак. Затем он останавливается в шаге от Снейпа и, держа чашу обеими руками, как священную реликвию, медленно и торжественно протягивает ее в сторону хозяина дома. Его взгляд был при этом пристально устремлен на Северуса, словно эльф передавал не просто артефакт, а вызов от своего господина. Снейп, не сводя чёрных глаз с бледного лика эльфа, медленно склоняется. Движение его было отточенным, лишённым суеты, но в воздухе вдруг повисает необъяснимое напряжение, будто он приближался к некому рубежу. Его пальцы касаются металла. Легендарное серебро... Холодное. На удивление холодное. И шершавое... Словно его долго терли песком. Или... будто оно впитывало в себя что-то, кристаллизуя... Что-то ёкает на периферии сознания — смутное, ускользающее чувство. Не память, а её призрак. Почему эта текстура... знакома? Мысль пронеслась и растаяла, не успев оформиться. Запах. Слабый, едва уловимый шлейф... Полынь? Нет, что-то другое. Что-то, от чего сводит желудок. Словно... горький миндаль. Почему этот запах заставляет стиснуться челюсть? Он выпрямляется, и чаша в его руке внезапно кажется непомерно тяжёлой. Не физически, а своей... значимостью. Будто он держит не просто сосуд, а чью-то застывшую судьбу. — Я напомню, — звучит голос Люциуса, вернув его в гостиную, — после того, как она станет тебе не нужна, я хотел бы её обратно. Снейп медленно переводит на него взгляд. Его чёрные глаза непроницаемы, но где-то в их глубине, словно далёкая вспышка на дне колодца, мелькает что-то чужое — холодное и настороженное. Вернуть?.. Мысль отзывается неожиданной, едкой волной неприятия. Эта вещь... она не должна быть трофеем в его коллекции. Откуда эта уверенность? Он не мог её объяснить. Это было сильнее мысли — чистый, животный инстинкт. — Не сомневайся, Люциус, — его голос звучит как всегда, ровно и ядовито, но для его собственного уха в нём скользит чужая нота — обещание, в котором таилась неведомая ему самому угроза. — Когда она выполнит свою роль... я лично верну её тебе в руки. Его пальцы сжимают чашу чуть крепче. Неосознанно. Будто кто-то другой на мгновение управлял его рукой. Будто сама чаша не желала отпускать его. Люциус подходит ближе, нарушив личное пространство с небрежной фамильярностью, и оглядывает Северуса с ног до головы, тяжело вздыхая. —А говоришь, можно не тратить время на сон. Видел бы ты себя сейчас. Твоя непривычная медлительность — это что-то с чем-то. Похож на сомнамбулу, что видит диковинный сон. Но глаза Снейпа не отрываются от чаши. Они впиваются в те самые знаки, что были выцарапаны в глубине светлого металла не столько рукой, сколько самой магией: переплетённые инициалы Том Р. и Принц П. Том Реддл. И Принц Полукровка. Столкновение двух судеб, двух наследий, двух его самых тёмных тайн, застывшее в одном артефакте. Он задумчиво, почти против воли, проводит подушечкой пальца по этим холодным углублениям. И в этот миг кожа на его запястье дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. Не страх, не холод — нечто иное. Словно сама плоть откликалась на скрытую в металле вибрацию, на зов, который не слышало ухо. Воздух в гостиной становится гуще, тяжелее, будто его вытесняла незримая, дремлющая сила, исходящая из чаши. Что ты несешь в себе? — проносится в его сознании, и это был уже не вопрос, а молитва, обращенная к безмолвному металлу. Что будет дальше? Поможет ли она разорвать петлю проклятия? Или, как и всё, что связано с этими именами, лишь затянет её туже? Он не знал. Но самый тревожный вопрос рождается из простого физического ощущения: почему его пальцы, обычно такие послушные, сейчас сжимали ручку чаши с такой силой, будто боялись, что её отнимут? Будто это была не находка, а возвращение. Не инструмент, а часть