бедная юность.

       Атсуму не помнит, сколько он выпил. Помнит только то, как он лип к Осаму, сидел на его коленях и довольно улыбался. В глазах все плыло, а разум «улетал» куда-то далеко, совершенно не сдерживая старшего Мию в его поступках.        Бокуто и Акааши давно уехали к Кейджи домой, а близнецы решили, что еще в состоянии вызвать своих телохранителей, потому-то и остались на вечеринке вдвоем. Им было комфортно в компании друг друга, а домой не хотелось ехать от слова совсем. Обоим просто нужно было бы вдали от дома, чтобы чувствовать себя достаточно легко и свободно.        — Тсуму… ерзать прекрати, — Осаму не сталкивает брата со своих коленей, но чуть двигает к краю, облегченно выдыхая.        Блондину нравится сидеть у брата на коленях. Они не слишком костлявые, а потому сидеть на них одно удовольствие.        — А если не прекращу? Мне напомнить, что кто-то утром обещал меня трахнуть? — старший Мия довольно ухмыляется, вспоминая шутку близнеца. У Осаму просто не хватит на это смелости, а потому Тсуму может издеваться столько, сколько угодно его душе.        — Тц, бесишь, — Саму чуть хмурится. Он пьян не меньше брата, а потому дает себе такую слабость, как не контролировать эмоции и действия. Он наклоняется к уху близнеца, специально, будто запугивая, прикусывая его, и тихо шепчет:        — Если я тебя трахну, братик, то ты точно завтра не встанешь с постели.        — Проверим? — старший проводит рукой по подбородку брата и слабо ухмыляется, наблюдая, как темнеет лицо близнеца, — Но только дома, мы ведь не хотим, чтобы кто-то пустил слух.        Несколько неуклюжими движениями старший достает телефон, набирая номер своего телохранителя, и просит забрать их с вечеринки. Обычно близнецы приезжают на такси, если сильно напиваются, но сегодня отец должен был быть предупрежден и влететь близнецам не должно. Будь очень обидно, если завтра глава семьи вновь будет называть Атсуму позором, который тащит Осаму за собой, на дно. Ах, как жаль, что Тсуму будет все равно.        Машина приезжает на удивление достаточно быстро, что, несомненно, не может не радовать. Близнецы, держась друг за друга, выходят из заведения осматриваясь. Повсюду много пьяных подростков, которые распивают разный алкоголь, а некоторые и вовсе играются с запрещенными веществами. Краем уха Осаму слышит разговор таких же первокурсников, которые пытаются купить у старших наркотики и недовольно фыркает.        — Только попробуй хоть раз попробовать эту дрянь, — сухо и холодно кидает Осаму и встречается с таким же серьезным взглядом брата.        — Вот это неожиданность, хотел то же самое сказать тебе, — оба знают, что даже если они уйдут на дно, то ни за что не сделают того, что может очень сильно повредить их жизнь.        Близнецы заваливаются в машину с весьма серьезными лицами. Они не видят водителя, который закрыт специальной шторой. Это сделано для того, чтобы телохранитель не отвлекал главу и его гостей, если они едут в их машине.        — Осаму, ты ведь умеешь молчать, — Атсуму осторожно усаживается между коленей брата, пачкая свои светлые джинсы, и осторожно поглаживает по паху. Он издевается, зная, что дальше игр не зайдет, а мысли младшего его абсолютно не волнуют.        — Тсуму, что ты… — он выдыхает, чувствуя, как умелая рука брата осторожно надавливает на член, сквозь ткань брюк, поглаживает и чуть царапает короткими ногтями.        — Я же сказал, помолчи, Саму, — и младший близнец доверяет. Он прикрывает глаза, слабо приподнимая бедра к руке старшего. Он не задумывается о том, что водитель, возможно, все видит; что его сейчас возбуждает собственный брат; что Осаму в принципе собирается переспать со своим же близнецом. Сквозь пелену он слышит тихий голос брата, который все так же, с какой-то хитростью в голосе, продолжает:        — Тебя так легко возбудить. Давно не было партнера, Саму?        — Как это вообще связано?.. — дыхание у пепельноволосого слегка сбилось, а глаза так и не хочется открывать. Сейчас он может представить на месте брата кого угодно, но не делает этого. Знает, что сейчас его сердце абсолютно свободно, а потому кандидатов нет, но и мозг не отказывается принимать тот факт, что перед ним на коленях сидит его же брат. Для кого-то это может быть очень странным, идущим против их же принципов, ведь смешение крови — это уголовная ответственность не только в большинстве штатов Америки, но и во многих странах.        — Мм, возможно, никак, — Атсуму не упускает того, что, возможно, действительно сказал глупость, но сейчас мозг отчаянно отказывается работать, а потому блондина совершенно не волнует весь тот бред, который воспроизводят его извилины, — Но, признай, у тебя не хватит смелости трахнуть меня.        — Замолчи, — младший чуть тянет брата за волосы, заставляя последнего тихо зашипеть, а после недовольно фыркает, — Если отец узнает об этом — пострадает не только твоя жопа.        — Ух, ты, — старший довольно улыбается и поднимается, усаживаясь на коленях брата, — Саму научился угрожать? ~        Пепельноволосый хмурится, наблюдая за довольным и одновременно бесячим лицом брата. Атсуму такой человек, которого, с одной стороны, хочется прибить, а с другой — жалко.        — Заткнись, Тсуму, — фыркает младший, кладя свою руку на яйца брата и осторожно начиная поглаживать. Атсуму в этом плане намного чувствительнее брата. Осаму замечает это не сразу, ведь все свое внимание он удерживал на руке, а теперь внимательно наблюдает за братом: в темноте машины он видит, как старший кусает губы, ерзает и иногда даже прогибается в спине, — Не знал, что ты такой чувствительный. Или… — он ухмыляется, — У нашего сексуального Атсуму Мии больше нет фанатов, готовых под него лечь, а дрочка — слишком стыдно?        — Иди нахуй, Саму, — блондин никогда не стыдился естественного рода вещей, но вот с партнёрами действительно сейчас достаточно сложно. Его абсолютно никто не привлекает, а шлюхи — это очень ненадежный вариант, мало ли чем болеют, а Мия достаточно брезглив в этом плане.        — Конечно-конечно, но позволь напомнить, что нахуй сегодня идешь только ты, — и Осаму не упускает своего шанса подстебнуть брата, ведь если сейчас этого не сделать, то Атсуму его опередит, придумав достаточно оскорбительную шутку.        — Будешь так говорить, когда хватит смелости, младший братик, — блондин поднимает голову Осаму, чуть поглаживая подбородок, большим пальцем проводя по губам и толкая его в рот брата, — А пока помолчи.        — Не строй из себя актива, пока сидишь на моих коленях, — и, как бы глупо это не звучало, Осаму прав.

