В ловушке собственного сознания

***Северус***

Запах. Он всегда был первым из того, что атаковало его сознание, стоило только переступить порог. Едкий, навязчивый, лишённый всей сложности и поэзии алхимических ароматов. В его подземелье пахнет жизнью — горькой корой, терпкими цветами, металлом и магией, бьющейся в котлах как живое сердце. Здесь же пахнет смертью. Смертью воли, смертью разума. Запах стерильной марли, чего-то горького, лекарственного, и едкой хлорки, которой вымывали до блеска полы, словно пытаясь смыть самую суть этого места — отчаяние. Этот запах вгрызался в сознание, как червь, неумолимый и однообразный. Северус неподвижно сидит на краю кровати Гарри. Его спина, вопреки привычке, чуть ссутулена, будто под невидимым грузом. Взгляд, тяжёлый и отсутствующий, устремлен не на бледное, безжизненное лицо Поттера, а в сторону соседней кровати. Кровати Грейнджер. Она застелена с больничным, стерильным перфекционизмом. На прикроватной тумбочке, с педантичной аккуратностью, лежит стопка маггловских книг в потрёпанных обложках и одинокая, жалкая резинка для волос. Свидетельства ума и порядка, превращённые в артефакты бессилия. Именно этот порядок, эта тщетная попытка сохранить контроль в мире, летящем в тартарары, и вызывала в нём самое острое раздражение. Потому что за ним стоял Малфой. Его крестник. Наследник древнейшего рода, околачивающийся у постели той, кого его же семья считала грязнокровкой. Мир имел отвратительную склонность изгибаться, перекашиваться и спутываться в самые неподобающие узлы. Драко и Грейнджер. Пальцы Северуса непроизвольно сжались в кулак, костяшки побелели от напряжения. Он ощутил знакомое, едкое шевеление раздражения где-то под рёбрами, словно проглотил щепотку ядовитого порошка. Глубокий, беззвучный вдох не принёс облегчения — лёгкие лишь вобрали в себя больше едкого больничного воздуха. Полукровка и главный задира полукровок? Звучало как плохая шутка, как нечто настолько абсурдное, что даже его циничный ум отказывался принимать это всерьёз. Он видел их в Хогвартсе — ядовитые уколы Малфоя, отвечавшие огненными вспышками в карих глазах. Это была война. Или... он что-то упустил? Пропустил тот момент, когда детская вражда переродилась во что-то иное? Он резко, почти болезненно, провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя налипшие образы прошлого. Но они впивались в память, как занозы: насмешливый взгляд Драко, гневный румянец на щеках Грейнджер. А что, если всё это рвение Драко обойти Грейнджер в учёбе, унизить её, было лишь жалкой попыткой заглушить то, что он на самом деле чувствовал? Примитивной мальчишеской стратегией — привлечь внимание, демонстрируя превосходство? Но тогда какой ценой? Ценой того, что теперь он, наследник древнейшего рода, как привязанный, околачивается у дверей её палаты в маггловской лечебнице? Желание применить легилименцию было почти физическим — резким, острым, как зов плоти. Одно движение, Грейнджер, и я узнаю всю вашу жалкую правду. Узнаю, какими нитями ты опутала моего крестника. Это была бы не просто наглость, а предательство. Предательство того немногого, что он считал своими принципами. И ради чего? Чтобы успокоить Нарциссу? Чтобы спасти Драко от него самого? Нет. Эта черта была единственной, за которую он ещё мог зацепиться. И всё же... под этим слоем раздражения и отвращения к самой ситуации шевелилось нечто иное. Сожаление. Жаль было этот неукротимый, блистательный ум, запертый в четырёх стенах, отравленный страхом. Ум, который заслуживал аудиторий, открытий, будущего, а не маггловских таблеток и шепота безумия из соседней кровати. Она не заслуживала этого места. Но и Драко не заслуживал быть втянутым в её падение. Взгляд его, скользнув по