В ловушке собственного сознания

*** Гермиона ***

Иногда самая страшная реакция — это её полное отсутствие. Ты месяцами, годами, готовишь себя к моменту, выстраиваешь в голове сценарий: вот оно, случится чудо, и ты рухнешь на колени, зарыдаешь, закричишь от счастья. Ты надеешься и боишься этой бури одновременно. А когда долгожданное наконец наступает, внутри — лишь оглушительная, ледяная тишина. Как будто тебя ударили в голову тяжёлым фолиантом «Магических искусств»: сознание пусто, звон в ушах, и ни одной мысли, ни одной слезы. Гермиона винила себя именно за эту тишину. Возможно, она истратила весь свой эмоциональный запас в тот единственный день, когда Гарри впервые очнулся, и её рыдания без остатка растворились в грубой ткани мантии профессора Снейпа. А может, три года в этих стенах приучили её к жестокой экономии чувств, когда любая надежда — это роскошь, за которую приходится платить слишком высокую цену. Так или иначе, сейчас она просто сидит на краю своей кровати, подобрав под себя ноги. Её пальцы бессознательно мнут край простыни, а взгляд, отстранённый и аналитический, прикован к сцене напротив. Доктор Флоренс что-то весело и громко щебечет, измеряя пульс, а профессор Снейп, мрачный и недвижимый, как изваяние, наблюдает за процессом, скрестив руки на груди. А между ними сидит Гарри. Её Гарри. Он медленно, с громким хрустом откусывает кусок яблока, и сок блестит у него на губах. Самый обыденный звук. Самый обыденный жест. И от этой обыденности, ворвавшейся в их сюрреалистичный кошмар, у Гермионы внутри ничего не дрогнуло. Слова не вяжутся, в голове — выжженная пустота. Приём с доктором прошёл под знаком тревоги, что преследовала ее если не приступами, то ровным, назойливым гулом, словно шум в ушах после слишком громкого звука. Дыхание по квадрату. Заземление. Пять вещей, которые она видит, четыре — которые ощущает кожей. Все эти инструменты, вбитые в сознание за три года, помогали не сорваться в истерику на ровном месте. И, к её собственному удивлению, это работало — стресс отступал, оставляя после себя лишь зудящий фон-напоминание. Но сейчас… Сейчас всё было иначе. — Яблоки такие вкусные! — его голос, звонкий и совершенно обыденный, разрезает тишину палаты. Поттер откладывает недоеденный фрукт и поворачивается к Гермионе. И тут же его лицо искажает гримаса недоумения. Он трет кулаками глаза, как маленький ребёнок, и начинает активно щуриться, пытаясь сфокусировать взгляд. — Я плохо тебя вижу, — говорит он, и в его тоне ни страха, ни беспокойства, лишь констатация досадного факта. — Гермиона, это ты? В палате на секунду повисает ошеломлённая тишина. Да. Кажется, все, включая её саму, напрочь забыли о том, что у Гарри отвратительное зрение. Эта простая, бытовая деталь его жизни оказалась стёрта за три года его не-существования. Девушка, сама не зная зачем, переводит глаза на Северуса. Их взгляды встречаются на долю секунды — и в его чёрных глазах она читает то же самое стремительное вычисление, ту же самую мысль: «Чёрт. Очки». Профессор не говорит ни слова. Лишь беззвучно выдыхает, и его рука скользит в карман брюк. Движение отработанное и точное — будто он тысячу раз проделывал это в своей лаборатории, доставая очередной ингредиент. Но вместо склянки его пальцы извлекают сухую, причудливо изогнутую веточку, будто подхваченную с лесной тропинки много лет назад. Он замирает на мгновение, зажав её в ладони, скрыв от посторонних глаз. Гермиона видит, как его губы беззвучно шевелятся, произнося заклинание столь тихо, что оно слилось с шелестом её собственного дыхания. И тогда случается чудо. Веточка в его руке будто вздохнула, сжалась и потекла, как тёплый воск, меняя форму с природной хаотичности на геометрическую строгость. Дерево темнеет, принимает цвет старого рога, стекла вспыхивают и застывают, отполированные до кристальной прозрачности. Менее чем за секунду на его ладонь легли те самые, до боли знакомые складные очки. В такие мгновения Гермиона с острой, почти физической болью вспоминала, насколько магия была волшебной. Не инструментом для войны или учёбы, а самой сутью чуда — тихого, изящного, способного рождать необходимое из ничего. И это воспоминание обжигало её сильнее любого заклинания, потому что за ним следовала знакомая горечь осознания: эта магия была для неё недосягаема. Она была лишь зрителем в том мире, который когда-то считала своим. — Браво! Вот же оно, простое решение! — голос Флоренса звучит слишком громко и слащаво, словно он разговаривает с ребёнком в зоопарке. — Ну что, Поттер, теперь мир встал на своё место? Всё видите чётко? Он с напускной нежностью поправляет дужки очков на переносице Гарри. Тот, получив возможность наконец сфокусировать взгляд, жадно осматривается вокруг, и его лицо озаряет улыбка, которая тут же застывает, когда его зелёные глаза встречаются с угольно-чёрными. — Изменилась ли теперь ваша перспектива настолько, чтобы идентифицировать присутствующих, мистер Поттер? — голос Снейпа ровный, как поверхность гладкого озера, но в нём явственно звучит вызов. Гарри замирает, его взгляд прилипает к лицу профессора. Улыбка медленно сползает с его губ, сменившись сосредоточенным, почти испуганным вниманием. — Паук… — выдыхает он, и это было не обвинение, а узнавание, тихое и неоспоримое. Гермиона непроизвольно хмурится, её взгляд мечется от Гарри к Снейпу. Паук? Что это вообще значит? В её памяти лихорадочно защелкали пустые ячейки, не находя соответствия. Доктор Флоренс, напротив, застывает с заученной, профессиональной улыбкой, но в его глазах вспыхивает азартный, клинический интерес — будто перед ним проявился новый, доселе неизвестный симптом. Единственным, кто не проявил ни капли удивления, был Северус Снейп. Лишь едва заметное напряжение скользит по его скулам. Он не смотрит на остальных, его взгляд прикован к Гарри, и в нём читается не досада, а тяжёлая, беспросветная усталость. — Совершенно безнадёжно, — произносит он тихо, и в этих словах нет злости. Это был приговор. Констатация того, что все их усилия разбивались о прочную стену бреда, в котором он, Снейп, навсегда оставался «пауком». — Безнадёжно? Ох, Северус, не будьте так драматичны! — Флоренс смеется, но в смехе слышится натянутая нота. Он подходит к Гарри, кладет руку ему на лоб, будто проверяя температуру, хотя и знает, что её нет: — Это просто спонтанная ассоциация! Свободное течение мысли, искажённое давлением пробуждающегося сознания. Ничего критичного. Гарри, кажется, уже забыл, о чем шла речь. Он снова пялится на покусанное яблоко, потом переводит взгляд на Гермиону, и в его глазах мелькает что-то похожее на попытку соединить образы. — Ты всё такая же кудрявая, — внезапно говорит он, и это звучит так просто, так по-детски прямо, что у Гермионы перехватывает дыхание. Но Снейп не отвлекается. Он делает шаг вперёд, его тень накрывает кровать Гарри. — Доктор, — его голос звучит низко и чётко. — На мистера Поттера когда-либо был наложен Обливиэйт? Вопрос повисает в воздухе, неожиданный. Флоренс отводит руку от лба Гарри и поворачивается к профессору. Его улыбка становится профессионально-сожалеющей. — На мистера Поттера — нет. Не было клинической необходимости. Его сознание и без того было… дезинтегрировано проклятием. Добавлять ещё один слой магического вмешательства было бы бессмысленным риском. — Он делает паузу, поправляя манжеты своей безупречно белой рубашки. — Под это