*

*

*

       Близнецы с горем пополам вываливаются из машины, идя к дому. Атсуму шатает из стороны в сторону и если бы не Осаму, держащий его за плечо, то, наверное, старший шел уже где-то между клумб, которые находились в нескольких метрах от парней.        Время уже давно перевалило за два или даже три часа ночи, а потому в доме было темно. Звезды были особенно заметны в темноте загородного участка, но единственное, что сейчас волновало, это то, как парням добраться хотя бы до одной из комнат. Самой ближайшей была комната Атсуму, а потому, спотыкаясь о ступени и заплетаясь в собственных ногах, братья все-таки завалились в комнату старшего.        Осаму почти моментально повалил брата на кровать, нависая сверху, и внимательно, на сколько это было возможно пьяному человеку, рассмотрел его лицо: самодовольная улыбка и чуть прикрытые глаза невероятно раздражали. Если блондин действительно считает, что пепельноволосый издевается, то он глубоко ошибается, ведь сейчас младший более чем уверен в своих намерениях. Ему совершенно не сложно сотворить подобное, даже наоборот, интересен сам результат.        — Ты девственник? — младший усаживается на коленях брата и снимает сначала пиджак, а после расстегивает рубашку, так что отправляя ее куда-то на пол вместе с галстуком.        — Да, но у меня где-то была смазка, так что растяни меня под свой размер, — старший специально сильно шлепает младшего по ягодицам, заставляя поерзать. Все же, он не привык быть пассивом, да и, в общем-то, становиться им не собирается. Всего лишь одноразовый интерес.        Блондин роется в тумбе: в куче нотных листов парню все же удается отрыть небольшой флакон смазки и пачку не открытых презервативов. Осаму тихо хмыкает, опуская очередную шутку, ведь сейчас явно не до этого. Пепельноволосый мучается с ремнем на джинсах брата, а после снимает его и расстегивает джинсы, снимая их и тоже откидывая на пол, к своим вещам. Старший сам снимает с себя футболку (какой самостоятельный мальчик) и ложится обратно на подушку, внимательно следя за действиями, которые производит брат.        Кому-то это может показаться самым настоящим бредом, и Атсуму задумывается об этом, но долго не может удерживать мысль у себя в голове, вздрагивая от капли холодного геля, который случайно попал ему на живот. Осаму улыбнулся. Специально, наверное, сделал это, зараза.        Старший болезненно стонет, когда младший осторожно вводит в него сначала один палец, тщательно разрабатывая внутри, а после, спустя каких-то несколько минут, и второй. Атсуму больно; он цепляется пальцами за плечи брата, сжимая их до синяков, кусает собственные губы, боясь застонать, и жмурится до белых точек в глазах. Он хочет все это прекратить, слишком больно, ему не нравится терпеть это, но лишь из принципа блондин не останавливает брата, позволяя ввести третий палец. Кажется, на этом пепельноволосый останавливается, начиная как следует растягивать брата. Сначала действительно больно, но потом, спустя несколько минут, боль постепенно переходит в наслаждение, заставляя Атсуму выгибаться в спине, стоит лишь брату надавить на самые чувствительные точки.        — Саму… — старший неожиданно стонет, чувствуя, как младший коснулся простаты, и совершенно забывает, что хотел сказать. Одним случайным движением младший выбил из старшего «землю из-под ног», заставляя окунуться в омут удовольствия.        — Что, уже не такой смелый, Тсуму? — Осаму пьяно улыбается, нависая над братом. Кажется, сердце старшего пропускает удар. Осознание медленно накрывает его с головой. Боже-боже-боже, он что, действительно сейчас потрахается с братом?        — Все еще уверен, что вставишь мне? — блондин борется с противоречивыми чувствами: хочется продолжить эту санту-барбару, чтобы узнать, как далеко зайдет его брат, но в тот же момент есть страх, что пепельноволосый действительно это сделает, однако отступать уже поздно, верно?        — Более чем, — Осаму резко вытаскивает пальцы из разработанного ануса близнеца и открывает презерватив, раскатывая его по члену. У Атсуму свои выебоны, а потому, чтобы лишний раз рот не раскрывал, лучше следовать его принципам.        — Жду не дождусь, бра~атик, — старший сейчас находится в крайне невыгодном положении, но даже это его не останавливает, и он успевает отпустить небольшую шуточку, за что получает небольшую пощечину от брата.        — Помолчи, пожалуйста, если собираешься завтра с кровати вставать, ми~илый, — младший немного раздраженно произносит последнее слово, пока блондин задумывается уже над новым язвительным комментарием, который ему хотелось бы отпустить в сторону своего «драгоценнейшего» брата.        Однако, как бы Атсуму не придумывал, все было слишком обидным или не подходящим к ситуации, а на последней мысли и вовсе начался твориться какой-то бред. Упав в свои мысли он совершенно не заметил «темного» взгляда брата, который смотрел то ли с неким не удовлетворением, то ли с обидой. Блондин не разобрал до конца, что это было, ведь Осаму слишком резко вошел в него.        Конечно, старший понимал, что каких-то ласок со стороны близнеца можно и не ждать, но, как ему показалось, последнее действие пепельноволосого было слишком больным, нежели прошлые.        — Твою мать…! — единственное, что смог выдавить старший, зажмурившись до белых точек в глазах. Это действительно было очень больно, даже не смотря на то, что младший хорошо его растянул.        — Хм? Что такое, Тсуму? ~        Атсуму показалось, что глаза близнеца как-то странно сверкнули в темноте комнаты, но он решил списать это на опьянение, ведь собственный брат не может так сильно желать его.        — Ты решил отыграться на мне?        — Именно, так что не надумай себе чего-нибудь, — еще один резкий толчок, который вновь выбил из старшего близнеца болезненный стон.        Старший Мия и подумать не мог, что за все свои «грехи» ему придется расплачиваться таким образом. Он закидывает ноги на талию брата, кусая губы и «глотая» каждый новый стон. Конечно, блондин сам допустил, чтобы все сошлось к этому, но «баловать» брата собственными стонами он не собирается, еще начнет подстебывать этим.        Какой-то маленькой частью мозга Атсуму понимает, что все его бывшие партнеры чувствовали что-то похожее, но он не может и поверить, что это было настолько больно: до небольших слез, до боли в пояснице, до болезненных стонов. Старший не хочет сейчас как-то оправдывать ни свои действия, ни действия брата. Мысли постепенно захватывает лишь одна фраза: «Расслабься». И, как бы глупо это не звучало, это действительно помогает.        Из-за мыслей блондин даже не замечает, как машинально расслабляется, а боль медленно переходит в удовольствие. Не смотря на все такие же резкие действия брата, Атсуму начинает получать какое-то странное удовольствие, начинает желать большего, но понимает, что не получит — перед ним его собственный брат.        — Твою мать, Саму… — гитарист пытается говорить как можно ровнее, но каждый раз срывается на стоны, — Поцелуй меня, иначе мы точно разбудим отца.        Он знает, что этой глупой фразой перечеркивает всю свою «репутацию» перед братом, но на самом деле он говорит дело — поцелуй заглушает стоны.        Осаму несколько злобно улыбается, наверняка думая об очередном подъебе для брата, но все равно целует блондина, моментально углубляя поцелуй. Сейчас лучше оставить все шутки на утро, дабы конкретно поиздеваться над «любимым» братом.