аккуратной тумбочке Грейнджер, намертво прилип к неподвижной фигуре на соседней кровати. В горле встал тугой, безболезненный ком. Он сглотнул, но тот не сдвинулся с места. — Гарри Джеймс Поттер, — имя срывается с губ Снейпа тихим, почти невесомым выдохом, пока он смотрит на безвольное тело перед собой. Мальчик, который выжил. Чтобы в конечном счёте даже не существовать. Он ощущает ледяную тяжесть на плечах, словно на них вновь осел невидимый плащ, сотканный из долга и чужих надежд. Пальцы сами собой сомкнулись в замок, суставы хрустнули от напряжения. «Делай, что просят. Большего от тебя не требуется» — голос Минервы звучит в его сознании с резкостью щелчка, обрывая все мысли о причудливых связях между Малфоем и Грейнджер. Эта фраза намертво приковывала его к этой жизни. К этой палате. К этой безнадёжной миссии. Что было бы, если бы проклятие удалось снять? Северус никогда не позволял себе думать об этом. Он не был мечтателем, верящим в сказки, а реалистом, смотрящим в лицо фактам. И он прекрасно понимал: если его роль в этой жизни — заделывать дыры, оставленные Тёмным Лордом, то он без сожаления положит на это свою единственную жизнь. Без колебаний. Без ропота. Северус тоже выжил. И теперь его выживание стало тихим, методичным наказанием — платой за все те жизни, что он не сумел спасти тогда. Он был тенью, призванной охранять другие тени. И, возможно, это была самая подходящая для него участь. Гермиона уже час как ушла вслед за доктором Флоренсом, и в палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь собственным дыханием Снейпа. Он сидел, заручившись магией Флоренса, и вглядывался в мерцающую синюю проекцию мозга Поттера, висевшую в воздухе. Зачем? Он и сам не мог дать ответ. Это было оттягивание момента неизбежного. Даже взрослым мужчинам не чужд страх — особенно страх не оправдать собственных ожиданий и чужих надежд. Северус носил Глаз Гора с собой всегда — в правом кармане брюк или в складках мантии, словно ожидая, что рано или поздно озарение обрушится на него само. Он не был глупцом; профессор отдавал себе отчёт в важности артефакта, помнил его странное поведение в тот день, когда Гарри ненадолго вернулся. Он помнил вспышку и тот самый зрачок, возникший в стеклянной глубине. Пальцы Снейпа смыкаются на холодном стекле в кармане. Глаз Гора. Он обещал себе не брать его сегодня, проверить зелье без влияния артефакта. Но потерянная неделя на варку, потерянный день из-за той роковой ошибки... Времени на чистый эксперимент не оставалось. Он понимал, как отчаянно Макгонагалл нуждалась сейчас в результате. В хоть какой-то, пусть призрачной, надежде. И эта необходимость давила на него тяжелее, чем любое заклинание. Артефакт занимает своё место на тумбочке, рядом с пузырьком зелья. Жидкость в нём была полупрозрачной, перламутровой, цвета помутневшего неба — менее яркого, чем в прошлый раз. Именно такой эффект должна была дать та самая, крохотная, как пылинка, частичка сон-травы. Он смотрит на Поттера. Когда человек лежит так — абсолютно безжизненно, с застывшим, остекленевшим взглядом, — возникает жуткое ощущение. Ощущение, что за этими глазами, некогда полными огня, теперь нет ровным счётом ни-че-го. Ни личности, ни воспоминаний, ни того упрямого стержня, что заставлял его бросаться навстречу опасности. Просто... пустая оболочка. Тёплая на ощупь, механически вдыхающая и выдыхающая воздух, но начисто лишённая всего, что делает человека человеком. И в этот момент ты понимаешь, что работаешь не с живым существом. Ты работаешь с манекеном. Сложным, дышащим, но манекеном. И самое ужасное — медленно, но начинаешь к этому привыкать. А потом ловишь себя на мысли, что смотришь на это пустое лицо и не видишь в нём того мальчишки, которого