заклинание попадал только Рон Уизли. И то, в рамках строгого эксперимента. Снейп медленно поднимает тёмную бровь. — Эксперимента? — Нам нужно было понять, на что именно направлена его агрессия. Стирая отдельные слои памяти, мы наблюдали, сохраняется ли паттерн насилия. Оказалось — да. Его ярость коренится глубже воспоминаний. Она… инстинктивна. Северус хмыкает — короткий сухой звук, полный презрения к этому холодному, аналитическому варварству. Его взгляд скользит по лицу Гарри, застывшему в наивном любопытстве, потом возвращается Флоренсу. — И вы считаете это этичным? — Я считаю это необходимым, — парирует доктор, и в его глазах на миг вспыхивает стальной блеск. — Мы находимся на неизведанной территории, профессор. Проклятие Тёмного Лорда не оставило нам учебников. Каждый шаг — это риск. И тут дверь распахивается без предупреждения. В проёме, застыв словно грозовое предзнаменование, стоит Минерва Макгонагалл. Её осанка прямее древка метлы, жёстче гранита, а взгляд из-под очков — ледяной и отточенный, — без колебаний вонзается в Снейпа, будто отсекая его от остального пространства. — Северус, сколько он в сознании? — голос директора рубит тишину — резко, сухо, без приветствий и лишних слов. Каждый слог — приказ. Но прежде чем он успевает разомкнуть губы для ответа, тень за её спиной оживает и переливается в помещение. В палату входит вторая фигура. Высокая, неестественно прямая, опирающаяся на трость из полированного чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде змеиной головы. Её мерный, преднамеренно неторопливый стук по деревянному полу отдаётся в висках Гермионы в унисон с диким скачком её пульса. Люциус Малфой. Всё внутри Гермионы рухнуло в бездонный колодец, а затем взметнулось адреналиновым пожаром. Тупая, безопасная пустота, в которой она только что тонула, взрывается изнутри осколками чистого инстинкта. Её сменяет знакомая, отвратительная волна — тошнотворно-горячая у горла и леденяще-холодная вдоль позвоночника одновременно. Воздух застревает комом в трахее, отказавшись идти в лёгкие. Пальцы судорожно впиваются в край матраса, и под ним скрипят пружины. Он здесь. Он стоит здесь, в двух шагах. Он дышит с ней одним воздухом. — Час, директор. Уже час, — голос Снейпа звучит низко, без колебаний, но в нём чувствуется стальная пружина сжатого раздражения. Он не сводит глаз с Макгонагалл, наблюдая, как она приближается к кровати. Директор легко опускается на край матраса, её строгие складки платья смягчаются. Она протягивает руку, но не прикасается, замирает в сантиметре от его плеча. — Гарри, дорогой, — её голос преображается, становится обволакивающе мягким, пронизанным трещинками неподдельной боли. — Как ты себя чувствуешь? Ты помнишь меня? Но это мерзкое чувство дрожи на кончиках пальцев, под ногтями, в самых корнях зубов не отступает. Гермиона и не подозревала, что физическая близость Малфоя-старшего вызовет такую соматическую бурю. Причина ли в том, что её на клеточном, животном уровне пугает сам факт его прошлого — запах крови и пепла, прилипший к нему навсегда? Или за этой тревогой стоит нечто глубинное, личное, грязное? Липкий, постыдный страх, что холодные глаза Люциуса скользнут по ней, вычислят, разгадают — поймут, что его сын таскается сюда, к ней, к этой грязнокровке, и это не просто визиты из вежливости. И она знает это. Бездействует. Ничего не чувствует, но и не отталкивает. Её медовые глаза, широкие от немого ужаса, скользят по безупречному крою его чёрных брюк без единой складки, по серому пиджаку, сидевшему на нём как вторая кожа. — Ну что, Северус, я смотрю, ты на пороге нового открытия? — голос Люциуса звучит маслянисто-вежливо, с лёгкой, ядовитой игрой в почти-дружелюбие. Он делает небольшой, изящный жест тростью, указывая на Гарри. Снейп едва заметно напрягает плечи: —Странное открытие, учитывая полное отсутствие связной ранней памяти у Поттера. Осколки — не мозаика. Люциус мягко усмехается, не спеша поправляя перчатку на левой руке, будто это действие было важнее всего происходящего: — Терпение, Северус. Великие открытия требуют времени. И соответствующих… инструментов, — его ледяной взгляд, скользит по лицу Снейпа, устремляется к тумбочке, где покоился стеклянный глаз. — Неблагодарная позиция — сомневаться в даре, когда ты лишь прикоснулся к его поверхности. — Я сомневаюсь не в даре, а в его происхождении, — отрезает Снейп, резко поворачиваясь к окну, демонстративно разрывая зрительный контакт. — Три года потребовалось, чтобы «найти» этот артефакт. Странная избирательность у твоих информаторов. Слишком удобная. — Некоторые жемчужины лежат на такой глубине, что лишь самые упорные могут до них добраться, — Люциус делает лёгкий жест, будто отряхивая невидимую пыль с лацкана, пыль этой больницы, этого безумия, этого разговора. — И, должен заметить, сама чаша оказалась куда доступнее, чем благосклонность некоторых… упрямых коллег. Гермиона чувствует себя зажатой в тисках этого обмена ударами, пытаясь цепляться за все сразу: за лёгкую, но отточенную перепалку мужчин, где каждое слово было отравленной иглой, за то, как Флоренс тихо, но напористо отчитывается Минерве, а та, игнорируя его, продолжает нежно, почти дрожащей рукой проводить по спутанным волосам Гарри. — Твоя палочка… — тихий, но чёткий голос Гарри разрезает напряжённый воздух, заставив всех на секунду замереть. Он посмотрел прямо на Люциуса, его зелёные глаза ясные и не по-детски сосредоточенные. — Она шипит. Словно… та большая змея. Из темноты. В палате воцаряется гробовая тишина. Даже дыхание Флоренса замирает. Люциус медленно, очень медленно поворачивает голову к Гарри. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в его бледно-серых глазах что-то мелькает. Он переводит взгляд на Снейпа крепче сжимая трость, и его губы растягиваются в узкую, беззвучную улыбку. — Любопытно, — шипит он обращаясь к Снейпу, одним пальцем проводя по голове металлической змеи. — Артефакт безмолвствует… а мальчишка слышит голоса. Очень… очень любопытно. Северус тут же подходит к столу и его движение резкое, отвлекающее. Длинные пальцы обхватывают камень в виде глаза, неестественно яркого, ядовито-василькового цвета. Гермиона никогда не видела его раньше. Профессор оценивает его аналитическим взглядом хищника, задумчиво хмыкает и сразу убирает артефакт во внутренний карман брюк. — Что такое, Северус? — голос Макгонагалл звучит резко и настороженно. Она отрывает руку от головы Гарри. — Что-то не так с артефактом? — Он молчит. Нарочито. Ничего необычного, — отвечает Снейп, не глядя на неё. Его взгляд скользит мимо Люциуса с его застывшей усмешкой, падает на Гермиону. И останавливается. Он видит всё: побелевшие костяшки пальцев, впившихся в матрас; мелкую, почти невидимую дрожь в мышцах плеча; слишком широкие зрачки в медовых глазах, застывшие на трости Малфоя. Он видит тихую, контролируемую панику, ту самую, которая предшествует срыву. — Люциус прав. Это… интересно, — произносит он наконец, и его голос приобретает новый, ледяной и отчётливый оттенок — оттенок приказа. Он смотрит прямо на Гермиону. — Мисс Грейнджер. Она вздрагивает, словно её ударили током, и её взгляд с трудом отрывается от Люциуса. — Вам давно пора принять третью каплю настойки алихоцеи. Послеполуденная доза, — заявляет он бесстрастно, — Пропускать её не рекомендуется. Эффект может быть непредсказуем. Сейчас самое время. Гермиона теряется