*

*

*

       Солнце яркими лучами проникает в комнату, сквозь несильно зашторенные окна. Ночной сумрак медленно покидает помещение, а температура в этот осенний день медленно повышается. Птицы все так же громко и задористо поют свои песни, пробуждая город ото сна. Первые машины появляются на дорогах, наполняя мегаполисы своим звуком. Города медленно просыпаются.        Самый огромный плюс, когда ты живешь за городом, — это минимальное количество машин, а в раннее утро и вовсе ни одной. Природа более чистая, а тишина еще дольше остается во дворе. Охранники наконец сменяются: одни заканчивают смену, а у вторых она только начинается. Это происходит настолько тихо, что не слышно, кажется, даже им самим: поклон друг другу и рукопожатие — смена передана. Никаких разговоров, которые могли бы отвлекать, перепалок или драк. Глава семьи Мия ценит именно таких, тихих, работников.        Лучи небесного светила попадают прямо в глаза парня, заставляя блондина поморщиться и все же открыть их. Сонно, по своему обыкновению, он пытается нащупать телефон на прикроватной тумбе, но потом, явно не найдя его там, лениво приподнимается на кровати. Голова раскалывается, но он берет себя в руки, осматривая комнату. Его вещи лежат на полу, разбросанные, а чуть поодаль и новенький айфон, который, кажется, выпал из кармана. Зашибись, не дай бог он разбит. Конечно, он в любой момент может купить новый, но не хотелось бы все перекидывать по айрдропу вновь. Он же только недавно это делал.        К его большому счастью, телефон в целости и сохранности. Он смотрит на дисплей и с горечью в глазах осознает, что сейчас шесть, мать его, тридцать утра. Очередная занимательная шуточка от жизни, как же блондину это нравится.        Поясница неприятной болью отдает по всей спине. Парню стоит нескольких усилий, чтобы осознать, что произошло. Он не сразу вспоминает прошедшую ночь, но стоит сложить два плюс два, как тут же перед глазами возникает ужас. Точно, вчера шутка его близнеца оказалась совсем не шуткой. Блондин с тихим смешком боли падает обратно на подушку. Голова раскалывается, хочется просто обезглавить себя, чтобы ничего не чувствовать. Желательно, больше никогда. Атсуму внимательно осматривает валяющиеся на полу вещи, запачканную кровать и рядом с вещами открытый тюбик смазки. Ему хочется, чтобы это был просто сон, но к его огромному сожалению это совсем не сон и никогда им не был.        Мия находит в себе силы, чтобы подняться с кровати и пойти по лестнице на чердак, а уже с него на свой личный балкон. Ему стоит некоторых усилий открыть дверь туда, ведь голова отчаянно отказывается хоть как-то функционировать, лишь затрудняя каждое движение и действие гитариста. Парень выуживает из кармана пачку сигарет, закуривает, по своему обыкновению кладет руки на перила, а на сами конечности голову и вымученно стонет.        Сигарета в тонких и длинных пальцах, покрытыми лопнувшими мозолями и огрубевшей кожей от частых тренировок и игр на гитаре, лежит слишком элегантно. Атсуму судорожно достает свой телефон, считая это собственной эстетикой, и запечатляет руку вместе с сигаретой прямо на восходящем солнце. Мозг подкидывает очередную неприятную мысль. Все, что останется от блондина, — это фотографии его рук с сигаретами или алкоголь, вечно улыбающееся лицо и надгробная плита, под которой будет похоронена его разбитая на мелкие куски личность.        — Почему в этой жизни все так трудно? — он не кричит, не истерит, лишь с пробирающим до костей шепотом и болью в голосе произносит эту фразу, пока в горле застревает ком отчаяния. Он не знает, что ему остаётся. Знает ли то, что в итоге останется один. Его никто не остановит, даже когда парень будет на смертном одре, ведь в его жизни не останется никого, кому он смог бы доверять. Даже брат медленно, но верно начнет отдаляться от него, и это нормально. Нормально, что в итоге он останется один.