ненавидел всю жизнь. Видишь лишь ещё одну свою неудачу. И от этой мысли становится гораздо холоднее, чем от любого, самого безнадёжного зелья. И он вспоминает. Вспомнает глаза Поттера в тот день, когда он впервые очнулся. Эти зелёные глаза, в которых не было ни ненависти, ни отваги — лишь детская, животная беспомощность, искавшая опору именно в нем, в Северусе. Может, поэтому он так закричал, когда тот убрал руку? Его израненное сознание не смогло переварить, что единственная точка опоры в рушащемся мире исчезла? Но почему тогда позже он сидел так спокойно? И что... что чувствовал в тот миг сам Северус, встретившись с этим взглядом? Пустые мысли. Бессмысленный лепет. Они не несли никакой продуктивной нагрузки, лишь разъедали концентрацию. Единственное, что имело значение здесь и сейчас, — это итог эксперимента. Холодные, измеримые результаты. Не более того. Северус с силой проводит рукой по лицу, сдирая с себя этот липкий паутинный клубок сомнений. Резким движением он взмахивает палочкой, ещё раз проверив защитные заклинания вокруг палаты. Чтобы убедиться, что их никто не потревожит? Или... чтобы убедиться, что он не забыл этого сделать, что его собственный разум, обычно кристально ясный, не начал давать сбой? Странное, навязчивое ощущение, от которого становилось ещё холоднее внутри. Воздух в палате застывает, становится густым и тяжёлым. Северус замирает, его пальцы медленно смыкаются на холодном стекле пузырька. Взгляд скользит по лицу Поттера — абсолютно пустому, маскообразному, с глазами, уставившимися в никуда. Под рёбрами что-то скребёт — острое, живое, заставившее на мгновение забыть о дыхании. Он смотрит на артефакт, на Поттера, на неподвижный воздух перед собой. Время тянется, как раскалённая смола. Резкий взмах палочки — и магический таймер вспыхивает над кроватью, застыв в ожидании. Северус сжимает челюсть. Взяв зелье, он приближается к Гарри. Медленно, почти нерешительно, его пальцы скользят по мягкой щеке Поттера, приподнимая подбородок. Он всматривается в пустые зрачки, ища хоть намёк на присутствие, и только затем, убедившись в полной пассивности тела, подносит сосуд к безвольным губам. Первая капля, холодная и перламутровая, касается кожи. В этот миг что-то снова ёкает под рёбрами — тревожный, живой импульс. Каждая секунда под застывшим таймером отдаёт этим скребущим чувством, пока он не начинает медленно вливать зелье в ожидании хоть какого-то отклика. Пространство между ними зависает в хрустальной, давящей тишине, которую резало лишь прерывистое, слишком громкое дыхание самого Северуса. Он впивается взглядом в лицо Поттера, выискивая малейшую тень, искру в этой пустоте, мысленно уже готовясь к долгому, мучительному ожиданию, растянутому на все пятнадцать минут. Ожиданию, которое девять раз из десяти заканчивалось ничем. И вдруг — веко. Нижнее веко Гарри дёргается, словно по нему ударили током. А затем он медленно, неестественно тяжело, как человек, пробуждающийся из летаргического сна, моргает. Воздух с силой вырывается из легких Снейпа — сдавленный, почти стонущий звук, которого он сам не ожидал и из-за которого тут же возненавидел себя. Это была слабость. Непозволительная роскошь. И тут же, как по щелчку, его разум окутывает ледяная, знакомая плёнка окклюменции. Чувства — убрать. Мысли — заблокировать. Наблюдать. Фиксировать. Но его взгляд, уже холодный и аналитический, сам собой устремляется к мерцающей проекции мозга Поттера. И он застывает. Всего секунду назад лже-нейроны пульсировали ровным, монотонным, болезненным светом, словно ядовитые грибы в подземелье. Теперь же они... сжимаются. Их яркость меркнет, а на просвет, сквозь угасающую паутину проклятия, проступают тусклые, но здоровые золотые