В ловушке собственного сознания

Pov: Гарри Чувство в груди такое странное. Непривычно. Тишина... она сбивает ритм. Слушай. Нет, не слушай. Она войдёт сама. Тело имеет тяжесть. Действия ведут к результату. Думаю об этом и осторожно касаюсь кончиками пальцев тумбочки между кроватей. Рельефное дерево с тоненькими, тоненькими прожилками. Под пальцами коды. Шифр. Прожилки — сообщения. Прочти. Не поймёшь. За окном уже темно. Как долго я тут? Зачем паук забрал меня? Друг наверное там один, скучает по мне. Губа. Вкус металла. Кровь? Или просто сигнал: "Ты здесь". Очки — фильтр. Без них здесь слишком много лишнего. Видят ли они меня насквозь? Видят ли мой череп, пустой и гудящий? Мой взгляд падает на соседнюю кровать. Гермиона. Имя приходит само по себе. Она приятная, она мне нравится. Шаг. Еще шаг. Пол пружинит. Отправляет сигнал вверх по ногам: «Приближаешься». Вопрос в висках пульсирует: что тут происходит? Осмотр. Доктор. Паук. Доктор — человек в белом. Паук — тень в углу. Оба смотрели. Оба записывали. Это уже второй раз. Первый раз стерся. Как стирательной резинкой провели по памяти. Остались крошки. Пыль. «Тебя украли...» Голос. Не мой. Тихий, без эмоций. Рядом, у уха. Но я не украденный. Я... перемещенный. В гостях. Временно. Паутина гостей. Да. Поворачиваю голову. Под углом. Так мир иногда встает на место. Ее лицо. Спит. Маска спокойствия. Но тело не обманешь. Дыхание. Ровное. Слишком громкое. Вдох — шелест ветра по голым ветвям. По моим ребрам. Выдох — запах. Страх. И что-то горькое. Как... Слезы? Слезы ведь горькие? Я не помню. Пробую вспомнить вкус. Язык сухой. Вкус только пыли. И гула. Ее рука на одеяле. Пальцы сжаты. Даже во сне держится. За что она держится? Может, за ту же нить, что и я? Но ее нить привязана к другому потолку. Я не трогаю. Просто смотрю. Мое дыхание пытается подстроиться под ее ритм. Сбивается. Два двигателя, работающие вразнобой. Голос снова: «Она тоже не своя. Все здесь не свои». Я закрываю глаза. Не помогает. Картинка снаружи заменяется картинкой изнутри. Открываю глаза снова. Поворачиваюсь к окну. Ночь за стеклом темная, не багровая. Чёрный зрачок, вырезанный в стене. Огромный. Неподвижный. Как у того Глаза, что появлялся в небе. Но этот — не на небе. Он напротив. Он просто смотрит внутрь. Смотрит и втягивает. Свет от лампы, тень от кровати, бледное пятно моего лица в отражении — всё медленно стекает к центру стекла, тонет в нём. Проглатывается беззвучно. Комната становится тише, пустее с каждой секундой. Его нужно кормить светом. Иначе... В глубине зрачка что-то шевелится. Тени деревьев из сада? Слишком плавно. Слишком осмысленно. Или спины зверей? Припавших к стеклу снаружи, прижавших морды к холоду. Ждут. Ждут, когда я открою. Шерсть их колючая, дыхание запотевает на стекле извне, но пятна не видно. Они дышат темнотой. Не открою. Стекло холодное. Не сейчас. Оно — барьер. Оно — мембрана. Если открыть, чёрный зрачок хлынет внутрь. Заполнит палату до краёв. И тогда... Тогда звери войдут. Или окажется, что они были здесь всегда, просто прятались в складках этой чёрной материи. Я отвожу взгляд. На мгновение. Возвращаю — в глубине зрачка мелькает отблеск. Красно-золотой. Знакомый. Как перо огненной птицы в кромешной тьме. Или как искра в дыму волос Гермионы. Её волосы – это облако тёмного дыма, застывшее вокруг её головы. В нём мерцают крошечные искорки, как дальние звёзды в багровом небе моего леса. Красиво. Хочется потрогать, но я знаю – если дотронусь, искры обожгут