на секунду. Расписание… Она знала своё расписание. Послеполуденная доза была через… через час. Профессор ошибся. Или… Он даёт ей выход. Чистый, ясный, медицински обоснованный предлог. — Я… — её голос звучит сипло, она сглатывает. — Да, профессор. Сейчас. — Не «сейчас», а немедленно, — поправляет он, и в его интонации не было места для споров. — Ваше состояние требует дисциплины. Иди и прими. Ждать, пока тревога проявится в полной мере, — глупость. Это был шифр и она его поняла. «Уходи. Пока можешь. Пока он здесь.» Она кивает, слишком резко, и поднимается с кровати. Её ноги ватные, но шаг — твёрдый. Она не смотрит больше на Люциуса, чувствуя его холодный, оценивающий взгляд на своей спине, будто лезвие, скользящее между лопаток. Она проходит мимо Снейпа, и на миг их взгляды пересекаются. В его чёрных глазах не было ни капли тепла, только строгий, безмолвный расчет: «Иди. Я отведу удар». — Я скоро вернусь, — бормочет она в сторону кровати Гарри, не в силах посмотреть на него, и выскальзывает в коридор, захлопнув за собой дверь. Воздух в коридоре кажется ей леденящим, почти обжигающим лёгкие, и от этого — невероятно сладким. Она прислоняется к холодной штукатурке стены, лбом к гладкой поверхности, закрывает глаза и выдыхает — дрожащий, сдавленный звук, больше похожий на стон. И только тогда, в безопасности этого пустого пространства, она позволяет себе почувствовать, как волна неконтролируемой, животной дрожи наконец накрывает её с головой, сотрясая всё тело мелкой, унизительной вибрацией. — Гермиона? Этот голос ощущается как спасительный круг, брошенный ей самой судьбой. Джордж возникает рядом. Тёплая, крепкая рука обхватывает её локоть, подхватив и удержав ровно в тот миг, когда колени начали подкашиваться. Он не задает лишних вопросов, не требует объяснений. Просто направляет, ведет её — через знакомые коридоры, мимо удивлённых взглядов, к спасительному прямоугольнику двери в сад. Воздух снаружи пахнет дождём, влажной землёй и свободой, которой здесь, внутри, не существовало. Он усаживает её на прохладную скамью, встает рядом, и его присутствие было тихим, ненавязчивым, но абсолютно плотным — живой щит между ней и миром. — Дыши, Герми. Четыре на вдох. Помнишь? Четыре на задержку.— Его голос ведет её сквозь хаос в груди, как по верёвочному мосту над пропастью. Когда её дыхание выравнивается, перестав рваться короткими, болезненными вдохами, в тишине сада звучит его негромкое, отстранённое наблюдение: — Так Люциус сегодня тут… Значит, Драко можно не ждать.— Он задумчиво проводит рукой по короткостриженным вискам и тут же опускает взгляд, сосредоточенно изучая что-то у своих ботинок. — Да, — голос Гермионы всё ещё сиплый, но уже твёрже. — Сегодня все заняты Гарри и его… приходом в сознание. Если это можно так назвать. — Но ведь тебя что-то ещё гложет, — говорит он тихо, но безошибочно точно, поднимая с земли маленького, полупрозрачного слизняка. Существо извивается на его ладони, оставляя серебристый след, от которого в воздухе повеяло запахом сырой, прохладной земли. — Помимо той толпы в палате. — Ох, Мерлин, Джордж, — брезгливо морщится Гермиона, инстинктивно отодвигаясь. — Положи его на землю. Немедленно. Но Уизли лишь усмехается — коротко, с едва уловимой старой, знакомой озорной искоркой в потухших глазах. Он переводит взгляд с беспомощного моллюска на вмиг возмутившуюся девушку, и в его позе появляется прежняя, бравадная непреклонность, казалось, навсегда утраченная. — Или ты рассказываешь, что на самом деле творится за твоими отмашками, — заявляет он спокойно, подбрасывая слизняка на ладони, будто взвешивая аргумент, — или я сейчас же, без предупреждения, кидаю его тебе прямо на это красивое платье. Выбор за тобой, Грейнджер. Она фыркает — коротко, почти невольно. Рассказать. А что именно стоит рассказать? Стоит ли вытаскивать на свет, как червяков из-под камня, свои страхи насчёт Драко? Или похоронить их поглубже в этом самом саду, так же, как когда-то тут была похоронена надежда на лучшее? Может, однажды она сможет перешагнуть через эту могилу. Они с Драко смогут перешагнуть, забыть и жить дальше. Словно ничего никогда не было. Словно это подобие дружбы, это хрупкое перемирие было лишь спасательной шлюпкой для неё, чтобы не утонуть в безумии, и удобным способом для Драко — отплатить монетой показной заботы за те годы настоящих унижений в школе. Она качает головой, пытаясь рассеять эти мысли, и тут же встречается с упрямым, вопросительным взглядом Джорджа. — Ну? — требует парень, подбрасывая слизняка ещё раз, демонстративно. Угроза висит в воздухе, липкая и реальная, как след на его ладони. Она резко выдыхает с надрывом, будто пытаясь выдохнуть всю тяжесть дня. — Не знаю. День сегодня такой… странный. Вывернутый наизнанку. — Она медленно вытягивает руку, и лёгкий, влажный ветерок обвивает её пальцы, лаская кожу прохладным прикосновением. Её взгляд теряется в свинцово-сером небе, затянутом сплошными, низкими тучами. — Гарри пришёл в себя. А меня… словно выключило в самом главном моменте. Я смотрю на него, логически понимаю, что должна сейчас испытывать целую бурю, облегчение, радость, хоть что-то… а внутри — тишина. Глухая, пустая тишина. — Заканчивает она с досадой, с силой поджав губы, будто пытаясь закусить это внутреннее онемение. Уизли задумывается, его пальцы перестают играть со слизняком. Через секунду он отвечает тихо, без обычной своей иронии: — Тебе разве не рассказывал Флоренс про эмоциональное онемение? Гермиона хмурится, в памяти как в открытой книге зашуршали страницы со всеми уроками доктора, но Джордж уже начинает объяснять, гладя слизняка большим пальцем по спине, будто утешая его: — Тогда, когда он впервые очнулся, тебя это так сильно, так по-настоящему потрясло. Ты бы видела себя со стороны. Возможно, ты просто потратила на тот взрыв все эмоциональные силы, которые у тебя были накоплены за эти три года. А сейчас… ты онемела. Словно запасы опустели до дна. — Он осматривает её внимательно, изучающе. — Это не навсегда. Запасы пополняются. Медленно, по капле. И ты снова сможешь чувствовать. Это нормально. Это просто защита. Тело и разум не могут вечно быть на взводе. Иногда они просто… отключают свет, чтобы не сгореть. Она кивает. Он прав. Если включить холодный, безжалостный свет логики, всё можно аккуратно разложить по полочкам, объяснить, обесцветить. Сделать легче. Но знания не лечат пустоту, они лишь констатируют её причину. Но Джордж не унимается. Он приседает на корточки прямо перед ней, его поза была неудобной, намеренно неформальной, стирающей дистанцию. Ветер шелестит его рыжие, вечно непослушные локоны, но сам он неподвижен, как охотник на привале. Его взгляд — пристальный, изучающий — буравит её, словно он ждет, что под этим слоем логики вскроется настоящая, живая, необъяснимая рана. — Северус? — кидает он коротко, будто пытаясь найти ключ. — Макгонагалл? Гарри? Она лишь пожимает плечами, взгляд её скользит куда-то мимо. — Люциус? Драко? На последних двух именах её лицо непроизвольно, против воли, напрягается. Мышцы щёк стягиваются, губы сжимаются в тонкую, белую ниточку. Джордж замечает это. Замечает мгновенно. Он вздыхает — не с раздражением, а с понимающей, почти усталой теплотой. Поднимает руку со слизняком, будто демонстрируя козырь. —Я никуда не спешу. Как и этот прелестный красавец в моей руке. — Слизняк лениво шевелит рожками. — Мы с ним с