Клиническая жизнь

(1) Через хором раскрытые поры и стеклянную фотокарточку, где семья адекватная, воровато копаю могильный воздух, чтоб достучаться до дьявола, и тайком возвращаюсь по коридору в первородную спальню до своего зачатия, и там я, как счастье, одной лишь животной пульсацией по-тихому аннулирую, внаглую останавливаю земли вращение — тссс, становись на носочки, замедлись, распни меня в эти поры, в узорчастые молнии рук, в марсианские кратеры Бредбери, секрет, бред и тайна которых заключается в том, что с кремом без силикона, с нервами, смотанными в ленточку мёбиуса, из них не течёт темнота заутробного и внутригробного, лона немолкнущего, внематочного декаданса, комьев сексуальности, агрессии и энергетиков — тссс, присмотрись, это то, чего я всегда хотела: проникнуть туда, где меня ещё нет. Плавность движения — главное: посмотри, я почти как Дали, я верну чью-то сперму в конверте папе, расчеркнувшись последним «хватит», — я хочу, чтоб у каждого, как у меня, глаза рвало ужасом с детским пюре «чудо-чадо»: если мы их сейчас разбудим, они выплюнут «се есть сын мой возлюбленный», только дальше у них будет дочь-чудовище, и язык западает в горле, лимфоузлы нерождённым криком воспалились настолько, что шея почти с тихим присвистом рвётся. В этом вечере больше не может быть нежности, потому что в безликом мире вся нежность вертится вокруг вдруг случившейся встречи и непрочтённых историй Оле Лукойе, доколе я использую любого Другого до предела. (2) Агония дыхательных путей, кашля астмического агония: мама хочет, чтоб я носила её ребёнка, — это песня остолбенения, это тесты всего нерождённого, она держит моих два пальца, тех самых которых к виску и к унитазу, она хочет живот себе вспарывать, меня — выцеловывать плоть её изнутри, дыхание маточных тканей, она — мама и предпочитает поглощать плоть от плоти своей как чизкейк на завтрак, как хронос детей, запивая всех облепиховым чаем. «Мама» — она улыбается и поёт, ошеломляюще близкая, про вакхическое единство и как воссияет это слияние под звуки бесплотных безликих клавиш, пока я расту, начинаю читать Мандельштама, Лакана, Эко, покупаю альбомы Коржева, а мы остаёмся вместе и такими похожими (мама, я хочу выбраться из твоей кожи… мама, я хочу вернуться обратно в лоно), а я (3) задушу её голос, взгляд и грядущее цепочкой нательного крестика, и она смешно захрипит как собака баскервилли из старого фильма про Шерлока Холмса. Она не думает, как желается похрустеть двух рук костяшками над тихим хрипом шестерых оторванных головок сиблингов — плачьте об их артериях, плачьте об их трахеях, плачьте об их невинности, мама, я так виновата, я как и ты христианка (я всё ещё помню твои два пальца) — братики, сёстры, мелкие, словно Розочки и Беляночки, (мама, скажи, что мы делали, когда тринадцать лет проникали в четыре года?), ветром сорванные переспелые одуванчики, — тихие красные колокольчики лягут у ландышевых опарышей на ваши загробные слёзы (папа, а может поможет исповедь? Искупите мне чувство вины, нужно вылечить чувство вины…). Мама, это — Освенцим твоей многодетности, и я ставлю своё смертоточие, блёвоточие, слезоточие, возвращаясь вновь в дом, милый дом, сумасшедший, публичный, я буду святая, я — хранительница и убийца семейного очага, как ты и хотела, мама, я стою на одесской трассе с декольте до изодранных пяток; мам, ты любила маки, как папа — ромашки, и, может, я — насилие и Тарантино, но для меня нету рая, ведь (мама, пойми) всё умираемо, инцест разорвал нас в клочья и зачем вы бросаетесь прямо в мои глаза? (4) Папа, меня лихорадит, и диагноз опять и снова — отсутствие слова, отца, закона, их имени, я — Антигона, Эдип, Электра, и уничтожу любого другого метким плевком в глаза надалтарной иконы, включайте радио и изоленту с камеры обмотайте вокруг ваших стонов, а я буду резать уши пародией на Ван Гога, чтоб вы не могли увидеть меня за решёткой нашей многоэтажки, стены из плача, чтобы вы не узрели и не запомнили кастрацию вечности песней перверсии… — мне страшно, насколько я человек.