его самого, наконец-то обретённая. Он стоит, отрезанный от комнаты, в тихом диалоге с предметом, который — и он силой вернул себе эту мысль — видел в первый раз. Все эти «воспоминания на кончиках пальцев» были иллюзией, игрой разгорячённого сознания. Металл был просто металлом. Чужим. Резким движением, будто отдирая кожу от раскаленного железа, он разжимает пальцы и отставляет чашу на стол. — Ну? — раздается голос Люциуса, прозвучавший слишком уж обыденно после только что пережитого молчаливого потрясения. — Нашёл, наконец, в ней вдохновение для своего следующего шедевра? Или просто решил заучить на ощупь? Снейп поднимает на него взгляд. Маска была на месте. —Достаточно, чтобы понять, что с ней работать будет... интересно, — произносит он, и голос его снова приобретает привычную, тягучую ядовитость. Люциус усмехается, коротко и сухо: —Рад, что тебя это хоть как-то оживило. А то я начал думать, что ты здесь не зелья варишь, а сам потихоньку превращаешься в один из своих консервированных экспонатов. — Он поправляет манжет, сделав шаг к камину. — Не провожай. И, Северус... не заставляй меня ждать слишком долго. Надеюсь, твой гений на сей раз обойдется без театральных разочарований. Он не оглядывается, лишь щёлкает пальцами. Тень у его ног шевелится. Морк, не поднимая глаз и не меняя выражения своего бледного лица, бесшумно скользит за своим хозяином, словно привязанный невидимой нитью. Два силуэта — высокий и гордый, и низкий, почти призрачный — растворяются в изумрудном пламени, которое тут же погасло, оставив лишь запах дорогого вина и лёгкое, раздражающее ощущение их присутствия. Снейп остаётся стоять посреди гостиной, его взгляд падает в чашу, лежащую на столе. Она была всего лишь инструментом. Сложным, загадочным, но — инструментом. И он знал, как обращаться с инструментами. Даже если они на мгновение заставляли его забыть, кто в этих стенах хозяин. Как можно лечь спать, когда в твое распоряжение попадает нечто новое, интересное и неизведанное? Что таит в себе много загадок и неисследованных границ, которые только предстоит открыть? Это как магловскому подростку, получившему на день рождения заветную приставку, велеть ждать до утра. Исход предсказуем: глубокая ночь, и родитель, заставший чадо под утро с покрасневшими глазами, в которых, однако, пляшет неподдельное, лихорадочное удовольствие. Вот и Северус не знал, как можно отложить на потом то, что манит сотней неразгаданных тайн. Когда в твоих руках оказывается не просто предмет, а целая вселенная неизведанного, спать — это не просто глупо. Это кощунство. Профессор тут же устремляется в сторону лаборатории. Его движения, всегда отточенные, теперь были полны особой, хищной грацией, демонстрируя мгновенно зажжённое сознание. Словно в него вдохнули вторую жизнь, словно и не было тяжёлых, бессонных ночей, и он ничуть не устал. Тень усталости отступила перед внезапным приливом острого, почти алхимического любопытства. Скользя изящными пальцами по рядам ровно выстроенных пузырьков, он почти маниакально вытаскивал и вскрывал один за другим ингредиенты. На стол пошло все, что он хотел видеть в новой формуле. Заранее нарезанные листья алихоцеи, сосуд с патокой ипопаточника, порошок лунного камня, перо болтрушайки... Проклятье, осталось всего два, — мысленно отмечает профессор, уже составляя список для пополнения запасов. Его пальцы, быстрые и точные, расставляют склянки на столе, выстраивая будущий эксперимент. Но главный вопрос витает в воздухе, затмевая всё: что именно стало причиной возвращения Поттера? Не простое сочетание ингредиентов, а та самая, неуловимая искра, которая выдернула его из пустоты. Поток мыслей, поток чистого, незамутнённого азарта захлёстывал его. Впервые за