бедная юность.

       Небо было затянуто тучами, казалось, что скоро пойдет дождь. Атсуму ненавидел такую погоду, ведь ты до конца не можешь быть уверен в том, что дойдешь до дома сухой. Еще напрягало то, что Мия домой пойдет не сразу, потому что для начала нужно заехать к Акааши и отдать нотные листы с новой мелодией, чтобы он до конца ее доработал.        — Атсуму! — блондин оборачивается на звук. Он знает, что это Комори, а потому не заставляет друга ждать. Паренек подбегает к гитаристу и восстанавливает дыхание, а после продолжает:        — Ты ведь сегодня к Кейджи едешь?        — Ну, да, а зачем тебе это? — парень вскидывает бровь и вновь начинает идти в сторону своего байка. Блондин у себя в уме подмечает, что было бы хорошо купить себе свою машину, а то на байке не всегда можно ездить.        — Я у него насчет скрипки хотел спросить, — Комори идет следом, задумчиво смотря на старшего из близнецов, — Сначала хотел попросить Осаму, но он как-то слишком быстро ушел.        Мия отвечает не сразу, как будто о чем-то задумывается, а его лицо с усталой улыбкой быстро меняется на немного нахмуренное. Глаза цвета коньяка заметно темнеют, но Атсуму старается говорить максимально свободно, зная, что такое разглашать нельзя.        — У него просто дела, отец в последнее время его совсем загонял, — и от части это правда. Глава семьи Мия совершенно пофигистично относится к хобби Осаму, а потому последние несколько месяцев заставляет его работать с бумагами фирмы, ведь уже совсем скоро компания перейдет младшему близнецу. Хотя оба брата недовольны таким исходом.        Комори замечает, как изменилось поведение друга, а потому не спрашивает дальше, но, вот беда, к ним подходит Сакуса, который сначала просто хотел сказать Мотои, что вернется поздно, но у него только что появилась возможность вывести Мию на эмоции.        — Я думал, что ты хоть что-нибудь значишь для своего брата, а ты просто пустышка, на которую даже Осаму забил, — под маской не видно, но Комори почти на сто процентов уверен, что Сакуса злорадно улыбается.        — Че сказал? — Атсуму хмурится и поворачивает Киеми к себе, — С какого хуя ты сейчас вообще в разговор влез, ходячая неудача?        — Руки, не хочу от тебя какой-нибудь хуйней заразиться, — брюнет скидывает руку однокурсника и фыркает, — У нас свобода слова, поэтому не запрещай мне влезать в разговор моего кузена.        Киеми чувствует себя максимально отвратно, он не хочет здесь находиться, он буквально чувствует, сколько здесь микробов и это вызывает отвращение, от которого хочется закрыться в душе и хорошенько отмыться от этого реального мира.        — Мне похуй, какая у нас там свобода. Слова отбросам не давали, — Мия чувствует, как у него на лбу становится заметной вена, ведь сейчас хочется просто хорошенько врезать этому Киеми, но он не хочет потерять еще несколько часов, пока будет стоять в кабинете декана.        — Раз отбросам нельзя говорить, тогда какого хрена ты это делаешь? — Киеми отходит от Атсуму на несколько шаг, потому что он слишком близко.        — Эй, ребят, успокойтесь! — Комори отталкивает парней друг от друга и встает между ними. Он ненавидит, когда эти двое ссорятся, но, кажется, они просто не могут общаться по-другому.        — Я хочу показать этому отбросу, каково это быть совершенно одному, без возможности на поддержку, — блондин разминает кулаки, а тело становится напряженным. Только сейчас Мия вслух признал, что действительно один. Это больно, но показывать этого он не собирается.        — Что? — Киеми склоняет голову на бок и смеется — смеется от безысходности, — Совершенно одному? Поверь, ты многого не знаешь, а одиночество для тебя непостижимо. Богатенький сыночек, окруженный вниманием, — это ты считаешь одиночеством? Тогда у меня для тебя плохие новости, Мия. Одиночество — это безысходность, при которой ты не видишь поддержки, абсолютно всегда один и тебе это не нравится, а то, что хочешь показать мне ты, это романтизация психологических признаков.        Мотоя хмурится и не запрещает себе дать обоим «одиноким» дать леща, чтобы эти идиоты успокоились:        — Я же сказал, чтобы вы успокоились. Я не знаю ситуацию в семье Атсуму, но ты, Киеми, должен знать, что уподобляешься своей матери, поэтому заткнись и иди домой, — Комори знает, что говорит достаточно резко, но без этого никуда. Они просто сейчас вновь подерутся.        — Что… — Киеми замолкает, а зрачки почти моментально сужаются. Он становится таким же, как мать? Нет-нет-нет, это не правда.        Комори вздыхает, кидая тихую фразу: «Наконец-то осознал». Он должен сейчас успокоить кузена, но понимает, что брюнет должен проанализировать свои действия без чей-то помощи.        — Псина, ты где? Почему ужин до сих пор не приготовлен?! — мать Киеми хмурится и идет к нему в комнату, которая плотно закрыта на замок. Брюнет сидит в наушниках и слушает тяжелый рок, ведь за ним неслышно крики матери, и это действительно расслабляет. Он чувствует себя защищенным, — Живо дверь открой, чтобы я дала тебе профилактических пиздюлей.        Брюнет ее не слышит, а потому сильнее закутывается в плед и в полутьме пишет небольшую песню — так он расслабляется. Музыка на самом деле поглощает его с головой. Он поет почти шепотом, боясь, что его услышит мать:

