В ловушке собственного сознания

***Гермиона***

Гермиона лежит уткнувшись лицом в подушку, и разглядывая единственную яркую деталь в унылой палате — кончик кружевной салфетки на тумбочке, что стояла между её кроватью и кроватью Гарри. Смотреть поверх неё, на неподвижную, «тряпичную» фигуру на соседней кровати, не хотелось категорически. Она сильнее вжимается в подушку, пытаясь найти утешение в простом, ясном запахе — запахе солнца, том самом, что возникает, когда утренние лучи достаточно долго касаются хлопка простыней или тюли. Это был запах нормальности, которой не существовало. Прошла неделя. Целая неделя с того момента, как Гарри впервые за три года по-настоящему пришёл в себя. Первый и единственный раз, когда профессор Снейп решил их навестить — и, как оказалось, весьма удачно. Теперь же он бесследно исчез. Гермиона гадала куда, по крупицам собирая информацию, аккуратно расспрашивая тётушку Сару и медсестру Шелли. Но обе отвечали одно и то же, словно заученную мантру: «Всё в процессе, скоро к лечению приступят снова, нужно просто немного подождать». Но именно эта фраза — «подождать» — пугала больше всего. Она не успокаивала, а въедалась под кожу, заползала под кончики ногтей, словно само понятие ожидания было ядом, медленно и методично разрушавшим её изнутри с новой, пущей силой. Так, видимо, и бывает всегда в этом месте: сначала происходит что-то, отдалённо напоминающее надежду, а затем наступает тишина. Глухая, безразличная, всепоглощающая. И хуже тишины могло быть только одно — понимание, что за ней, скорее всего, последует нечто ещё более беспросветное. За это время жизнь не изменилась. Ни на йоту. Не сдвинулась с мёртвой точки, словно тяжёлый, заржавленный механизм, который лишь имитировал работу, издавая одни и те же звуки день за днём. Гермиона всё так же находила себя посреди ночи с сведёнными в судороге пальцами, вцепившимися в собственные волосы так, что просыпалась от острой боли у корней, в паническом страхе, что однажды не успеет очнуться и действительно вырвет целый клок. Магловские таблетки стали её единственным якорем. Они не лечили, не убирали тревогу полностью — они попросту отключали мыслительный процесс, окутывая сознание ватной пеленой и позволяли страхам притупиться. Один приём седативного, и она, как по часам, начинала ритуал подготовки ко сну: сидела с Джорджем в пустом больничном коридоре, отвлечённо болтая о чём-то незначительном или просто молча, уставившись в стену, пока он твёрдо держал её за кисть руки — простое физическое напоминание, что она не одна. Она идеально выверила промежуток — ровно сорок минут, — через которые препарат неумолимо начинал клонить в сон. Это был её лимит. Потому что находиться в темноте, даже с тусклым светом ночника, рядом с неподвижным Гарри... это вызывало примитивный, иррациональный ужас. Сколько бы раз она ни придумывала логичные оправдания своему неспешному отходу ко сну, истинная причина была проста: его абсолютная неподвижность в тишине ночи казалась зловещей. Её тревожный мозг видел в ней не покой, а угрозу, и она бежала от этого чувства в искусственное забытье, пока таблетки не лишали её способности бояться. Между Драко и Джорджем несколько дней сохранялась осторожная дистанция. Джордж словно отгородился невидимой стеной, а Драко... Драко, кажется, впервые в жизни столкнулся с ситуацией, где не работали ни насмешка, ни угроза, ни привычная маска безразличия. Он просто не понимал, как себя вести. На следующий день после их ссоры, когда Джордж снова спешно попрощался и ушёл, Драко тяжело опустился на скамейку и закурил, не глядя на Гермиону. Он уставился на тлеющий кончик сигареты, словно ища ответ в медленно поднимающемся дыме. — Ну, Грейнджер? — его голос прозвучал непривычно глухо, без обычной язвительности. — Что теперь? Пойти и извиниться, как примерный мальчик? Или сделать вид, что ничего не было, и надеяться, что он сам остынет? Он резко выдохнул дым. — Твои магловские мозгоправы на моём месте что бы