нити. Они вспыхивают, как первые звёзды в сумеречном небе, робко, но неумолимо. Слишком быстро. Мысль ударила его, острая и трезвая, сквозь ледяной барьер. Прошлая формула... едва перевалила за пятнадцать минут. Остальные... остальные не делали ничего. Три года. Три года абсолютного нуля. А теперь — реакция на второй минуте? Его пальцы, все еще сжимавшие пузырек, рефлекторно сжимаются сильнее. Что именно сработало? Новая вязкость патоки? Та самая, микроскопическая, запретная доза сон-травы? Или... или это накопительный эффект, и предыдущие, едва заметные попытки все же подготовили почву? Он не знал. Не мог знать. Впервые за долгие годы он стоял перед загадкой, которая не казалась ему абсолютно безнадежной. И в этот миг, пока его разум лихорадочно анализирует возможные причины, пальцы Гарри судорожно смыкаются на его запястье. Хватка была слабой, но внезапной, похожей на прикосновение паутины в тёмном подвале — невесомой, но от этого лишь более пугающей. Северус резко, почти инстинктивно, переводит взгляд на тумбочку, ища ответа или хотя бы отвлечения от этого ледяного прикосновения. Глаз Гора лежит неподвижно, холодный металл и камень. Но на дне синего сапфира, в самой его бездонной глубине, теперь зияет чёрное пятно. Оно выглядит, как крошечная, идеально круглая бездна. И эта бездна... Щурится. Не просто смотрит — впивается в происходящее, впитывая каждый звук, каждый трепет воздуха в палате. Казалось, даже свет от проекции мозга Поттера изгибается, притягиваясь к этому чёрному зрачку. «Артефакт активен.» Констатация факта проносится в его сознании холодной молнией, но прежде, чем он успевает обдумать последствия, из горла Гарри вырывается хриплый, нечеловеческий звук, перекрывший все мысли. Гарри быстро-быстро заговорил, а его глаза были пусты и устремлены куда-то в пространство за спиной Снейпа. —Ты... ты пришёл... снова. На паутине... — его голос хриплый и тихий, слова путаются и наезжают друг на друга. — Не уходи... они снова придут... звери... в углу... шевелятся... Лицо Северуса не меняет своего выражения, но внутри всё сжимается. —Здесь нет зверей, Поттер, — его собственный голос звучит ровно и громко, нарушая бредовый поток. — Это я. Снейп. — Нет... — Гарри качает головой, его пальцы слабо дрожат на руке профессора. — Ты... из света... восьминогий... он сказал... ты выведешь... — Кто сказал? — отрезает Северус, намеренно вкладывая в голос сталь. Ему нужно было вернуть Поттера в реальность, вырвать из этого бреда. Он снова переводит взгляд на Глаз. Зрачок по-прежнему был прищурен. Он реагирует на его состояние. — Вожак... — шепчет Гарри, и в его глазах на секунду мелькает ужас. — Она смотрит... из тебя... Слова «она смотрит... из тебя...» обрушиваются на Северуса, как удар ледяной воды. Даже сквозь непробиваемую броню окклюменции они просачиваются внутрь, вызвав нечто тревожное, тихое и безумное. Но прежде чем он успевает среагировать, Гарри неуклюже дёргается всем телом и вжимается в него, с отчаянной силой вцепившись пальцами в его чёрную рубашку. Он зарывается лицом в ткань, его дыхание горячее и прерывистое, а всё тело сжимается в комок, словно он пытается исчезнуть, раствориться, стать частью этой одежды, этого единственного якоря. Северус натурально впадает в ступор. Что на него нашло? Что он видит? Что вообще происходит? — поток вопросов проносится в его сознании, прежде чем холодно отсекается. Он поднимает взгляд на магические часы — те отсчитали лишь пять минут. Но это тёплое, дрожащее существо, прилипшее к нему и тихо шепчущее что-то в складки его одежды, вызывает жесточайший диссонанс. Гарри Поттер. Мальчишка, который его ненавидел, до самого окончания войны . Теперь этот же мальчик цепляется за него, как