       Меня несёт в последний путь не лимузин, а катафалк        Я с улыбкой на лице, но вокруг слёзы на глазах        Люби меня, сестра, запомни меня, братан        Не стоит горевать — лучше устроим карнавал*.

       Киеми берет гитару, подключает наушники к усилителю, чтобы звуки гитары слышал только он и вновь начинает играть, стараясь как можно больше отстраниться от реальности.        Реальность ранит.        — Атсуму, не поднимай эту тему при Киеми… — Комори вздыхает, уводя друга от брата, — Ему сложно из-за этого жить. Может быть, как-нибудь я тебе расскажу о его семье.        Мия фыркает и хочет отпустить достаточно больную и эгоистичную фразу, но не делает этого. Возможно, Мотоя прав и парень действительно перегнул с этим. Черт! Почему он опять все портит?        — Ой… — мальчик трет больной висок, а потом смотрит на разбившуюся вазу, — Папа будет ругаться… Она была дорогой.        Атсуму знает, что ему будет, если отец узнает, что это сделал именно старший из сыновей. Он боится криков, чувствует, как сердце почти замирает, когда слышит голос отца: «Что ты там натворил, Атсуму?». Страшно, русый боязненно сглатывает слюну, а потом убегает с «места преступления». Он не хочет, чтобы на него кричали.        И это сходит ему с рук. На семейном ужине вину на себя берет Осаму, выслушивает крики отца, но по-прежнему улыбается, смотря на старшего брата. Для них давно не секрет, что отец любит младшего больше, а потому наказание будет ни таким серьезным.        «Все в порядке, братик» — только одними губами говорит Осаму, а Атсуму чувствует вину. Это он сделал, так почему Осаму его всегда защищает?        — …так вот, поэтому я… Атсуму, ты меня вообще слушаешь?! — Комори недовольно фыркает, замечая что друг его совершенно не слушает и находится в каком-то своем мире.        — А? Да, я слушаю тебя, Комори. Ты говорил о… — Атсуму чешет затылок, понимая, что действительно не слушал однокурсника, и виновато улыбается, — Ла-адно, не слушал. Каюсь.        Мотоя немного раздраженно вздыхает, а после, поборов желание прибить Мию здесь и сейчас, начинает свой рассказ заново:        — Я раньше играл на скрипке и хочу попросить Кейджи помочь мне вспомнить, как играть на ней, но там нужно струны заменить, а карманные у меня кончились и потому думал, что он разрешит поиграть на его, — Мотоя пожимает плечами.Да, говорить об этом немного стыдно, но все же, лучше сказать, нежели соврать. Атсуму любит правду.        — Ой… скрипка, — Атсуму морщится лишь при одном упоминании этого инструмента: что в детстве, что сейчас — он ненавидит скрипку из-за ее (на его взгляд) противному звучанию. В детстве, когда Осаму занимался дома, Тсуму всегда уходил в их общий домик на дереве и самостоятельно учился играть на гитаре, ведь отец был против «уличных» музыкальных инструментов. «Гитарой ты никогда не заработаешь» — глава семьи Мия всегда так говорил, но блондина это не остановило. Атсуму играет не из-за денег, а потому что ему это нравится.        — А что такого? она ведь красиво звучит, — Мотоя усаживается на свой мотоцикл, старый и уже повидавший жизнь, и с неким недоумением смотрит на старшего близнеца, искренне не понимая, почему Мия не любит скрипку.        — Избавь меня от этой хуйни, — Мия показывает язык и с небольшой ленцой усаживается на собственный байк, который он совсем недавно забрал из мастерской, — К слову, к Осаму можешь даже не подходить с этой просьбой. Он так же, как и я, терпеть не может скрипку. Ему больше клавишные по душе.        — Спасибо за совет, — Комори улыбается.        — Обращайся. Ладно, а теперь поехали к Акааши. Может, услышишь, как он орет на меня за корявый почерк и неправильные ноты, — Атсуму усмехается, и от этой усмешки в сердце Комори случается небольшой микроинфаркт. Мотоя заметил, что ему нравится видеть Атсуму счастливым, и это так больно.        — Обращайся. Ладно, а теперь поехали к Акааши. Может, услышишь, как он орет на меня за корявый почерк и неправильные ноты, — Атсуму усмехается, и от этой усмешки в сердце Комори случается небольшой микроинфаркт. Мотоя заметил, что ему нравится видеть Атсуму счастливым, и это так больно.        «Ты такой идиот, Комори», — думает про себя Мотоя и переводит взгляд на руль. У него нет абсолютно никаких шансов.