прописали? Поговорить о чувствах? — Он фыркнул, но в звуке не было злости, лишь растерянность. Гермиона наблюдала за ним, обняв колени. — Я и сама плохо представляю, что творится у него в голове, — тихо призналась она. — Это не та задача, где есть готовый учебник с ответом на последней странице. — Блестяще, — он горько усмехнулся. — Значит, будем действовать методом тыка. Как всегда. И так оно и произошло. Малфой продолжил едко шутить, словно ничего не произошло. Он сыпал историями о тёмных артефактах, ворчал на министерскую бюрократию и с неподражаемым отвращением описывал, как Паркинсон щёлкает жвачкой у него за спиной. — ...а наш дорогой Забини, — Драко выдохнул дым колечком, — судя по всему, таки добился права лично убедиться, что Паркинсон не носит трусов под мантией. Джордж фыркнул, отводя взгляд. Слабый, но прорыв. — Серьёзно, — Драко качнулся, бодая его плечо своим. — Говорят, в пылу страсти он чуть не поджёг её кипу докладов о «моральном облике молодых волшебников». Идеально, да? Она сверху читает лекцию о добродетели, а он в это время... Он сделал настолько неприличный и точный жест пальцами, что Джордж, не выдержав, коротко и хрипло рассмеялся. Это был не вежливый смешок, а сдавленный, почти болезненный звук, вырвавшийся вопреки всему. — ...в общем, — Драко закончил с мрачным удовлетворением, — теперь он ходит с идиотской ухмылкой, а у неё на шее виднеется ровно тот же засос, что был на фото в «Пророке» у задержанного за непристойное поведение гоблина. По-моему, это называется «рабочий роман». На этот раз губы Уизли дрогнули сильнее, и он издал короткий, хриплый смешок — первый за эти дни, в котором слышалась не просто вежливость, а искренняя, хоть и уставшая, усмешка. Джордж почти не говорил, лишь слушал. Его обычные улыбки в последнее время были пустыми, чисто механическими. Но эта — эта была другой. Хрупкой, вымученной, но настоящей. И глядя на неё, можно было понять, каких усилий ему стоило позволить ей появиться. Это был крошечный, но настоящий прорыв сквозь стену. Гермиона провела рукой по лицу, возвращаясь из потока воспоминаний в суровую реальность. Двери их палат, как и двери уборных, никогда не имели замков — базовая техника безопасности, безжалостно напоминавшая им об их положении. Правда, им с Джорджем повезло чуть больше: госпожа Макгонагалл выбила для своих бывших учеников крошечную уступку — разрешение не закрывать двери полностью, а лишь прикрывать их наполовину. Это была та самая, большая маленькая победа — изредка укрываться под мнимой иллюзией личного пространства. Вот и сейчас, лежа с полуприкрытыми глазами, Гермиона улавливает движение в щели и узнаёт знакомые красные балетки. — Птенчики, подъём! Приём лекарств, — мелодичным, бодрым голосом объявляет тётушка Сара, входя в палату. Она ставит каталку со стаканчиками таблеток и суетливо подбегает к Гермионе, вкладывая ей в руку один из них. — Ох, дорогая... — её взгляд падает на пустой стакан для воды на тумбочке. — И давно ты так, без воды-то сидишь? Гермиона медленно поднимается, встречая встревоженный взгляд медсестры. —Не знаю, — честно признается она. — Я не хотела пить. Даже не заметила... — Как так можно... — Сара оборачивается к своей каталочке, где стоял пустой стеклянный графин. На её лице на мгновение мелькает досада, а затем — решимость. Женщина быстрым движением оглядывается и бросает на Гермиону взгляд, ясно говоривший: «Ты этого не видела». И тут же, словно фокусник, достает из складок своего халата палочку. Тихий шепот — и стакан Гермионы наполняется чистой, прохладной водой. — Видишь, как всё удобно получилось? — с лёгкой, победоносной улыбкой протягивает она стакан Гермионе, чтобы та могла запить таблетки. Грейнджер проглатывает таблетки и ставит стакан на тумбочку. Вместо того, чтобы сразу уйти, тётушка Сара ждет, пока девушка сядет на край кровати, и тогда достает из кармана мягкую бирюзовую резинку. — Красавица, у меня, знаешь ли, — подмигивает она, а её пальцы уже осторожно, по-матерински, начинают