удовольствием подождём. Пока ты не решишь поделиться тем, что заставляет твоё сердце колотиться так, будто ты только что убежала от призрака. Знаешь же, что носить это в себе — тебе не полезно? — говорит Уизли сузив глаза, следя за каждой микрореакцией, за каждым изменением в её дыхании. Гермиона и так живёт в этой вечной, тлеющей тревоге, в постоянной готовности к тому, что пол под ногами вот-вот рухнет. Так какого чёрта так невыносимо тяжело вытащить это наружу, признаться в своих переживаниях человеку, который застрял в той же самой клетке, пусть и с другими прутьями? Это глупо. Абсолютно, иррационально глупо. Но дело не в глупости. Дело в этом вязком, липком комке у самого основания языка, от которого слова, даже простые, обычные слова, описывающие этот страх, не выстраиваются в предложения, а рассыпаются в прах. «Давай, Гермиона. Ты сможешь. Это всего лишь слова» — мысленно подбадривает она себя, и чёрт возьми, будь на её месте Драко, он бы уже выпустил клубы едкого дыма в лицо всем своим демонам, но эту привычку — эту показную браваду, это курение от нервов — она никогда не разделяла. — Не знаю… — выдыхает она наконец, и голос её звучит сдавленно, будто её действительно душат. — Я чувствую себя странно. Словно… я пользуюсь Малфоем. Словно я позволяю ему приходить, принимать его… эту заботу, зная, что… — она заминается её пальцы сцепляются в тугой узел на коленях, — что я не могу дать ему ничего взамен. Ничего настоящего. Словно я предаю саму себя, свои принципы… и заодно мучаю его. Держу на поводке надежды, которая… которой нет. Джордж не говорит ни слова. Он просто вопросительно, очень медленно, вскидывает рыжую бровь, заставляя тишину между ними растягиваться и давить. — У меня нет чувств к нему, совсем, это не взаимно. Только дружеские. — Она выпаливает это быстро, глядя куда-то поверх его плеча, на раскачивающуюся от ветра ветку сирени. — Я чувствую себя… грязно. И не от него. От себя. Потому что я использую его внимание как костыль, я смогла смотреть на него без того, чтобы вспоминать каждое «грязнокровка», каждый взгляд свысока, этого больше попросту нет. И думая о своем эгоизме, я… боюсь, что он перестанет приходить. Она замолкает, прислушиваясь к далёкому карканью вороны, звуку, такому обычному и такому несовместимому с её внутренней бурей. — А ещё… Люциус. — Имя срывается с её губ шёпотом, полным такого первобытного страха, что Джордж невольно выпрямляется. — Я боюсь его не как бывшего Пожирателя. Я боюсь, что он посмотрит на меня — и всё поймёт. Что он применит легилименцию прямо здесь, в больнице, и вытащит на свет всё: мой страх, моё замешательство, эти… эти грязные мысли о его сыне. И узнает, что Драко… что он тратит на меня время. И тогда… — её голос срывается, становится тонким. — Тогда он положит этому конец. И накажет нас обоих. И самое мерзкое, что часть меня… хочет, чтобы это случилось. Чтобы кто-то силой прекратил этот невыносимый фарс. Капля дождя падает ей на щеку, холодная и тяжёлая, как слеза. За ней — вторая. Начался лёгкий дождь, зашипевший на листьях. — Это дошло даже до Снейпа, — шепчет она, обхватив плечи руками. — Он спрашивал… о характере наших отношений. Даже он заметил. Всё так прозрачно. Всё так… жалко. Джордж медленно, очень медленно опускает слизняка на влажную землю. Существо неспешно ползет прочь, оставляя за собой блестящий след, растворяющийся в каплях дождя. Он вытирает ладонь о брюки и снова смотрит на неё, и в его глазах нет ни осуждения, ни насмешки. Только усталая, выстраданная ясность. — Его чувства — не твоя ответственность, Герми, — говорит он тихо, но твёрдо, перекрывая шум дождя, что ударяется, превращаясь в темные пятна на его рубашке. — Ты не даёшь ему поводов верить, что это взаимно. Ты не кидаешься ему на шею, не смотришь влюблённо, не шепчешь глупости под луной. Ты просто… существуешь рядом. А он выбирает приходить. — Джордж проводит рукой по лицу, смахивая капли воды. — И давай без иллюзий. Каждый тут преследует свои эгоистичные цели. Ты — отдушину и связь с миром. Он… — Джордж на секунду мешкает, подбирая слова. — Им движет не только то, что он к тебе чувствует. Там половина — вина, которую он всё никак не может проглотить и выдохнуть. Чувство долга. Попытка что-то исправить в истории, которую уже не переписать. Ты для него не просто девушка. Ты — живой символ всего, что было сломано, и всего, за что он должен ответить. И это, — Джордж вздыхает, капли капают с его волос, — гораздо тяжелее и сложнее, чем просто влюблённость. Так что перестань вешать на себя ещё и груз его искупления. Ты несёшь достаточно своего. Он замолкает, давая ей вдохнуть эти слова, позволить им просочиться сквозь стену страха, как дождь, что сейчас просачивался сквозь ткань ее одежды. — А что до Люциуса… — голос Джорджа становится тише, почти сливаясь с шёпотом дождя. — Если он и правда что-то заподозрит… то первым, кого он спросит, будет не ты. И вряд ли он применит легилименцию. У Малфоев другие методы. Так что твой страх, хоть и понятен, направлен не туда. Они смотрят друг на друга замолчав. — Чего это вы тут под дождём сидите! Прямо как заблудшие котята! Громкий, полный сердечной тревоги голос рассекает наступившую между ними тяжёлую тишину и сам шёпот дождя. Они оба резко вздрагивают и оборачиваются. Позади, под большим полосатым зонтом, стоит тётушка Сара. Она смотрит на них возмущённо, но в её светлых, чистых глазах сквозит такая неподдельная, почти материнская забота, что это мгновенно возвращает их из мира призраков и вины в суровую реальность мокрых носков и возможной простуды. — Джордж Уизли, ты же в одной рубашке! А ты, милая, в этом лёгком платьице! Да вы же промокли, прости Мерлин, с ног до головы! — Она семенит к ним, шлёпая рабочими балетками по лужицам, и накрывает Гермиону зонтом, будто наседка крылом. Слова Джорджа ещё отдаются в её сознании тихим, спокойным эхом: «Не твоя ответственность… Гораздо тяжелее и сложнее, чем просто влюблённость… Страх направлен не туда…» И что-то в них — эта суровая, неприукрашенная правда, эти неоспоримые факты — на секунду касаются её разгорячённого паникой ума прохладой, словно тот же дождь на щеках. Не исчезло, нет. Но отступило на шаг, давая передохнуть. Не она одна застряла в этой паутине. И ноша — не только её. — Да ну вас, детей неразумных, — причитает тётушка Сара, оглядевшись и достав палочку из недр своей униформы, она призывает несколько больших, пушистых, пахнущих свежей стиркой полотенец. Она оборачивает одним плечи Гермионы, энергично, но нежно растирая ей руки, как оттирала бы замёрзшего щенка. — Все промокли насквозь! Сейчас же марш внутрь! Затем она поворачивается к Джорджу и, недолго думая, накидывает второе полотенце ему на голову, принявшись тереть его рыжие, уже слипшиеся от влаги волосы так, что он мычит в протесте, но не сопротивляется. — И не ворчи! Всех вас знаю, как облупленных! Сначала рискуете здоровьем, а потом на моих руках с температурой лежите! И кто за вами убирать будет, а? Её ворчание было не колким, а обволакивающим, как этот же дождь — назойливым, но жизнеутверждающим. Она провожает их под своим зонтом-крепостью обратно к зданию, продолжая поток заботливых упрёков. Они зашли внутрь, остановившись у высокой стойки медсестёр. За ней, погружённая в медицинские журналы, сидела Шелли. — Ты что, погоду на улице не видела? Как ты могла их так отпустить-то? — налетает на неё