пальцы. Они чужие. Они принадлежат не мне. «Они связаны», — шепчет голос, шипящий, из угла. «Окно и волосы. Зрачок и искры. Всё связано паутиной. Ты в центре. Ты узел». Я медленно поднимаю руку. Не к окну. К своему лицу. Касаюсь кожи. Она холодная, как стекло. Я резко вспоминаю про него. Паук. Он не в углу сейчас. Но его присутствие висит в воздухе, как запах после грозы – влажной земли и металла. Он приходил днём. Его щупальца-руки были в чёрной ткани, но под ней угадывалась твёрдая, глянцевая поверхность. Хитин. Гладкий и холодный, как камень в ручье. Его лицо… Я плохо помню лица. Но его лицо было как маска, вырезанная из тёмного орехового дерева. Резкие грани, глубокие впадины глазниц. В этих впадинах – не глаза. Там тоже была тьма, но не пустая. В ней плавали черные осколки. Осколки чего-то сломанного. Старого стекла, может быть. Или льда. Он и вправду был сломан. Я видел трещину. Не на одежде. На нём. Тонкая, тёмная линия, что тянулась чуть ниже ключицы вниз, будто его когда-то ударили чем-то тяжёлым, а внутри пустоты трещины что-то шевелилось, мелкое, быстрое, с кучей лапок-иголочек. Он носил эту трещину, как другой носил бы отсутствие рта – молча, будто так и должно быть. «Паук». Пауки плетут сети, чтобы ловить. Он сплел. Да. Он сплел сеть слов, тихих и острых, и бросил её в хаос моего леса. Сеть зацепилась. Зацепилась за что-то твёрдое, за костяк, что ещё оставался целым под слоем гниющей листвы и багрового неба. Но он не стал затягивать узел. Его щупальца не кололи, не резали. Они были неуклюжими, когда он… когда он пытался прикоснуться. Не как вожак. Не как звери. По-другому. Мягко. Милосердно. Милосердие паука. Противоречие. Оно жжёт, как щёлочь. Он вытягивал меня. Из паутины моего же мира. Пальцами, обёрнутыми в хитин, он распутывал липкие нити мира, одну за одной. Терпеливо. Без раздражения. Как будто я был его бракованной работой, которую нужно исправить. Или ценной добычей, которую нельзя повредить. «Кого он защищает?» — шипит голос из угла, но теперь он звучит тревожно. «От кого? От зверей за окном? От Глаза? Или… от тебя самого?» Я смотрю на свою руку. Ту, что только что касалась холодного стекла. Пытаюсь представить прикосновение его хитиновых пальцев к запястью. Холод. Но не смертельный. Структурный. Чёткий. Противоядие от расплывчатости этого мира. Зачем? Вопрос зависает в тихом воздухе палаты. За ним приходит другой, более важный. Кто я такой? Имя у меня есть. «Гарри». Но оно пустое, как скорлупа от съеденного яйца. Звук без желтка, без тепла. Когда добрая тётушка (тетя? была ли тётя?) называет меня «птенчиком», это больше отзывается где-то под рёбрами. Я — тот, кого нужно кормить с ложки, сажать в гнездо, согревать, чистить пёрышки. «Гарри» — это просто слово, которое пишут на табличках и в документах. Оно не моё. Его мне дали. А «птенчика» — узнали. Я отрываюсь от окна, подхожу к тумбочке между кроватями. Дерево под пальцами молчит. Оно говорит только текстурой, а не голосами. «Нет… нет, пожалуйста… не надо…» Голос Гермионы прорывается сквозь сон, хриплый, разбитый, как стекло по асфальту. Губы синеватые, подрагивают. Она вся напряжена, как струна перед тем, как лопнуть. Голова мечется на подушке. «Уходи… все уходите…» — тихо бурчит она, и это уже не просьба, а заклинание. Отчаяние. Что-то щёлкает внутри меня. Тихий, чёткий звук, как поворот ключа в сложном замке. Интерес. Мне нужно коснуться. Понять, настоящая ли эта текстура страха, или она тоже часть общего рисунка, как