собирать своенравные кудри Гермионы, — в молодости тоже были густые и волнистые волосы. Настоящая грива! Гермиона прикрывает глаза, расслабленно поддаваясь её прикосновениям. После месяцев, проведённых в больнице, где к телу чаще прикасаются с уколами или осмотрами, эта простая ласка была на вес золота. — А затем я поняла, как сложно за ними ухаживать, — продолжает Сара, ловко разделяя пряди. — Поэтому... — Она игриво встряхивает головой, и её собственные, аккуратно подстриженные золотистые волосы мягко ложатся по плечам. — Чем короче, тем удобнее. Но твои кудри, дорогая, — её голос становится особенно тёплым, — это твоё личное очарование. Они прекрасны, так же, как и ты. Она закрепляет резинку, и её руки на мгновение ложатся на плечи Гермионы. — Кстати, как ты себя чувствуешь сегодня? — спрашивает она, и в её тоне нет формальности, лишь искреннее участие. — Не знаю, — тихо отвечает Гермиона, глядя куда-то мимо Сары. — Снова просыпалась. Но Шелли, что дежурила ночью, пришла вовремя. Честно говоря, до сих пор сидеть больно, но вроде побочных реакций нет. Я даже... чувствую себя почти бодро. Тетушка Сара мягко касается её щеки. Утром её небесные глаза светятся ещё мягче и успокаивающе, как ясное небо, что сулит только хороший день. —Ничего, до свадьбы заживёт, — она тут же широко улыбается, и в уголках её глаз собираются лучики морщинок. — Главное — без побочек. Не забудь, через 20 минут завтрак, — напоминает женщина и, тихонько постукивая металлической каталочкой, выходит, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, насколько это было позволено правилами. Гермиона так до конца и не понимала, что привело таких волшебников, как тётушка Сара или Шелли, в маггловский мир, заставив променять магию на их методы. Она не знала их историй, не решалась спрашивать. Подобные темы оставались за гранью дозволенного — лишь обрывки историй, обронённые за обедом, например что дочь Сары вылитая Гермиона, упрямая и умная. Сама Гермиона, впрочем, находила сходство скорее между Сарой и Молли Уизли — в той же материнской твердости, обёрнутой в мягкость, — хотя каждая из них оставалась совершенно неповторимой. Кое-что всё же просачивалось сквозь строгую завесу секретности, обычно из обрывков разговоров между Макгонагалл и доктором Флоренсом. Гермиона успела уяснить: существует целая параллельная маггловской система здравоохранения, управляемая волшебниками, и далеко не только в области психиатрии. Многие уважаемые полукровки занимали в ней высокие посты старших врачей и даже выше. Карьера здесь не ограничивалась должностью главного врача — самые влиятельные специалисты входили в экспертные советы, где решали судьбоносные для их мира вопросы. Эта система работала по жёстким правилам как ей рассказал Драко. Врачи-волшебники, работавшие в маггловских учреждениях, имели чёткие инструкции. Использование магии в клинических случаях разрешалось лишь в исключительных обстоятельствах и только после единогласного одобрения высшей магической врачебной комиссии. Самым же непреложным законом был строжайший запрет на совместное содержание пациентов из магического и маггловского миров. В самом магическом сообществе к подобным случаям обращались редко — большинство проблем решалось зельями или сеансами у личных ментальных целителей, ведь чисто маггловские болезни были редкостью. Именно по этой причине местонахождение Золотого Трио хранилось в строжайшей тайне. Малейшая утечка — и в магическом обществе разразился бы скандал, способный похоронить репутации многих влиятельных фигур, включая саму Макгонагалл. Их прятали не только ради их безопасности, но и ради сохранения хрупкого статус-кво, который держался на тонком балансе между мирами. В общей комнате было нарочито уютно: плюшевые диваны с подушками в терракотовых и кремовых чехлах, плетёные корзины с одеялами, и повсюду — горшки с растениями, чьи листья, глянцевые и мясистые, ловили рассеянный свет из больших окон. Стены цвета топлёного молока