Сара, скидывая свои балетки с характерным шлёпаньем. Медсестра медленно, как будто через силу, поднимает взгляд. Её янтарные, круглые глаза встречаются с Сариными, а чёрные, короткие кудри качаются вместе с поворотом головы. Она едва заметно вздёргивает одну тонкую бровь. — Они не дети малые, Сара. Совершеннолетние и в своём уме, насколько это здесь применимо, — её голос звучит ровно, с лёгкой, профессиональной усталостью. — Сами знали, куда шли. Окна во всю стену. Тучи были видны за час до ливня. — Не дети малые, а вымокли до нитки! — парирует Сара, тыча пальцем в сторону промокшей пары. Шелли лениво, оценивающе скользит взглядом по Гермионе и Джорджу с ног до головы. Её губы сжимаются в тонкую ниточку, а глаза совершают короткое, едва уловимое движение к потолку, мгновенно скрытое опущенными ресницами. — В следующий раз, возможно, будут думать головой, прежде чем… — В следующий раз ты не выпустишь их в такую погоду без моего ведома! — строго, не оставляя пространства для возражений, перебивает её Сара. — Займись ими. Обогрей, чаем напои. Мне нужно срочно обратно в наше крыло. Сьюзен с девочками одна не справится, Поттер в сознании, и у него пол палаты гостей. — Женщина стучит наспех надетыми невысокими каблуками по кафелю, её фигура излучает сосредоточенную, кипучую энергию. — Слишком много дел, а я ношусь по всей больнице за вами, как за несмышлёными птенцами! И, бросив на Шелли последний, говорящий взгляд, а на Гермиону с Джорджем — смягчённый, но всё же укоризненный, Сара развернулась и засеменила прочь, растворяясь в дальнем конце коридора. Гермиона переминается с ноги на ногу, её промокшие туфли противно хлюпают. Она чувствует горячую волну неловкости, подкатившую к горлу. Из-за них досталось Шелли, и из-за них же Сара оторвалась от Гарри в такой момент. Эта цепочка мелких провинностей казалась сейчас почти неподъёмной. Она опускает взгляд, глядя на узор паркета, чувствуя себя не героиней войны, а виноватой школьницей, задержанной после уроков. Шелли раздражённо вздыхает. Она поднимается из-за стола, и её стул скрипит. Её янтарный взгляд скользит к небольшой, неприметной двери позади стойки вдали коридора — кабинет персонала. Потом она смотрит на них, и в этом взгляде не было приглашения. Был безошибочный, профессиональный намёк: «Двигайтесь. Быстро.» Гермиона встречается взглядом с Джорджем. Он едва заметно закатывает глаза, но тут же кивает, его лицо принимает выражение покорной, немного виноватой усталости. Они оба понимают язык этих намёков. Сопротивляться бесполезно. Они идут за ней по короткому коридору, их мокрые следы остаются на блестящем линолеуме темными кляксами. Шелли без стука толкает дверь и заглядывает внутрь, не переступая порог. — Андерсон, Эндрю, — её голос звучит ровно, но не оставляет места для вопросов. — Выйдите, пожалуйста. На пять минут. Из кабинета, пахнущего кофе и антисептиком, выходят двое. Два санитара в белых, слегка мятых халатах. Первый — Андерсон. Мужчина лет тридцати пяти, крепко сбитый, с широкими плечами. У него короткостриженные русые волосы, голубые глаза цвета зимнего неба и лёгкая, трёхдневная щетина на квадратной челюсти. Он кивает Шелли коротким, деловым кивком и проходит мимо, его взгляд скользит по промокшим пациентам с профессиональным, безоценочным спокойствием. Второй — Эндрю. Моложе, лет двадцати четырёх. Гермиона узнаёт его. Мельком видела в толпе старшеклассников Хогвартса, когда сама была на первом курсе. Вроде бы из Пуффендуя. У него мягкие, добрые черты лица, веснушки на переносице и карие, почти чёрные, открытые глаза, в которых даже сейчас читается неистребимая готовность помочь. Он улыбается им — лёгкой, смущённой, но искренней улыбкой — и тихо говорит, проходя: — Ничего, обсохнете. Главное — не простудиться. Их шаги затихают в коридоре. Шелли отступает, пропуская Гермиону и Джорджа внутрь, и закрывает дверь за их спинами. Шелли несколько секунд молча стоит на пороге, её взгляд скользит по небольшому, утилитарному помещению: около десятка аккуратных шкафчиков со светлыми, лакированными дверцами, неброская кухонная зона с чайником и микроволновкой, и простой стол на четыре человека, заваленный папками и кружками. В воздухе витает запах заварного кофе. Затем её внимание фокусируется на Гермионе. Пристально, оценивающе. — Прости нас… — выдыхает Грейнджер, и её тихий голос полон неловкости и усталого стыда. Шелли хмыкает — коротко, резко. — Ничего, — говорит она, и её голос теряет профессиональную гладкость, становясь чуть более человечным, чуть более усталым. — Я видела, как тебя трясло, когда Джордж вёл тебя под руку. Со стороны — будто от холода. Но я-то знаю. Она ловким движением достаёт из кармана халата свою палочку — не длинную и изящную, как у волшебников, а короткую, практичную, рабочую. Без лишних слов она взмахивает ею, произнося заклинание тихо и чётко. Вокруг Гермионы вспыхивает мягкое, сухое тепло, будто её окутали нагретым полотенцем. Одежда на ней шевелится, легкая рябь пробегает по ткани, и через мгновение сырая тяжесть и противный холод исчезают. Материал становится слегка тёплым, почти живым, и снова мягко облегает тело. Даже волосы перестают липнуть к шее, рассыпаясь привычными пушистыми локонами. — Тебе, как я вижу, не помешал свежий воздух, — констатирует Шелли, убирая палочку. В её тоне нет осуждения. Есть констатация факта, смешанная с лёгкой, профессиональной иронией. — Хоть трястись перестала. И уже не такая бледная. Она тем же отработанным движением проводит манипуляцию с Джорджем. Тёплое, сухое дуновение обволакивает и его, заставив влажную ткань рубашки отлипнуть от кожи и принять привычную форму. Когда последний сухой, снова пушистый рыжий локон падает ему на лоб, Шелли удивлённо щёлкает языком, глядя на свою палочку, будто впервые оценивая её практическую пользу, и довольно убирает её в карман. Удовлетворение было не от магии самой по себе, а от сообразительности и сэкономленного времени, которое не пришлось тратить на магловские фены и сушку. — Готово. Вы можете идти. Они выходят в коридор, и медсестра разворачивается, чтобы вернуться к своей стойке, журналам и тишине. — Как сегодня себя чувствует Рон? Вопрос Гермионы резко прорубает тишину и повисает в воздухе. Джордж со спокойным, почти отстранённым видом переводит взгляд с девушки на спину медсестры. Та застыв на полпути, плавно оборачивается. Её лицо бесстрастное, но в янтарных глазах мелькает тень — не раздражения, а усталого понимания. — Спит после укола, — её голос звучит тихо, ровно, без единой лишней эмоции, как зачитывание строки из температурного листа. — Всё стабильно, Грейнджер. Девушка сглатывает. Слова были правильными, нужными. «Спит. Стабильно.» Но они не наполняли, а оставляли пустоту. Её пальцы непроизвольно сжимаются, подавив порыв рвануть в левое крыло, начать умолять, торговаться, убалтывать санитаров — хотя бы на одну секундочку, на единственный взгляд — позволить опустить маленькое смотровое окошко в его дверь. Чтобы своими глазами, лично, убедиться. Увидеть, что он цел. Что он там, за этой дверью, хоть и в смирительной рубашке, окружённый мягкими, душащими белыми стенами, на фоне которых его рыжие волосы были бы одиноким, ржавым пятном боли… но цел. Жив. Дышит. Но она не двигается с места. Только кивает, слишком резко, и отворачивается, чувствуя, как знакомая, едкая горечь подкатывает к горлу. Иногда знать — было