долгие годы этот процесс — это вечное сидение над котлами — вызывал в нём не просто профессиональный интерес, а неподдельную, жгучую уверность. Он был на верном пути. Он чувствовал это. И тут в голове щёлкает. Текстура. Патока ипопаточника... что, если сделать её ещё более вязкой? Не просто как связующий элемент, а как матрицу, как медленный проводник. Поттер пробыл в сознании три часа. Если замедлить усвоение ключевого компонента, можно проверить, насколько долго удастся растянуть эффект. Не просто вернуть его, а удержать. Без лишних раздумий, почти на автомате, он взмахивает палочкой. Пузырёк с патокой зависает в воздухе, и тонкая струйка магического тепла обвивает его, заставляя содержимое медленно густеть, темнеть, превращаясь в тягучую, блестящую субстанцию. В его чёрных глазах отражается пламя горелки — и отблеск той самой, украденной у безумия, надежды. Он не впервые пытался усовершенствовать базовые компоненты. Большинство его коллег довольствовались стандартными настойками и порошками, но для Северуса Снейпа такой подход был сродни варварству. Каждый ингредиент в его кладовой был не просто заготовкой — он был результатом кропотливой алхимической подготовки. Возьмём, к примеру, те самые листья алихоцеи. Они были не просто нарезаны. Каждый листок, отобранный в полнолуние, был пропитан в концентрированном отваре шалфея ясновидца ровно один лунный цикл, впитывая в себя не только его свойства, но и саму энергетику времени. Процесс, при виде которого профессор Макгонагалл неоднократно позволяла себе едва заметное, но красноречивое подёргивание века. Снейп всегда заготавливал ингредиенты с тройным запасом, предвидя годы вперёд. Но это не означало, что его запасы были статичны. Напротив, они были живой библиотекой возможностей. Каждый новый эксперимент, каждая новая гипотеза — а они рождались беспрестанно — требовали новых вариаций, новых, ещё не изведанных путей преобразования материи. А это, в свою очередь, означало новые недели, месяцы, а иногда и годы, потраченные на титанический, невидимый миру труд в подземельях Хогвартса и теперь — в этой лаборатории. Труд, который для него был не наказанием, а единственно возможным способом существования. Его взгляд падает на небольшую ореховую шкатулку, затерявшуюся среди более внушительных сосудов. Внутри, под слоем мощных защитных заклинаний, изолирующих её от внешнего пространства, таился один из самых коварных ингредиентов в его коллекции — чистая пыльца сон-травы. Один неверный вздох, одна микроскопическая частица, поднятая в воздух, — и целый класс погрузился бы в сон на ближайшие сутки. Именно по этой причине её использование в Хогвартсе было строжайше запрещено, ограничиваясь в учебном процессе безопасными выжимками и теоретическим изучением. Но у этого ингредиента была и другая, менее известная черта. В единичных, буквально на кончике иглы, дозах, пыльца не усыпляла, а, напротив, до болезненности обостряла восприятие. Она истончала завесу между сном и явью, позволяя сознанию балансировать на самой грани. В мозгу Снейпа, как щелчок затвора, оформляется гипотеза. А если механизм этого проклятия... сродни эффекту сна? Не физического, но ментального — погружению в бесконечный, автономный кошмар, из которого сознание не в силах найти выход. Даже если это не так, разве сам принцип не обещает результат? Эффект пыльцы мог бы помочь сознанию Поттера нащупать ту самую хрупкую границу, отделяющую реальность от галлюцинаций, и, возможно, научиться проводить между ними черту. Гипотеза была хрупкой, почти умозрительной. Но в алхимии, как и в тёмных искусствах, именно такие интуитивные озарения нередко вели к прорыву. Риск был колоссальным — ошибка в дозировке могла усугубить состояние