* * *

       — Я дома… — Атсуму это говорит не столько для других, сколько для себя. Он совершенно не чувствует это здание домом. Ему хочется сбежать отсюда, никогда не возвращаться, но пока у него нет другого выбора.        Ночь уже опустилась на город, но для старшего близнеца — это самое любимое время. Ночью ему никто не мешает. В доме тихо, что даже удивляет. Он поднимается по большой лестнице на второй этаж и сначала задерживается на самой середине, после чего направляется в комнату брату. Осаму вновь уснул за столом, на котором лежали какие-то бумаги, посвященные компании. Атсуму даже не пытается вчитаться, он берет с кровати брата плед и укрывает им младшего, тяжело вздыхая. Ему не нравится, что отец почти запретил им общаться, но иногда ночью старший может зайти в комнату близнеца, чтобы накрыть последнего одеялом. Сейчас, зимой, достаточно холодно и он не хочет, чтобы пепельноволосый простудился.        — Спокойной ночи, Саму, — тихо произносит блондин и уходит из комнаты брата в свою. Он знает, что, возможно, утром отец будет вновь косо посматривать на старшего, но волнует ли его это? Абсолютно нет. Отец для него не указ.        Атсуму уходит в собственную комнату, берет гитару в небольшим усилителем и наушниками, поднимается на чердак. Уже там парень усаживается на полу, ставит рядом с собой усилитель, к которому подключает гитару и наушники, и начинает играть. Из-за наушников игру слышно только Мие. Блондин наконец начинает играть новую песню, которую придумал сам и показал ее хоть кому-то из своих друзей. Акааши человек достаточно четный и он быстро исправил и объяснил все недочеты Тсуму, но вернулся парень очень поздно из-за тяжелого разговора с Комори.        Парень начинает осторожно перебирать аккорды. Он еще не придумал песню, но слова сами собой приходят ему на ум:        — Нет, ничего важного… — парень кладет пальцы на аккорд Am и осторожно ведет другой рукой по струнам, — Просто очередная песня про то, как там кого-то предали, кого-то бросили…        Пальцы медленно перебирают аккорды: Am, Em, F, C — пока блондин начинает собирать в кучу все свои мысли, наконец придумывая куплет. Голос немного дрожит, но Мия старается петь как можно ровнее:

       Нет, ничего важного.        Просто очередная песня        Про то, как там        Кого-то предали        Кого-то бросили        Кто не ладит с предками        У кого их вовсе нет        У кого нет времени        А кто-то без вопросов.**

       Атсуму не замечает, как мелодия заканчивается, а на душе становится слишком пусто. Он буквально подрывается с чердака, усаживается за свой стол и достает тетрадку, записывая слова. Несколько строчек меняются местами или словами, но буквально через час готова песня, которая действительно нравится старшему близнецу.        Блондин перечитывает несколько раз текст, а после кладет тетрадь в сумку, к другим учебникам, и вновь утыкается взглядом в стол. Самое время подискуссировать с самим собой, анализируя сегодняшний день. Для Атсуму это уже стало чем-то привычным, говорить с собой, и он никакой не психопат. Просто ему так легче.        — А теперь проебы, Тсуму, — он вздыхает, — С Сакусой я сегодня действительно плохо поступил, но ведь он сам виноват, нехуй было лезть!        Парень не замечает, как начинает курить в собственной комнате. Он взвешивает все поступки, а в мыслях всплывает фраза Комори: «Сакуса не умеет дружить, ему никогда этого не надо было. Его мать приучила быть одному». Но ведь нельзя всегда быть одному! Так ведь и сдохнуть можно, замечает для себя блондин, а потом память подкидывает воспоминания рук брюнета. Напульсники, Атсуму сглатывает. Почему он раньше не понял? Они ведь явно не подходят к его образу, но Киеми продолжает их носить.        Он зарывается руками в собственные волосы и тяжело вздыхает, сжимая корни волос в руках. Какой же он идиот. Да, Киеми раздражает, но ведь Тсуму тоже не подарок, и это нормально. Блондин в кровь кусает губу, достает из кармана телефон и пишет Комори: «Можешь завтра привести Сакусу ко мне?». Атсуму хочет лично извиниться.