хуже, чем не знать. А верить на слово — единственное, что ей оставалось. Шелли, удерживая на ней свой непроницаемый взгляд ещё секунду, разворачивается и уходит, её шаги затихают в такт с ровным, натужным биением сердца Гермионы. — Пойдём обратно? — спрашивает Джордж, засовывая руки глубоко в карманы и окидывая коридор быстрым, печальным взглядом. Гермиона кивает, и они двигаются в сторону правого крыла, их шаги отдаются в пустом коридоре глухим, ритмичным эхом. В голове девушки проносятся мысли, бесжалостный анализ сегодняшнего дня. Это похоже на киноленту, что лихорадочно разматывается у неё в висках, кадры мелькают, спутываются, она пытается переварить, разложить по полкам всё, что случилось за эти несколько часов. Тётушка Сара, ругающая их с Джорджем под дождём в саду… Воспоминание скользит в сознании мягко и обманчиво, напоминая ощущение первой, холодной капли на щеке… а затем голос Уизли, тихий и твёрдый, который подхватил и удержал её разгорячённую, сбитую с толку душу на самом краю. Картинки меняются в такт шагам, тишина нарушается только их глухими стуками по паркету. А потом — леденящий сдвиг. Люциус Малфой. Северус. Её мозг воспалённо пульсирует, словно она упустила что-то важное, что-то ключевое, когда была поглощена животным страхом от присутствия Люциуса рядом. Этот страх был слишком громким, слишком всепоглощающим, и он заглушил детали. Думай, Гермиона, думай. Что-то, что, будь ты в нормальном состоянии, не оставила бы без внимания. Что-то, что не складывается. » — И, должен заметить, сама чаша оказалась куда доступнее, чем благосклонность некоторых… упрямых коллег.» Голос Люциуса прорезает хаос воспоминаний — маслянистый, насмешливый, полный скрытых смыслов. Она заставляет себя остановиться, замедлить внутреннюю плёнку. Концентрируется. Отбрасывает страх. Ищет визуальную зацепку. И она вспоминает. Синий. Не просто синий. Глубокий, ядовито-васильковый, неестественно яркий даже в тусклом свете палаты. Огранённый камень. В форме… глаза. Лежащий на тумбочке. Инертный. Безмолвный. Но Снейп взял его. Спрятал. А Люциус… Люциус смотрел на него. Не с любопытством. С удовлетворением. И тогда в её сознании возникает новая, леденящая мысль. Чаша?.. Какая ещё чаша? Он сказал «чаша». Не «артефакт», не «реликвия». Конкретно — «чаша». И он сравнил её доступность… с благосклонностью коллег. С благосклонностью Снейпа? Она резко останавливается, её рука инстинктивно хватает Джорджа за рукав. — Джордж, — её голос звучит тихо, но с новой, острой напряжённостью. — Ты слышал, что говорил Люциус. Про… чашу. Что это могла быть за чаша? Джордж вскидывает рыжую бровь и коротко хмыкает, в его голосе сквозит лёгкая, усталая досада. — Герми, меня не было в палате, чтобы слышать разговор. О чём ты? Точно. Он не находился рядом. Он не видел этого взгляда Люциуса, не слышал той самой интонации. Она была одна со своей догадкой. Грейнджер отчаянно кидает взгляд в сторону, пытаясь собрать мысли в кучу, но позади них, из глубины левого крыла, раздаётся громкий, пронзительный визг. Он разрезает тишину коридора, как ножом, и эхом отзывается в её висках. Она сжимается, внутренне отшатнувшись. Не хочет думать, кому он принадлежит. Не сейчас. В этом месте всегда хватало звуков. Гермиона, вынужденно гуляя по разрешённым маршрутам больницы, не раз натыкалась на самый разгар событий. Однажды… это была молодая девушка, чьё бледное, почти детское лицо было испачкано собственной тёмной, уже подсыхающей кровью. Она кричала — сплошной, животный вопль, вырывающийся из самых глубин. Она билась, выгибалась в руках у двоих санитаров, которые с каменными лицами пытались зафиксировать её для укола. Её руки были напряжены до синевы, вены вздулись, а глаза — широко раскрыты, но пустые, стеклянные, словно не видящие ничего вокруг. Она рычала, отчаянно дёргалась и сплёвывала сгустки крови в сторону санитаров, но лишь сильнее пачкала себя, свою больничную рубашку, превращая её в ужасающий холст. Тогда Гермиона оцепенела от ужаса, её ноги приросли к месту. Особенно когда её взгляд скользнул вниз и заметил у ног девушки два маленьких, белых, окровавленных предмета… зуба. А потом та девушка повернула голову. Её пустой, невидящий взгляд упал прямо на Гермиону. И она улыбнулась. Широко, неестественно, обнажая кровоточащие, опухшие десны и зияющие, тёмные щели на месте передних зубов. Этот образ врезался в память навсегда, как клеймо. И сейчас этот визг из левого крыла принёс с собой тот самый запах — крови, антисептика и чистого, неконтролируемого страха. Она резко выдыхает, отгоняя призрак. Не сейчас. Нельзя позволить этому парализовать её. — Ничего, — шепчет она, заставляя голос звучать ровнее. — Просто… пойдём быстрее. Мне нужно… подумать. В тишине. Джордж понимающе кивает, его взгляд скользит по её лицу, отмечая напряжённость в уголках рта и тень в глазах. Он не спрашивает больше. Они ускоряют шаг, почти сбиваются на быструю, беглую рысь, чтобы скорее оказаться в относительной безопасности их крыла. Единственное, о чём хочет думать её изголодавшийся по знаниям, по структуре, по загадкам мозг — это об экспериментах Северуса. О том, что именно, какой компонент, какое сочетание вырвало Гарри из пустоты. И о призрачной, мучительной надежде, которая шевелится на дне. Артефакты. Это явно были артефакты. Но в её памяти, в обычных учебниках по истории магии, в трактатах о тёмных искусствах — ничего. Ни о глазе такой отчётливой формы, ни о какой-то «чаше» в контексте исцеления. Какая чаша? Зачем она? Как именно работает? Просто лежит и… излучает магию? Или её нужно активировать? И чем? Визг позади них стихает, растворяясь в гуле вентиляции и далёких шагах. Но в сознании, словно назло, снова всплывает кадр: окровавленная слюна, стекающая по бледному, подростковому подбородку. Гермиона сглатывает, ощущая во рту привкус меди, и резко встряхивает головой, будто физически отгоняя наваждение. — Я должна буду спросить Драко об этом, — шепчет она больше для себя, но в тишине коридора слова прозвучали отчётливо. Джордж, не замедляя шага, кидает на неё быстрый взгляд: — И как тебе это поможет? — спрашивает он ровно, без оживления. — Мне просто интересно. Может, я могла бы быть… полезной? — в её голосе звучит несвойственная ей, почти робкая надежда. Надежда не на излечение, а на участие. На то, чтобы её ум, её знания снова что-то значили. Джордж хмыкает — коротко, сухо. А потом наигранно ухмыляется, оскалив зубы в жесткой, безрадостной гримасе. — Снейп к вам три года не подходил ближе, чем на пять метров. А тут ты решила, что он позволит тебе помогать, учитывая… — он нарочито медленно оглядывает её с ног до головы, его взгляд задерживается на её простом больничном платье, на босых ногах в лёгких туфлях, —… твоё положение? Его слова ударяют, как пощёчина. Не злые. Правдивые. Челюсть Гермионы сжимается так, что ноют зубы, а в груди клокочет знакомое, сдавленное огорчение, смешанное с жгучим стыдом. Он был прав. Она была не учёной, не волшебницей, а пациенткой. Объектом наблюдения, а не партнёром по исследованиям. И никакие знания, никакие догадки не могли этого изменить. Эта мысль была горчее, чем страх перед Люциусом. Потому что она отнимала у неё последнее, что оставалось от неё самой. Войдя через отдельную дверь в их крыло, Гермиона замирает на пороге. Её глаза застывают, расширяются, глядя вглубь холла. Джордж, шагнувший следом, бросает быстрый, оценивающий