Поттера, ввергнув его в ещё более глубокий ступор. Но возможность, пусть и призрачная... В любом случае стоит попробовать. Его рука, не дрогнув, тянется к шкатулке. Когда все ингредиенты были подготовлены и выстроены в безупречном порядке, оставалось лишь призвать чашу из гостиной. Легкое движение палочки — и артефакт, холодный и безмолвный, материализуется в воздухе перед ним, мягко опустившись на рабочую поверхность. Повторное соприкосновение с ней не вызывает и тени тех физических ощущений, что были при первом контакте. Ни холода, пронизывающего до костей, ни зова забытых воспоминаний. Чаша была просто... чашей. Северус задумчиво хмыкает, в его глазах мелькает нечто среднее между разочарованием и удовлетворением. Что ж, иногда артефакт — это всего лишь инструмент. И не более того. Он будто и правда ожидал от неё чего-то большего, какого-то откровения, но она хранила молчание, предлагая ему лишь то, что могла дать на самом деле: свою материальную форму. Она занимает место в центре стола с тихим стуком. А затем начался долгий, сосредоточенный танец. Процесс, в котором не было места догадкам или мистике — только чистая, беспощадная методология. Северус подогревал и остужал чашу, его взгляд, острый как бритва, не отрывался от её содержимого, отмечая малейшее изменение оттенка, плотности, аромата. И к его отстранённому, профессиональному удивлению, чаша вела себя безупречно с практической точки зрения. Она демонстрировала те же превосходные характеристики, что и лучший серебряный котёл: идеально проводила и удерживала температуру, реагировала на заклинания с чуткостью камертона. Всё это время она могла быть не магическим реликтом, а просто... превосходной посудой. Ирония ситуации не ускользнула от него, и на его тонких губах на мгновение застывает усмешка. Возможно, величайшей её тайной была не скрытая мощь, а простое, забытое мастерство её создателя. Он берёт порошок лунного камня и растворяет его не в воде, а в росе, собранной с паучьей нити на рассвете, после чего добавляет смесь в чашу. Зелье отвечает тихим, ядовитым шипением и приобретает мерцающую, прозрачно-мутную текстуру. Пришло время последнего ингредиента. Его рука не дрожит, когда открывает шкатулку. Тёмные брови опускаются, его внимание сужается до содержимого, а антрацитовые глаза, казалось, сканируют каждую пылинку, выхватывая её из золотистой дымки. Один бесшумный выдох-шёпот — и сложная магическая защита вспыхивает и гаснет, подчиняясь его воле. Северус берет тонкую серебряную иглу для зельеварения и осторожно, с хирургической точностью, подносит её к содержимому шкатулки, держа на безопасном расстоянии от дыхательных путей. Это была ювелирная работа: кончиком иглы требовалось подцепить один-единственный, невидимый глазу микроскопический шарик пыльцы. Подцепив маленький золотой шарик, он поднимает иглу и беззвучно шепчет заклинание, заставляя шкатулку мягко мигнуть и бесшумно закрыться. И в этот миг его зрение, обострённое до предела, улавливает лёгкое движение под мантией у предплечья. Показалось? Нет. Не показалось. Что-то тёмное и быстрое мелькает прямо у края рукава, скользнув по коже. Секунда. Всего одна секунда немого непонимания, во время которой мысленный строй рассыпался в прах. Растерянность, острое, почти физическое осознание того, что его взгляд успел зафиксировать: хитиновые лапки, скользнувшие под тканью. Этот обрывок видения отозвался едким жаром где-то под рёбрами — стремительным выбросом адреналина. Двигаться нельзя. На кончике иглы всё ещё висит микроскопический шарик пыльцы, одно неверное движение — и она, коснувшись слизистой, остановит всю его работу, погрузив в сон. Смотреть нельзя. Реагировать тоже. Но у эмоций не спрашивают разрешения. Они