испуганный зверёк, ищущий спасения в том, кому не доверял. Первым порывом было отпрянуть, отодрать от себя это «нечто», этот сгусток тепла и паники, нарушавший все его личные границы. Но это было опасно. Если так Поттер ищет опору, значит, нужно позволить ему это. Не сопротивляться. Принять этот абсурд. Хотя бы для того, чтобы понять, к чему это приведёт. И отсутствие свидетелей в пустой палате было сейчас его единственным и главным козырем. Северус замирает на мгновение, его рука, занесённая для отталкивания, застывает в воздухе. Затем, с неестественной, почти механической медлительностью, он опускает её и касается спины Гарри. Жест был деревянным, неуверенным — не объятие, а его жалкая, кривая пародия. Сам факт этого прикосновения был до ужаса чужд Снейпу. Он разучился этому за долгие годы, проведённые в полном одиночестве, заточив себя в панцирь из льда и сарказма. Его пальцы, привыкшие сжимать флаконы с ядами или палочку в бою, не знали, как лежать на спине другого человека с намерением утешить. Он чувствовал себя нелепым, неуклюжим, и это ощущение многократно усиливалось от того, кого он пытался успокоить. Поттер. Мальчик-который-выжил, теперь цеплявшийся за него, как утопающий за соломинку. И отчаянная сила, с которой Гарри впивался в него, его горячее, прерывистое дыхание обжигало ледяное естество Северуса, словно прикосновение раскалённого металла к голой коже. В этом объятии не было ничего от того, что он когда-либо знал — ни ненависти, ни вражды, ни даже холодного расчёта. Была лишь хрупкая, беззащитная человечность, и она была самой пугающей вещью, с которой он сталкивался за долгое, долгое время. Гарри медленно отстраняется, его хватка ослабевает. Он смотрит на Снейпа широко раскрытыми глазами, в которых плещется мутная смесь страха и нарастающего недоумения. — Ты... ты не холодный, — шепчет он, и в его голосе не было узнавания, лишь детская констатация факта. — Паук... он был холодный. А ты... тёплый. Почему? Северус чувствует, как внутри всё сжимается. Он не просто в бреду, он на грани. Нужно вести его, а не ломать его реальность. —Потому что я не паук, — его собственный голос звучит непривычно тихо, без привычной язвительности. Он говорит медленно, чётко, как с очень маленьким ребёнком. — Меня зовут Северус Снейп. Ты в безопасности. Имя «Снейп» не вызвало ни вспышки ненависти, ни даже намёка на узнавание. Вместо этого Гарри резко отшатывается, вжавшись в подушку, словно имя было угрозой. Его глаза, зелёные и огромные, бегают по лицу профессора, выискивая что-то знакомое и не находя. И Северус видит это. Не Поттера, каким он его знал — не дерзкого, не яростного, не благодарного. Он видит полную, абсолютную пустоту. Взгляд был чистым, незамутнённым памятью, как у новорождённого. Черты лица Гарри, обычно собранные в упрямую складку, сейчас были мягкими и размытыми от растерянности. В них не было ни капли понимания, ни того огня, что когда-то бросал вызов самому Тёмному Лорду. Было лишь хрупкое, потерянное существо, которое не знало ни его, ни себя, ни мира вокруг. И от этого зрелища в груди Снейпа, холодной и забаррикадированной, шевелится нечто острое и тяжёлое, что он отказывается назвать по имени. — Что за звери, Поттер? — голос Снейпа звучит низко и ровно, без единой нотки поощрения или страха, лишь холодная констатация. Его черные глаза, словно два угля, впиваются в зелёные, выискивая в их глубине не ответ, а саму структуру бреда. — А я тут был! — выкрикивает Гарри, и его тело дёргается с такой внезапной силой, словно его подбрасывает на пружине. Он рвётся к окну, нависающему над тумбочкой, но его ноги, долгие годы знавшие лишь постельный режим, предают его. Они подкашиваются, не выдержав этого резкого