взгляд к посту медсестры — и его рука мгновенно, но сильно отдергивает её за край платья, уводя в сторону, прочь от прямого взгляда. Он направляет её и почти толкает вперёд, к глубокому дивану в общей зоне, заставленному растениями. Гермиона механически опускается на сиденье. Она не понимает, что чувствует сейчас сильнее: привычную, тошнотворную тревогу, сжимающую горло, или острое, почти болезненное любопытство, заставляющее сердце биться чаще. Её глаза, будто против её воли, аккуратно скользят по группе мужчин у стойки. Слух напрягается до боли, пытаясь выловить обрывки разговора сквозь тихую, ненавязчивую мелодию из магнитофона и спокойный, бормочущий диалог Кейти с миссис Плам у окна, обсуждающих узор на листе монстеры. Джордж, притворяясь, что разглядывает свои ногти, краем глаза явно следит за ней, отмечая напряжённую линию её спины, неподвижность плеч. Но Гермиона не замечает этого. Весь её фокус прикован туда. У стола, освещённые холодным светом лампы, стояли трое. Северус Снейп — неподвижный, тёмный силуэт, скрестивший руки на груди, его профиль обращён к Люциусу. Люциус Малфой — выпрямленный, опирающийся на трость, его голова была слегка наклонена, будто в вежливом, но отстранённом внимании. А у самого стола, возвышаясь над кучей разбросанных бумаг и сидящей, что-то быстро записывающей Сарой, стоял доктор Флоренс. Он мягко, ритмично постукивал пальцами по тёмно-синему, кожаному блокноту, и эта негромкая дробь казалась единственным звуком, долетавшим до неё. Обрывки фраз не долетали. Было лишь визуальное напряжение в воздухе между ними, некий невидимый ток, идущий от холодной непроницаемости Снейпа к Люциусу, стоявшему в самоуверенной, почти ленивой позе, с Флоренсом в роли как бы арбитра, но с блокнотом в руках. О чём они могут говорить? О Гарри? Об артефакте? О… нас? — мысли проносятся вихрем, но не находят выхода. Она просто сидит и смотрит, чувствуя себя невидимой, но уязвимой наблюдательницей. Напряжение в воздухе ощущается осязаемым, как статический заряд перед ударом молнии. Гермиона улавливает малейшее движение. Усталые, серо-ледяные глаза Люциуса — которые до этого казались рассеянно скользящими по столешнице, по стопкам бумаг, по рисунку на дереве — внезапно останавливаются. Всё его тело замирает на долю секунды, а затем челюсть сжимается так резко и сильно, что даже на расстоянии Гермиона видит, как вспучилась жилка у его виска. Его вспыхнувший взгляд вонзается в один-единственный, потрёпанный, кремового цвета журнал, лежащий поверх других. По спине Гермионы проносится ледяной, липкий холодок. Что? Что он увидел? Мозг, всё ещё отчаянно пытающийся анализировать, а не паниковать, лихорадочно сканировал образ. Журнал. Толстая обложка. Знакомая форма. Её собственные пальцы перелистывали его страницы десятки раз, когда она искала записи о своих приёмах… Это был «Журнал посещений отделения». В него вносили всех, кто переступал порог их крыла. На первых страницах — последние два-три дня. Ужас, медленный, тягучий и всесокрушающий, накрывает её с головой. Список посетителей. За последние два дня. Её собственное имя. Имя Джорджа. Имя Драко. Всё внутри оборвалось и рухнуло в бездонную, немую пустоту. Во рту пересыхает мгновенно, язык становится неповоротливым, мёртвым комком. А в ушах заглушив все остальные звуки, стучит её собственное сердце — влажный, тяжёлый, глухой стук, будто оно бьется прямо в барабанных перепонках. Он знает. Взгляд Северуса, до этого прикованный к Люциусу, скользит в её сторону. Он ловит её застывшее, побелевшее лицо, широко открытые глаза. А затем, практически синхронно с ней, его собственный острый, аналитический взгляд мечется к столу, к тому самому журналу, мгновенно вычислив причину. Что-то меняется в его позе. Он не дёрнулся, не выдал себя. Но, отстранённо что-то отвечая Флоренсу на его тихий вопрос, он медленно переводит взгляд обратно на Люциуса. И по едва заметному, но ставшему вдруг жёстким напряжению в его плечах, по невидимой струне, натянувшейся вдоль всей его фигуры, Гермиона понимает: профессор напряжён не меньше, чем она. Он тоже видит угрозу. Люциус медленно, очень медленно поднимает глаза от журнала. Его взгляд, полный холодной, бездонной ярости, которая ещё не нашла выхода, пронзает пространство и падает прямо на Гермиону. Он вскидывает одну, идеально очерченную бровь. В этом жесте нет вопроса. Есть немое, убийственное обвинение. Ты. И в этот миг, когда мир сузился до этого испепеляющего взгляда, тёплая, крепкая рука обхватывает её за плечо. Джордж притягивает её к себе в неожиданном, почти романтическом жесте, его губы оказываются в сантиметре от её уха. — Дыши, — шипит он, и его голос напряжённый, но твёрдый, как сталь. На его лице играет широкая, беззаботная улыбка, адресованная кому-то в противоположном конце комнаты. — И улыбнись, чёрт возьми. Не смотри туда. Смотри на меня. Улыбайся. Её тело слушается на автомате, ещё до того, как мозг отдает команду. Мускулы лица конструируют слабую, дрожащую, но всё же улыбку. Она кивает ему, как будто соглашаясь с какой-то шуткой, и застывает в этой немой, отчаянной пантомиме нормальности, чувствуя, как ядро ледяного ужаса всё ещё пульсирует у неё в груди, а взгляд Люциуса прожигает ей кожу на щеке. Он видел журнал. Он видел имя. — …и как я уже говорил, динамика у нашего подопечного впечатляющая! — повышает тон Флоренс, и его голос звучит громко, с привычной ему слащавой убедительностью, словно он выступал на конференции. — Реакция на стимулы, проблески осознанности… Экспериментальный терапевтический протокол, разработанный при консультации профессора Снейпа, даёт многообещающие промежуточные результаты! Конечно, требуется… — Результаты, доктор, — голос Люциуса, холодный и ровный, перебивает его, отчеканивая каждое слово, — Часто зависят от… чистоты экспериментальной среды. От отсутствия посторонних… влияний. — Он делает крошечную, значимую паузу. — Непредвиденных переменных. Северус, ты, как человек науки, со мной не согласишься? Гермиона втягивает голову в плечи, будто от физического удара. Он говорил о ней. «Непредвиденная переменная». Это была она. Люциус усмехается — тихо, но так, что звук разносится по всему холлу. — Порой кажется, что некоторые… элементы обстановки начинают проявлять излишнюю активность. Почти как… недоразумение, затянувшееся дольше, чем следует. Не находишь? Слово «недоразумение» прозвучало в воздухе ясно и смертоносно. Оно висело между ними, указывая прямо на неё, на её платье, на её присутствие здесь, рядом с его сыном. Снейп медленно поворачивает к нему голову. Его лицо бесстрастное, но в глубине чёрных глаз вспыхивает крошечный, холодный огонёк-предупреждение. — В любой сложной системе, Люциус, — начинает он и его голос звучит в разы опаснее, чем у Малфоя, — всегда есть факторы, которые кажутся… хаотичными. Для дилетанта. Профессионал же отличает фоновый шум от значимого сигнала. — Он слегка наклоняет голову. — А тратить время и силы на борьбу с фоновым шумом — верх непрофессионализма. И пустая трата того самого ценного ресурса, о котором ты так проникновенно говорил. Он выдерживает паузу, давая словам впитаться. — Если у тебя есть конкретные опасения по поводу чистоты проводимых исследований — их, как и любые другие административные вопросы, следует обсудить за пределами этого заведения. В более… соответствующей обстановке. Без отвлечения на текущий