накатывают волной, требуя действия, крика, отшатывания. И всё, что ему оставалось — это заставить своё тело, каждый мускул, каждое сухожилие остаться абсолютно неподвижным, в то время как внутри всё кричало и металось. Челюсть сжимается до хруста, взгляд заостряется, став ядовитым и злым. Он ненавидел эти мгновения. Ненавидел эти крошечные, предательские секунды слабости, которые всегда возникали не вовремя. Сердце уже начинало свой панический разгон, отстукивая в висках тревожный марш. Оставалось только одно. Оклюменция. Привычный щит. Автоматическое заклинание, вбитое в подкорку до состояния рефлекса. Просто сделай это. Сожги это. Спрячь это. Верни холоднокровие. Верни контроль. Это ведь так просто, не правда ли? Выученная до автоматизма защита, возвращающая ледяное спокойствие и способность работать без единого перебоя. Всего один мысленный толчок — и тревога рассыплется пеплом. Заклинание скользит в его сознание, как раскалённая проволока, и тут же, с болезненным щелчком, обрывается. Голову ослепляет вспышка белой, обжигающей боли, и перед глазами встаёт пелена. Но это не останавливает дикий стук сердца — теперь он отдаётся глухим гулом не только в ушах, но и во всём его существе, словно всё тело превратилось в один огромный, пульсирующий нерв. Обрывок. Короткий, как конвульсия. Словно его насильно окунули головой в ледяную воду, и теперь сознание, захлёбываясь, выхватывало из потока случайные фрагменты. И в этом хаосе застыл один кадр. Рука. Бледная, с длинными пальцами. Знакомая. Нет, не просто знакомая. Та самая рука. Рука не-человека. Монстра. Вспышка. Полная, оглушающая темнота и навязчивое, мокрое шуршание. Нет. Этот звук... он помнит его. Помнит и хочет забыть, вычерпать из памяти до дна. Именно из-за него та нить, что должна была всё остановить, снова и снова вспыхивает в голове раскалённым ужасом и рвётся. Вспышка, снова белая. Что-то незнакомое... Северус слышит собственное, сбившееся дыхание, доносящееся словно сквозь толщу воды. Снова рука Тёмного Лорда, сжимающая палочку. Он где-то... Где-то, где темно и сыро, пахнет плесенью и каменной пылью. Пещера? Что это за пещера? Что это за воспоминание? И самый главный, самый чужой вопрос, вонзившийся в мозг ледяной занозой: Чьё оно? И тут его выплёвывает в реальность — грубо, жестоко, оставив на языке привкус собственного страха. Северус стоит, дыша полной грудью судорожными, хриплыми вздохами, словно не может наглотаться воздуха, которого ему только что не хватало в том чужом воспоминании. Лицо его, всегда бледное, теперь было белым как мел, а на виске выступила единственная, холодная капля пота. А руки...? — резко думает он, пытаясь силой воли вернуть миру чёткие очертания, прорваться сквозь мутную пелену. И тут он понимает. Игла лежала на столе, откатившись в сторону. Его собственные пальцы, бледные и тонкие, с такой силой впились в край деревянной столешницы, что вокруг ногтей выступила белизна. И тут же что-то сухое и колючее перехватывает горло, застряв комом в бронхах. Он пытается откашляться, резкий, короткий звук — и мир плывёт с новой, удвоенной мощью. Реальность накреняется. Тёмные пряди волос хлещут по лицу, когда его голова беспомощно падает вперёд. Ноги подкашиваются, не в силах удержать внезапную тяжесть тела. Он не падает — он медленно, почти церемонно сползает по столешнице на холодный каменный пол. И в этом движении было окончательное, ясное осознание. Не провала заклинания. Не чужого воспоминания. А того, что его собственная рука, дрогнув, подвела его. Что эта единственная частица, проскользнувшая в лёгкие, украдёт у него то, чего он не мог позволить себе терять, — время. Сутки. Целые сутки его работа будет стоять. И изменить это он уже не мог.