всплеска адреналина, и он грузно падает на колени, схватившись за край подоконника белыми от напряжения пальцами. Великолепно. Три года кататонии, и первое, что он делает — пытается совершить побег. Настоящий Поттер, — ядовито отмечает про себя Северус, не двигаясь с места. Теперь, прижавшись лбом к холодному стеклу и всматриваясь в залитый солнцем сад, Гарри выглядел... взрослым. Ослабшие мускулы спины, проступившие сквозь тонкую больничную пижаму, вьющиеся непослушные волосы, уже не безжизненно-тусклые, а наполненные светом, и этот румянец — первый признак жизни на его щеках. Но поза, дрожь в напряженных плечах, детский, животный интерес в глазах, выискивающих в окне невидимую угрозу — всё это кричало о растерянном ребёнке, запертом в теле юноши. — Паук, а где Гермиона? — его голос срывается на высокой, почти истеричной ноте. Он дрожит, пытаясь удержать равновесие в этом новом, непослушном теле. Северус тяжко вздыхает. Этот звук был полон такого бездонного, накопленного за годы раздражения, что, казалось, мог бы отравить воздух в палате. — Снейп, Поттер, — отчеканивает он, поднимаясь с кровати с медленной, хищной грацией. Его тень, длинная и угрожающая, накрывает Гарри. — Моя фамилия — Снейп. Запомни это. — Он приближается, но не для того, чтобы поддержать, а чтобы доминировать, чтобы вогнать эту потерянную душу обратно в рамки реальности. — Мисс Грейнджер скоро придёт. А сейчас ты вернешься в постель. Добровольно, или я применю для этого иные методы. Возможно, это было резко. Неправильно. Но Северус не знал, как иначе. Все, что происходило перед его глазами — этот внезапный румянец жизни на мертвенном лице, детский ужас в глазах взрослого юноши, сама эта хрупкая, трепещущая реальность — выбивало почву из-под ног. А когда земля уходит из-под ног, разум цепляется за привычное. Действует так, как научен за долгие годы выживания. В этом и был весь Северус Снейп — колючий, ядовитый ёж, свернувшийся в клубок при первой же угрозе непредсказуемости. Но Гарри не пугается. Не отшатывается. Он смотрит на него своими огромными, неестественно яркими зелёными глазами, в которых читается не испуг, а чистое, незамутнённое изучающее любопытство. Он застывает на секунду, словно пытаясь расшифровать этот угрюмый код, что звался Северусом Снейпом. А затем его дрожащая, всё ещё слабая рука медленно тянется вперёд. Кончики его пальцев устремляются к твёрдой, бледной щеке профессора, к той самой резко очерченной, выпирающей скуле, что так ясно говорила о годах недосыпа и постоянного напряжения. Но едва холодная кожа пальцев Гарри касается его, в теле Северуса срабатывает стальной курок. Его собственная рука, быстрая и безжалостная, как змеиный удар, перехватывает запястье Поттера. Хватка была железной, не оставляющей пространства для движения, выхватывающей эту дерзкую, исследующую руку из личного пространства, которое для Снейпа было священным и неприступным. И в этот миг их взгляды встречаются снова. И Северус видит в зелёных глазах не боль, не упрёк, а... понимание. Глубокую, бездонную, почти древнюю печаль, словно Гарри видел не просто резкого человека, а саму суть его одиночества, всю ту боль, что заставляла его так яростно защищаться. — Почему на тебе трещина? Вопрос повисает в воздухе, такой же абсурдный и неуместный, как и всё, что происходило в последние минуты. Северус медленно, с театральным недоумением, поднимает правую бровь. Да уж, что за бред происходит? — проносится в его голове, и впервые за многие годы он с почти истеричной ясностью думает, что с этим мальчишкой он и впрямь сойдёт с ума. Его собственная реальность начинает трещать по швам, уступая место этому сюрреалистичному кошмару. Он делает глубокий, шумный вдох, в котором