смягчали резкость дневного света, а на шоколадного цвета резных полках, пахнущих воском, ровными рядами стояли книги. Увы, это были не труды по древним рунам или теории магии, которые любила Гермиона, а маггловские любовные романы в потрёпанных обложках с изображением страстных объятий. Она терпеть их не могла — возможно, потому, что в них царил слащавый, гиперболизированный оптимизм, совершенно недоступный её нынешнему состоянию. Из старенького магнитофона на тумбочке лилась лёгкая, ненавязивая мелодия — что-то из фортепианных этюдов, сливающееся с тихим гулом голосов. Пациенты, как всегда, были поглощены своими ритуалами. Две приветливые на вид старушки с идеально уложенными седыми волосами склонились над шахматной доской; одна, миссис Плам, с загадочной улыбкой подносила к губам фарфоровую чашку, а её соперница, миссис Эпплби, щурила добрые, но невероятно зоркие глаза, просчитывая ход. Напротив, на диване, сидел угрюмый мужчина лет тридцати с иссечённым морщинами лицом и короткой щеткой тёмных волос — мистер Блэквуд. В его жилистых руках, обычно сжатых в кулаки, сегодня покоился тот самый любовный роман, и это сочетание казалось нелепым и немного тревожным. У окна рыжеволосая, болезненно худая девушка по имени Кейти, чьи веснушки казались ярче её бледной кожи, взволнованно обсуждала с медсестрой новый росток в глиняном горшке, её тонкие пальцы вздрагивали в воздухе, указывая на каждый листочек. Гермиона знала их всех — за три года нельзя было не познакомиться. Она знала, что миссис Плам в прошлом была иллюстратором детских книг, а мистер Блэквуд — бывший военный, и что Кейти могла часами говорить с растениями, потому что они «не перебивают». Эти люди на первый взгляд казались вполне обычными, вполне... нормальными. Но это лишь фасад, как говорил кто-то из её прошлой жизни. Тонкий слой лака, нанесённый на треснувшее стекло. Возьмём ту самую рыжую девушку, Кейти, что сейчас с таким благоговением касается изумрудного бутона. Её пальцы трепещут от нежности, а глаза горят одержимым светом. Но ещё месяц назад эти же пальцы царапали её собственные руки, а из этих же глаз лились бесконечные, истеричные слёзы. Она рыдала навзрыд, отказывалась от еды, называя себя чудовищем и уродиной, хотя на деле уродством был лишь жестокий обман её собственной психики, исказившей зеркало. А мужчина, мистер Блэквуд, с его суровым, обветренным лицом, вгрызающимся в слащавые строки романа? Порядочный семьянин, отец двоих детей. Пока его жена находила утешение в объятиях другого, он дважды пытался найти выход в остроте лезвия. Сейчас он лишь перелистывает страницы, пытаясь примириться с собой, но его взгляд, застывший на одной точке, говорит, что битва далека от завершения. И две милые старушки, две сестры, которым судьба уготовила общую ловушку. С годами в их сознании, как плесень в старом доме, проросла шизофрения. Даже сейчас, переставляя лаковые фигуры, их движения время от времени замирают. Взгляд миссис Плам затуманивается, устремляясь в пустой угол, а миссис Эпплби на секунду прикладывает палец к губам, прислушиваясь к тишине, которая для них полна шёпотов и намёков. Каждый в этой комнате нёс в себе такую бездну, что от одного её осознания перехватывало дыхание. Они были живым доказательством того, как хрупка грань между «нормальным» и тем, что прячется прямо под кожей. Гермиона после завтрака не застала Джорджа — у него был плановый приём у Флоренса, и этот час тянулся перед ней, пустой и неструктурированный, заставляя её пальцы бесцельно теребить складки платья. — Гермиона, душенька, как тебе сегодня лимонный пирог? — окликает её миссис Палм, и её голос звучит как якорь, возвращающий к реальности. Гермиона медленно разворачивается, делает пару шагов вглубь зала, и подходит к их столику. —Очень вкусно, миссис Палм, а вам? — её собственный голос звучит немного отстранённо, будто доносясь из другого конца коридора. — Вкусно-то вкусно, — фыркает миссис Эпплби, её пальцы с силой сжимают шахматную ладью, — но