процесс. Тишина наступает после его слов, глухая и давящая. Флоренс застывает с полуоткрытым ртом. Сара перестает дышать. И тогда Грейнджер слышит. Громкую, откровенную, ледяную усмешку Люциуса. — За пределами, — громко, нарочито отчётливо говорит он, растягивая слова. — Превосходно. Мне уже не терпится выслушать твой… развёрнутый отчёт, Северус. Обо всех текущих процессах. И о всех переменных. Должно быть, чертовски интересно. Гермиона чувствует как рука Джорджа сжимает её плечо почти до боли — не защитный жест, а сигнал, якорь в нарастающем шторме. Рядом Кейти оборачивает бледное, веснушчатое лицо и оно на миг отражает лёгкое, смущённое любопытство при виде этой «парочки» на диване, а затем она снова уходит в себя, продолжая свой тихий, односторонний диалог с миссис Плам о том, как было бы здорово, если бы ей разрешили принести маленький горшочек с плющом в палату, хотя бы один… Плечи Гермионы заныли от статического напряжения, мышцы застыли в неестественной, скованной позе. Она медленно чуть приоткрывает губы, стараясь втянуть воздух мелкими, прерывистыми глотками, и каждый вдох отдается глухим, болезненным ударом где-то в самом центре грудной клетки, будто сердце билось не о рёбра, а о толстый слой ваты и страха. Люциус вскидывает голову, и его идеально уложенные белокурые волосы лишь подчеркнули резкость движения. Он одним точным, негромким ударом трости о паркет — тук — ставит точку в разговоре. И затем говорит, и его голос теперь приторно-вежливый, сладкий, как сироп, и такой же липкий. — Был рад убедиться в прогрессе лично, доктор Флоренс. Вы проделываете… титаническую работу. — Он легко кивает. — Не буду больше отвлекать. Всего наилучшего. Снейп, словно его тень, синхронно и безмолвно, делает тот же самый короткий, формальный кивок в сторону Флоренса. Ни слова. Просто движение. Их шаги — мерные, чёткие шаги Люциуса, отбиваемый такт тростью, и бесшумная, скользящая походка Северуса — начали удаляться по коридору. Только тогда, когда звук стал затихать, Гермиона оборачивается. Её взгляд, широкий, испуганный, полный немого вопроса, устремляется им вслед, падая на затылок Северуса. Он не оборачивается. Звук шагов растворяется в тишине коридора, оставляя после себя пугающий вакуум. И этот вакуум тут же заполняется её собственным, нарастающим хаосом. Джордж перемещается, опустившись на корточки прямо перед ней, его лицо, обычно скрывающее боль под маской усталой иронии, было искажено беспокойством. Он смотрит в её глаза, пытается найти там её, настоящую, за стеной нарастающей бури. И она чувствует, как дёргается та самая ниточка, тонкая, невидимая, что сдерживала её все эти долгие, невыносимые минуты. Сначала едва, словно её задели. Всё её тело окатывает волна — сначала обжигающе-горячая, будто изнутри вспыхнул пожар, а следом — леденяще-холодая, от которой свело живот. Нить дёргается снова, сильнее. Из её сжатого, как в тисках, горла вырывается первый звук — прерывистый, хриплый вдох, будто до этого она забыла, как дышать. Масло. Алихоцеи. Мысль мелькает, как слабая искра в темноте. Она забыла. Она забыла его принять после… после всего. Ещё один спазм, резкий и неконтролируемый, выгибает её спину. Её пальцы впиваются в ткань дивана, рванув её. Ком, горячий, тугой, непроглоченный, подступает к горлу, перекрывая остатки воздуха. — Флоренс! — голос Джорджа разрывает тишину, резкий, срывающийся на крик. Доктор, ещё секунду назад наблюдавший за удаляющимися гостями, резко разворачивается. Его лицо мгновенно переключается с вежливой отстранённости на холодную, клиническую собранность. Он что-то коротко бросает медсестрам у стойки, и те срываются с места. У неё начался приступ. Нервная система, измученная годами страха и сегодняшней долгой, изнурительной игрой в нормальность, сдавалась. Она испугалась. Испугалась лица Джорджа перед собой, искажённого ужасом, которое вдруг стало чужим, угрожающим. Она зажмуривается, пытаясь убежать внутрь себя, но и там чувствует себя не безопасно. Кейти и миссис Палм, словно по невидимому сигналу, тихо, почти крадучись, удалились в дальний угол. Они понимали. Здесь и сейчас происходило нечто приватное, ужасное и знакомое. И лучшая помощь — не мешать. Иррациональный страх сковывает её, как панцирь. Руки кажутся свинцовыми, чужими, всё тело бьет мелкая, неостанавливаемая дрожь, будто её трясет в ледяной воде. Одно желание, примитивное, животное: убежать. Спрятаться. Исчезнуть. Сердце колотится не в груди, а в горле, в висках, в кончиках пальцев — бешеный, сбившийся с ритма мотор, который вот-вот разорвёт её изнутри. И тут большие, крепкие руки обхватывают её запястья. Санитар Андерсон. Он подбежал бесшумно, как призрак. Гермиона встречается с его голубыми глазами. И в них, сквозь профессиональную сдержанность, мелькает неожиданная тень — не жалости, а чего-то похожего на понимание. На его губах проскальзывает лёгкая улыбка, которая была неуместной и от этого становилось ещё страшнее. Её перекручивает в попытке вырваться, тело не слушает никакого здравого смысла, не понимает, что эти руки — помощь, а не угроза. — Тише, — шепчет Андерсон, и его шёпот низкий, ровный, как гул далёкого мотора. — Тише, тише. Всё хорошо. Дыши со мной. Но она мотает головой, слепая и глухая в панике. Доктор и одна из сестёр подхватывают её руку, закатывают рукав. Короткий, острый тычок в мягкую ткань предплечья. И тут же — волна. Не холодная, не горячая, а какая-то другая. Она поднимается по руке, вливается в грудь, ударяет в голову, и мир закипает в её сознании белым шумом. Голова тяжелеет, мысли расползаются, как вата. Но где-то на дне, сквозь химический туман, она ухватывается за одно: дышать. Контролировать хотя бы это. Её грудь заходится в неловких, судорожных рывках, но это уже было действие. Не идеальное, но её. Андерсон действует быстро, но не грубо. Пока Флоренс отдает тихие распоряжения, а Джордж стоит в стороне, сжав кулаки и смотря в пол, санитар без лишних слов подхватывает Гермиону. Он поддевает одну руку под её колени, другой крепко обхватывает спину, приподнимая её с дивана так бережно, как будто несёт хрупкую вазу. Её голова беспомощно откидывается на его плечо. И тут же он ловким движением, почти незаметным для посторонних, подтягивает край её платья, аккуратно расправляя складки, чтобы ткань прикрыла её ноги. Это был жест не просто профессионала, а человека, понимающего, что такое стыд. Она ничего не видит. Мир плывет перед её глазами водянистыми пятнами света и тени. Она ничего не слышит. Звуки доносятся, как сквозь толстый слой ваты: приглушённые голоса, быстрые шаги по коридору, собственное хриплое, непослушное дыхание где-то очень близко. Ощущения приходят фрагментами. Холодный воздух коридора на щеках. Уверенная, неспешная поступь несущего её человека, его плечо, твёрдое и недвижимое под её щекой. Свет, мелькающий за её прикрытыми веками. Потом — скрип открывающейся двери. Знакомый запах — её палаты. Антисептик, старое дерево, её собственные духи, давно выветрившиеся, и тихая, спёртая пустота, всегда висевшая в воздухе рядом с кроватью Гарри. Мягкость под головой. Подушка. Её подушка. Одеяло, наброшенное на неё сверху тем же уверенным движением. И сквозь нарастающий, густой туман в голове, сквозь остатки химической бури в крови — голос. Тонкий, тихий, словно доносящийся из другой комнаты или из самого сна. — …а звери… они бы помогли тебе? — шепчет Гарри.