       «Господи, да как же может быть, чтобы ты был так безразличен и глух к людской боли!» — не в силах справиться с душевной мукой, вдруг закричал он. Крик этот — протяжный, неистовый, рвущий глотку до крови — исторгся из него невыносимым отчаянием и долго реял над черной водой, волнуя ее зыбь.        Наринэ Абгарян, «Дальше жить».

       Он устал. Устал от этих бесконечных масок, липовых эмоций и попыток стать счастливым. Ему эта функция недоступна по дефолту. Как будто сам Бог обрек его на вечные страдания. Он что, так много просит? Блондину хочется обычной любви. Хочется прижаться к родному телу, рассказать обо всем, что его гложит и просто пореветь, греясь в тепле родного человека.        Атсуму просто обречен.        Тлеющая сигарета неприятно обжигает кожу, и блондин кидает окурок в пепельницу, уходя обратно на чердак. Он закрывается в этой небольшой комнатке, достает свой скетчбук, который грозит вот-вот закончиться. И долго-долго рисует все новые образы и дизайны для коллекций одежды. Он обязательно потом это кому-нибудь продаст, вновь и вновь унижая себя, считая недостойным. И об этом состоянии не будет знать абсолютно никто. Оставаясь наедине с тишиной, Атсуму становится собой: тем самым уставшим от жизни подростком, которому не хватает родительского тепла.        — Мне нужна помощь, — грустно заключает он, чувствуя, как слезы обжигают щеки и скатываются по шее на листы бумаги, — Кто-нибудь, помогите мне.        Блондин продолжает снова и снова рисовать скетчи новых дизайнов одежды, которые, в последствии, все равно продаст. Ему это сейчас не нужно, но иногда возникает слишком сильное желание что-то нарисовать. Возможно, если бы у Атсуму были хорошие отношения с его отцом, он был отдавал эскизы старшему Мие, но, к сожалению, о хороших взаимоотношениях приходится лишь мечтать. Другого выбора все равно нет. Наверное, если бы гитарист играл в русскую рулетку, то несомненно проиграл. Но так ли это плохо на самом деле? Мия не знает (или не хочет знать). Все это так и останется за какой-то невидимой стеной, за которую он себя поставил.