вот эти чёртовы правила! Все никак не привыкну. В нашей семье все ели десертной вилкой, а тут одни только ложки. Безобразие! Гермиона машинально кивает. Ей тоже было непривычно, но сейчас это казалось такой мелочью на фоне другого, куда более яркого воспоминания. Она снова почувствовала тот самый вкус — не лимонной цедры и сахара, а тающего облака с карамельными искрами и прохладой ветра. Сладость была сладостью, она всегда её любила, но тот опыт в саду с Драко и Джорджем затмил всё, что она ела после. Обычный пирог теперь казался плоской копией, блёклой и безжизненной, и от этого осознания в горле встаёт маленький, тёплый комок сожаления. — А наш-то угрюмец сегодня пирог и вовсе в сторону отодвинул, — миссис Палм кивает в сторону мистера Блэквуда. — Бухтел, что слишком приторно. Прямо как мой покойный муж, морщился от любой выпечки слаще чёрного хлеба. Миссис Эпплби фыркает, переставляя ферзя. —Ему бы, Гермиона, тот торт, что тебе друг привозил. Помнишь, ты говорила, будто на небесах побывала? Может, и он бы лицо размял. Гермиона сдержанно улыбается, снова чувствуя на языке призрачный вкус волшебного десерта. —Сомневаюсь, — тихо отвечает она. — Он бы наверняка сказал, что безвкусно, или что крем недостаточно густой. Старушки хихикают, и на мгновение их смех, лёгкий и сухой, как опавшие листья, заполняет пространство, оттесняя гнетущую тишину. Внезапно что-то тёмное, уж слишком контрастирующее со светлыми стенами, привлекает её боковое зрение. Она оборачивается. Профессор Снейп. Он проносится по центральному коридору мимо общей комнаты. Одет он не в мантию, а в свой обычный магловский «камуфляж»: чёрную строгую рубашку и такие же брюки, но даже эта простая одежда не может скрыть его врождённой, почти хищной элегантности. Его взгляд прикован к чему-то впереди, походка быстрая, а спина — по-прежнему идеально прямая. — Ох, мистер Снейп... Ахх, красавец, — с театральным вздохом шепчет миссис Палм, провожая его взглядом. — Такой мужчина! — И не говори, — подхватывает миссис Эпплби, на мгновение забыв о шахматах. — Будь мне лет на сорок поменьше, я бы сама за ним приударила. До чего же великолепный экземпляр. Он же профессор, верно, Гермиона? Девушка переводит на неё на секунду остолбеневший взгляд, затем резко качает головой, сбрасывая оцепенение. —Да, — выдавливает она, заставляя голос звучать ровно. — Профессор... химии. Из моего университета. — Ну, до чего же умный, — снова вздыхает миссис Палм, смотря на пустой теперь коридор. — Не то что мой покойный муж. Тот, бывало, и уксус от лимонного сока отличить не мог. Гермиона молча кивает. Его появление здесь, сейчас, было как внезапный порыв ледяного ветра. И этот ветер нёс с собой лишь один вопрос: что-то случилось? Или, может, наоборот — наконец-то что-то сдвинулось с мёртвой точки? — Я наверное пойду, хорошей вам игры, — прощается Гермиона и тут же двигается с места, почти побежав вслед за промелькнувшей тенью. Вернулся. Он вернулся. Мысли градом бьются в голове, сплетаясь в тугой, непонятный клубок из облегчения, тревоги и жгучего любопытства. Дверь их с Гарри палаты была притворена. Не распахнута настежь, как обычно после завтрака, а плотно закрыта. Явный знак чужого присутствия. Сердце учащённо стучит, когда она осторожно нажимает на ручку и медленно, бесшумно открывает дверь. Профессор сидит на краю кровати, склонившись над Гарри. В свете из окна его профиль кажется ещё более отточенным. Одной рукой, с неожиданной для него осторожностью, он придерживает подбородок Поттера, а другой — подносит к его губам маленький флакон, откуда медленно стекает густая, перламутровая жидкость. Было так тихо, что слышалось лишь её собственное дыхание. И в этой тишине Гермиона с внезапной ясностью осознаёт, о чём болтали старушки. Человек, сидевший перед ней, всегда вызывал необъяснимое уважение, но после войны, когда все его тайны и жертвы выплыли наружу, это чувство стало почти осязаемым. Его плечи, даже согнутые в работе, несли в себе неизменную