читалось вся его вымученная терпеливость, и, не отпуская запястья Гарри, мягко, но неумолимо усаживает его обратно на край кровати. Сам присаживается рядом, их колени почти соприкасаются. Боковым зрением он отмечает, что проекция мозга всё ещё пульсирует ровным, стабильным золотым свечением. Хоть что-то в этом хаосе оставалось логичным. — Поттер, — его голос звучит тише, но с прежней стальной настойчивостью, — последний раз. Что за звери? Гарри быстро, с птичьей резкостью, осматривается по сторонам, его глаза выискивают невидимых слушателей в тенях. Затем он сменяет выражение лица на подобие серьёзности — жалкую, детскую пародию на взрослую озабоченность. — Ты же видел их, — шепчет он, наклоняясь ближе, его дыхание становится учащённым. — Ты видел Вожака. Она в тебе смотрела на меня. Сквозь трещину. Вожак. Паук. Трещина. Слова, лишённые смысла, обрушивались на него градом. Мерлин, да что вообще творится в голове Поттера? Северус с силой потер переносицу, пытаясь вдавить внутрь нарастающую головную боль. Этот бред был не просто хаотичным — он был структурированным, в нём была своя, извращённая логика. И самое пугающее — Гарри говорил об этом с полной, непоколебимой уверенностью. Он не просто видел галлюцинации. Он верил в них. И теперь эта вера, как ядовитый плющ, начинала оплетать и его, Северуса, втягивая в свой безумный мир. — А я тут надолго? — внезапно спрашивает Поттер, и его взгляд становится отстранённым, словно он прислушивался к чему-то вдали. — Меня ждёт друг. Северус чувствует, как у него замирает дыхание. Ещё одна новость. Друг? В его памяти тут же всплыли образы: Уизли, запертый в изоляторе с пеной у рта, Лонгботтом, всё ещё прыгающий по Сент-Мунго... Кто, чёрт возьми, мог его ждать? — Какой друг, Поттер? — его голос звучит резче, чем он планировал, срываясь на низкий, почти угрожающий шёпот. Он наклоняется ближе, пытаясь поймать его взгляд. — Назови имя. Гарри улыбается, и эта улыбка леденящая — безмятежная и абсолютно безумная. — У него нет рта, — доверительно шепчет Гарри, как будто делится самым сокровенным секретом. — Его... разорвали в прошлую нашу встречу. Звери. Ты же видел! — в его глазах вспыхивает немой укор, обращённый к Снейпу, словно тот был соучастником этого кошмара. — Но он сильный. Он выполз. Изо рта на кухне. И снова собрался. Теперь он ждёт. Сидит в углу и... стучит. Лицо Северуса искажается. Он ощущает ледяную волну разочарования и… страха. Это был не просто бред. Это был кромешный, поэтичный хаос, в котором тонули все надежды на восстановление рассудка. Его собственные черты заостряются, кожа натягивается на скулах, сделав лицо похожим на измождённую маску, с которой пристально смотрели два уголька яростного, почти отчаянного непонимания. Он отстраняется, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Это было бесполезно. Он бился головой о стену безумия, и стена не собиралась уступать. И тут Гарри потягивается с детской непосредственностью и трогает его сжатый кулак. — А можно яблоко? — внезапно спрашивает он, абсолютно непринуждённо. — Я есть хочу. Воздух с силой вырывается из груди Северуса. Это был вздох не облегчения, а скорее обрушения невероятного напряжения. Яблоко. Единственная нормальная, земная, понятная вещь за последние пятнадцать минут. Возможно, за последние три года. — Можно, — его собственный голос звучит хрипло и непривычно уступчиво. Он поднимается, ощущая дрожь в коленях — адреналиновая отдача. — Сиди. Я распоряжусь. И пока он отворачивается, чтобы позвать Флоренса или медсестру, его взгляд снова падает на проекцию. Золотые нити всё ещё пульсировали. Рассудок был в руинах, но тело… тело жило. И хотело яблоко. В этом был какой-то извращённый, но неоспоримый прогресс.