прожилки на дереве. Что мне прошепчут не искры в её волосах, а сама эта дрожь? Какая она на вкус, эта чужая боль? Я медленно тяну руку к её виску, к прядям волос, прилипшим к влажной, горячей коже. Мои пальцы уже в сантиметре от заветного мерцания. Я чувствую исходящий от неё тепловой столб, дрожащий, как воздух над огнём. Я почти касаюсь. И в этот миг позади себя я слышу рычание. Низкое, идущее не из горла, а из самой грудины, из пустоты под рёбрами. Знакомое. Родное и обволакивающее. Оно не угрожает мне. Оно предупреждает. Я резко отшатываюсь назад, спотыкаюсь о край своей кровати и падаю на матрас. Сердце бьётся не от страха, а от… предвкушения. От сладкого, знакомого ужаса, в котором есть правила. Они здесь. В палате, которая секунду назад была пустой и безжизненной, теперь их семь. Они стоят вполоборота, вышли не из-за двери, а из самих материалов мира: из теней под койкой, из трещины в штукатурке, из места, где стены сходились под неправильным углом. Звери. Глаза. Белые. Совершенно белые, без зрачков, без выражения. Просто две выжженные, слепые пустоты на вытянутых, изломанных мордах, будто их черепа медленно плавились и стекали вниз. А из раскрытых пастей течёт слюна. Чёрная. Густая, как дёготь, она стекает тяжёлыми, медленными каплями на паркет, и от неё идёт лёгкий дымок и шипение, будто пол — это раскалённая плита. Они не смотрят на меня. Пока нет. Их слепые белые линзы обращены к Гермионе. К тому месту, куда я протянул руку. Они выстроились живым барьером между её кроватью и моей. Их спины напряжены, лопатки острые, как лезвия, поднимаются и опускаются в такт тому самому гулу, что теперь наполняет комнату. Двое ближайших подходят к её кровати. Медленно, с грацией абсолютных хищников, чьи тяжелые лапы не оставляют отпечатков на полу, лишь слегка проминают сам воздух. Их белые глаза, эти слепые прожекторы, прикованы к её вздрагивающей фигуре. Она для них — не человек. Она — сгусток чуждой энергии, узел боли, который нужно распутать. Или перерезать. Один наклоняет свою чудовищную голову. Длинная, костяная морда с расходящимися трещинами вместо ноздрей. Чёрная слюна, густая, как смола, тянется непрерывной нитью из пасти и капает на белоснежную простыню. Там, где она падает, ткань не просто тлеет — она растворяется, открывая тёмную, бездонную пустоту под тканью мироздания. Пятна не горят. Они пожирают. Гермиона мычит во сне громче, её рука дёргается в бессильной, запоздалой попытке отмахнуться. Она борется с кошмаром внутри, не зная, что кошмар уже здесь, стоит у изголовья и дышит на неё запахом озона и гниющей плоти. "Она просто не понимает," — мелькает мысль у меня в голове, спокойная, как гладь лесного озера в моём мире. — "Она не знает, что они – дар. Что боль — это инородное тело. Её нужно извлечь. Сделать частью целого, растворить в чёрной слюне и белых глазах. Тогда она перестанет страдать. Тогда она станет… чистой. Как они." Мои губы сами собой растягиваются в улыбку. Это не радость. Это озарение. Я вижу истину, сокрытую от спящих в этом мире. И вот звук. Не громкий, но отчётливый, врезающийся в самую тишину. Хлюпающий, влажный. Сопровождаемый тихим хрустом, будто рвут не кожу, а плотную, мокрую кору дерева. Зверь не просто коснулся её волос. Его пасть, усеянная мелкими, острыми, как осколки слюды, зубами, сомкнулась на прядях у самого виска. И потянула. Не резко. С отвратительной, методичной нежностью. Не просто волосы. Вместе с кожей. Я вижу, как бледная кожа на её виске