гордость, а прямой стан казался стержнем, вокруг которого когда-то вращалась их хрупкая победа. — Мисс Грейнджер, вы или заходите, или проходите мимо, — раздается его ровный голос, без намёка на нетерпение, но и без приглашения. Он не оборачивается. — Извините, профессор. Гермиона тут же шагает внутрь, притворив за собой дверь. Она проходит вперёд и опускается на край своей кровати, ловя себя на том, что разглядывает его — тёмные волосы, ниспадающие на лицо, длинные пальцы, уверенно держащие флакон. — Сегодня вы даёте ему поддерживающее зелье? — шепчет она, подтянув ноги к себе и обхватив их руками, словно пытаясь стать меньше. Он лишь молча кивает, не отрывая взгляда от Гарри, но и не делая ничего, чтобы её выпроводить. Наличие Снейпа так близко было чем-то новым. Оставаться с ним наедине — если не считать безучастного Гарри — было непривычно. В прошлый раз её захлестнула бы паника. Сейчас же её переполняет острое, почти дерзкое любопытство, подогретое тем, что он терпит её присутствие. Он позволил ей остаться. И в этом молчаливом разрешении было что-то чертовски важное. — Вы сегодня уже принимали три капли масла алихоцеи? — спрашивает Снейп, закончив с Гарри и укладывая того на подушку с неожиданной бережностью. Это движение — плавное, осторожное — не ускользнуло от внимания Гермионы. — Да, сразу после завтрака, — кивает она. — Тётушка Сара дала мне пипетку, я капнула под язык. — Отлично. Северус осматривает Гарри взглядом, в котором читается тяжёлая, накопленная усталость. Со стороны он казался безупречным, как всегда — ни складки на одежде, ни намёка на слабость в позе. Но его выдавали глаза: застывшие, словно покрытые тонкой пепельной плёнкой, и едва заметные, но глубокие тени под ними, проступавшие сквозь бледность кожи. Заметив это, Гермиона непроизвольно поджимает губы, сжимая пальцы на коленях. — Когда был последний приступ? — спрашивает Северус, поднимаясь и обращая к ней свой пронзительный взгляд. Он изучает её так, будто видел не только лицо, но и каждый внутренний тремор. — Два дня назад. — Симптоматика? — Пульс под двести, — она отвечает ровно, но горло её сжимается. — Ощущение... беспросветного ужаса. Впрочем, как обычно. Северус с силой трёт переносицу, и в этом жесте было столько утомлённого раздражения, что воздух в палате словно сгущается. Он тяжело вздыхает — не для эффекта, а будто этот вдох давался ему с трудом, — и продолжает: — Мисс Грейнджер, не сочтите за бестактность, — его голос звучит низко и намеренно бесстрастно, но взгляд, устремившийся прямо в её карие глаза, был тяжёлым и неумолимым, — но что за отношения связывают вас и Драко Малфоя? Вопрос ударил неожиданно, и по её позвоночнику пробегают ледяные мурашки. Воздух перестаёт поступать в лёгкие. — Нас? Связывают? — слова вырываются сдавленно, и она тут же тараторит, пытаясь заполнить пугающую паузу: — Просто... дружеские. Не более того. Мы просто... разговариваем иногда. Северус медленно вскидывает бровь. Этот скептический, почти язвительный жест был красноречивее любых слов. «Неубедительно, Грейнджер», — словно прозвучало в тишине. Но прежде чем она успевает что-то добавить, он резко отворачивается к окну, и его лицо снова становится непроницаемой маской. — Хорошо, — отрезает он, и в его тоне вновь звучит холодная профессиональная отстранённость. — Если экспериментальное зелье покажет стабильный результат на Поттере, я рассмотрю возможность включить его и в вашу схему лечения. Девушка резко кивает, слишком быстро, слишком порывисто, выдавая внутреннюю панику. Но в груди уже разливается тот самый едкий стыд, что всегда возвращался к ней, когда она позволяла себе думать о том, что мотивы Драко куда прозрачнее, чем ей хотелось бы верить. Тот факт, что уже даже Снейп — проницательный, циничный Снейп — обратил на это внимание, вогнал в горло липкий, непроглоченный ком. От этого губы её непроизвольно вздрагивают — не готовясь заплакать, а скорее от сдержанного напряжения, будто её поймали за руку на