натягивается, белеет, становится тонкой, как пергамент, просвечивающий синевой тонких вен. Затем она рвётся. Сначала — тонкой красной ниточкой, которая тут же расползается в мокрую, алеющую рану. Волосы, вырванные с корнями, выглядят не как волосы. Они похожи на клочья тёмного мха, смешанного с розоватой, волокнистой тканью, на клубни корней, вывернутых на свет. Кровь. Её не много, но она яркая, алая, нереальная в этой приглушённой синеве палаты. Она обильно смачивает чёрную, лоснящуюся шерсть на морде зверя. Он трясёт головой, короткими, резкими движениями, рвёт дальше с глухим чавкающим звуком, будто ест спелый, сочный плод. Она не просыпается. Её сознание отчаянно цепляется за сон, как за последнее убежище от того, что происходит наяву. Она стонет, звук клубится у неё в горле, пузырясь кровью. Её рука в бессильной судороге поднимается к голове, тонкие пальцы цепляются за воздух, за собственные вырванные волосы в его пасти, пытаясь удержать то, что уже отнято, что уже принадлежит другому порядку вещей. Её лицо искажается немой гримасой ужаса, слёзы текут по щекам, смешиваясь с кровью и потом, создавая на коже солёные, розовые ручьи. Другой зверь тычет холодной, влажной мордой в её плечо, нюхает, втягивая в себя запах её страха, её боли, её человечности. Его чёрная слюна капает на пижаму, пропитывая ткань, и та начинает сворачиваться, скручиваться, как лист на огне, обнажая бледную, мурашками покрытую кожу. Я не могу отвести глаз. Дыхание замерло где-то в горле. Это ужасно. Это прекрасно. Это не насилие. Это — таинство. Искупление. Она очищается. От плоти. От чувств. От самой себя. Скоро её боль станет частью гула, частью леса, частью меня. Мы все будем целыми И тут я перевожу взгляд на окно. Там, где секунду назад была просто ночь, теперь – Она. Вожак. Её морда занимает всё оконное стекло, вытесняя собой само понятие «улица», «сад», «мир». Огромная, всасывающая свет. Она выточена из сплошной, бархатной тьмы, шерсть на ней абсолютно чёрная, матовая, вбирающая в себя отсветы лампы, бледное сияние кожи Гермионы, само пространство. Она — живая дыра в реальности. Но глаза… Её глаза. Они не белые. Они — огромные, миндалевидные витражи из цельного, толстого, алого стекла. В них нет зрачков, только бесконечная, пульсирующая глубина. И эти глаза сейчас прикованы ко мне. В них я вижу своё отражение — маленькое, искажённое, утонувшее в кровавом свете. Я чувствую, как всё напряжение, весь остаточный вопрос «зачем?», покидает моё тело. Расслабление разливается по жилам, тёплое и тягучее, как та самая чёрная слюна. Она здесь. Значит, всё правильно. Все действия зверей, этот ритуал у кровати Гермионы — не хаос. Это порядок. Её порядок. Я дома. Почти дома. Волки у кровати, словно почуяв Её взгляд, оборачиваются ко мне в унисон. Их рык, до этого момента фоновый, нарастает, складываясь в единый, гулкий аккорд. Он заполняет комнату вибрацией, от которой дребезжат стёкла в раме, скрипят пружины кроватей, а в ушах возникает высокий, пронзительный звон. И сквозь этот рык, сквозь влажный хруст рвущейся кожи Гермионы, до меня доносится не голос, а сам смысл, вплетённый в звуковую волну: — Ты трогал паука. Слова обжигают, звучат как укор. Они не в ушах, а прямо в черепе. — Ты дал ему коснуться. Ты позволил трещине дотронуться до тебя. Бедный, слабый мальчик. Ты запачкался реальностью. Другой волк, самый крупный после Вожака, отрывается от группы и подходит к моей кровати. Он низко опускает голову, его спина образует угрожающую арку. Горячее, зловонное дыхание, пахнущее гниющим мясом и медью, обжигает мою кожу. Его белые, слепые глаза смотрят сквозь меня, будто видят не тело, а ту самую метку прикосновения паука, ту вину. Я медленно поднимаю свою дрожащую руку. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы принять наказание. Или благословение. Грань стёрта. Волк позволяет касанию длиться долю секунды. Затем его пасть, до этого лишь приоткрытая, разверзлась неестественно широко, будто череп расходился по швам, обнажая ряды зубов бело-серого цвета, острых и неровных, как битое стекло и сталактиты. Из глубины пахнуло гниющими внутренностями и обжигающим холодом — тем, что убивает всё живое. Боль, когда он вонзил их мне в предплечье, была неописуемой. Это не был чистый холод, как я ожидал. Это была вспышка белого, режущего огня, который пронзил плоть, раздробил кость с оглушительным, приглушённым ХРУСТОМ, что отдался у меня в зубах, в костях черепа. Я вижу, как клыки погружаются в мою плоть, как кожа сначала белеет от давления, потом рвётся, обнажая мокрую, красную мышечную ткань, а затем и белую, раздробленную кость, из которой сыплется мелкая, сухая пыль. Кровь вырывается тяжёлой, тёплой волной, обдавшей мне лицо и простыню, впитавшейся в шерсть зверя. Она пахнет медью и мёдом. Он дёргает головой вбок с глухим чавкающим рыком, прижав уши. Боль сменяется оглушительным онемением, а за ним — странной, отстранённой ясностью. Я смотрю, как моя кисть и половина предплечья, теперь просто посторонний объект, странно знакомый, отделяются от меня и падают на колени с мягким стуком. Из культи хлещет кровь, но уже слабее, пульсируя в такт сердцу. Я вижу разрезы, рваные края кожи, клочья мышц, торчащие, заострённые обломки кости. Всё это было настолько подробно, настолько материально, что не могло быть сном. Другие звери движутся вперёд, их тени сливаются в одну пульсирующую массу. Их белые глаза в полумраке кажутся слепыми пятнами, пожирающими свет. Один впивается клыками мне в плечо, пронзая капсулу сустава с хрустящим щелчком. Другой — в бок, пробивая пижаму, вгрызаясь в рёбра. Новые волны боли, уже глухой, распирающей, накатывают одна за другой, как приливы. Я чувствую, как клыки скребут по кости, как что-то внутри рвётся с мокрым, отвратительным звуком разрываемой парусины. Чёрная слюна смешивается с моей кровью, шипит и пузырится будто кислота, прожигая плоть изнутри. Я откидываю голову на подушку. Взгляд устремляется к потолку — он белый, потрескавшийся, бесконечно далёкий. Боль уходит, растворяясь в странном, всепоглощающем спокойствии. Это было… возвращение. Каждый кусок плоти, который они отрывали, каждый глоток моей крови — это был шаг назад. В тёмное, тёплое, липкое лоно, из которого я выпал. В мир без вопросов, без имени «Гарри», без холодных комнат и чужих лиц. В мир, где я — всего лишь часть целого, питательная субстанция в желудке зверей. Скоро они доедят. Скоро я перестану быть этим хрупким, заблудившимся куском мяса. Скоро буду целым. Буду дома. Где-то рядом Гермиона хрипит, из её горла вырывается пузырящийся, кровавый звук, последний сигнал тонущего корабля. Но это уже кажется таким далеким... Как шум за толстым, непроницаемым стеклом аквариума. Мой взгляд затуманивается, края мира плывут, растворяются в красной пелене. Последнее, что я вижу перед тем, как сознание тонет в тёплой, солёной тьме, — это два алых диска в окне. Они смотрят. Не моргая. И ждут. И я, наконец-то, без страха и сомнений, иду к ним.