чём-то глубоко постыдном. И в этом была самая мучительная странность: почему простая — или не совсем простая — дружба с Драко Малфоем должна была вызывать именно такие ощущения? Чувство, будто она совершает нечто непростительное не перед памятью о войне, а перед самой собой. Снейп дёргается так резко, будто по нему ударили током. Его тело на мгновение становится струной, готовой сорваться в атаку или защиту. Длинные пальцы рефлекторно впиваются в подбородок Гарри, поворачивая его голову, а взгляд, острый как клинок, вонзается в тусклые, подёрнутые плёнкой глаза, выискивая в их глубине хоть проблеск, хоть тень того, кого он когда-то знал. Гермиона знала. Она помнила, что Северус — безупречный легилимент, и сейчас его разум, как щуп, пытался проникнуть в хаос, найти зацепку, уцепиться за обломок личности Поттера. Но она также знала — с горькой, выстраданной уверенностью, — что это бесполезно. Он не видел Гарри в такие моменты так часто, как она. Для неё эти мрачные, бессмысленные звуки, вырывавшиеся из его бледных губ, стали почти привычным кошмаром, частью больничного быта, от которого не спрятаться. И она молча смотрела, как великий мастер окклюменции бьётся о глухую, непробиваемую стену безумия, в которую она уже давно перестала стучаться. Дверь открывается, и оба участника немой сцены разом оборачиваются. В дверях, уже освещённый светом из коридора, стоит доктор Флоренс в безупречно белой рубашке и с ослепительно белоснежной улыбкой. — Ну что, профессор Снейп, самовольничаете? — его голос звучит лёгким, почти дружеским укором. Гермиона видит, как лицо Северуса искажается чем-то, напоминающим мгновенную вспышку раздражения... Или глухое отвращение? Сложно было понять по одному лишь резкому движению челюсти и едва заметному подрагиванию щеки. — Выполняю прямое указание директора, — отрезает профессор, и его голос звучит сухо, как треск ломающейся ветки. — Или у вас есть ко мне вопросы?— Он расслабляет пальцы на подбородке Гарри и медленно выпрямляется во весь рост, и в этом движении была такая холодная угроза, что Флоренс делает шаг назад. — Что вы, что вы, — лепечет главврач, поднимая руки в умиротворяющем жесте. — Как я смею? Скорее интересуюсь... Кстати... — он переводит свои светлые, слишком бойкие глаза на Гермиону, — Мисс Грейнджер, мы закончили с Джорджем. Сейчас я сделаю обход и жду вас для сеанса телесной терапии. Гермиона осторожно кивает, сосредоточенно анализируя расстановку сил в палате. Всё это казалось таким сумбурным и хрупким. — По квадрату дышали вчера? — продолжает Флоренс, бесцеремонно проходя мимо Северуса, чтобы заглянуть за него и осмотреть Гарри. — Да, дышала, — автоматически отвечает она. — Вдох на четыре счёта, задержка дыхания на четыре, выдох на четыре и снова задержка на четыре. Флоренс улыбается, приседая рядом с Гарри, пока Северус, как тень, стоит у изголовья кровати. — Она, наверное, была у вас отличницей, Снейп? — спрашивает он, доставая из кармана маленький фонарик и проверяя зрачковый рефлекс у Поттера. Наступает пауза. Воздух застывает. — Если под «отличницей» вы подразумеваете студентку, чьё эссе могло бы служить учебным пособием, а чьи практические работы приходилось проверять на наличие скрытых научных открытий, — слова звучат ровно, без единой нотки одобрения, но и без привычной язвительности, — то да. Теперь, если ваш опрос закончен... «...служить учебным пособием». «...проверять на наличие скрытых научных открытий». Гермиона уже не слушала, что было дальше. Она застывает, уставившись на свои пальцы, сжатые на коленях, с лёгкой, почти неуловимой улыбкой, тронувшей уголки её губ. Она прекрасно знала, что профессор Снейп никогда не сказал бы ничего подобного прямо. Но в том, как он это сформулировал — в этом сухом, бескомпромиссном, почти алхимическом определении её способностей, — было куда больше признания, чем в любом громком «молодец». Это была не похвала. Это был факт. И для её изголодавшейся по уверенности души это прозвучало оглушительно.