Вечность

— Лайка, ты когда-нибудь слышала о войне? — Она улыбается уголками губ, гладя лежащую на ее коленях слегка курчавую голову. Конечно, она слышала. Знала о ней больше, чем кто-либо еще, больше чем старшие и вожди племени, больше чем воины и боги, которые, как оказалось вовсе не выдумка. Но здесь, в этой реальности, она не знала. — Говорят, война жестока и многие с нее не возвращаются, а ты как думаешь, стоит мне идти туда? Нет, не стоит. Никогда не стоит. Но ведь тебя не остановишь. — Конечно. — Она улыбается, а скулы, кажется, сводит от фальши. — Ведь ты самый сильный среди молодого поколения. Он смеется. Смеется искренне и легко, еще не зная того, что уйти на войну он попросту не успеет, она явится в их племя раньше, с первым звуком завтрашних барабанов и громким воем рогов. Лайка целует черные волосы, ей не сопротивляются, тянут ближе, широко улыбаясь. Хотя, если она правильно помнит, в это время они еще не должны быть столь близки. Вокруг шумит степь. Ветер колышет ее, прячется в траве, пока солнце медленно заходит за горизонт. Последнее мирное солнце. Они оба смотрят на его уход; один с счастьем и предвкушением, другая с болью и отчаянием. Иногда знать будущее мучительно. — Пойдем домой. — Он поднимается с ее колен и протягивает руку, помогая встать. Лайка цепко хватается за ладонь, сжимает до боли, ведь знает, завтра сделать этого уже не сможет. А в ответ смех. Легкий, режущий сердце тысячами зеркальных граней. Прекрасный, отдающий звоном мечей и криками. Она не готова мириться с таким исходом, даже после сотен бесплодных попыток изменить предначертанное. — Давай убежим. — смотрит с тоской, ожидая ответа словно приговора. Конечно же, он будет против. — Зачем. — Снова. — Ты чего-то боишься? Конечно, она боится. Боится потерять, боится одиночества и бесконечного круга перерождений, в котором почему-то застряла лишь она. Еще одну смерть она не выдержит. — Завтра начнется война. Лайка закрывает глаза, не желая смотреть на ошарашенное лицо, затыкает уши, не желая услышать смех, а после него веселый ответ, обвиняющий ее в сумасшествии. Все это уже было. — Мне тоже так кажется. — Он вздыхает, глядя за горизонт, а она не верит услышанному. В мире где-то произошел сбой. — Ты веришь? — А не должен? Лайка рыдает, уткнувшись в чужое плечо. Рыдает, впервые за две сотни перерождений. Ей поверили. А она уже и забыла, какого это. Чужая ладонь гладит по спине, успокаивая, чужое дыхание ровное и глубокое, только Лайка знает, завтра оно оборвется. Сердце перестанет биться, несмотря на все ее попытки что-то изменить. Двести смертей, двести повторений и двести прожитых ею в одиночестве жизней. — Ладно, ладно, не переживай, даже если война и правда наступит завтра, уж я то не умру так легко. Ложь. Лайка знает, что это неправда, однако кивает и всхлипывает в последний раз. Над ними опускается солнце, последний закат, что они встречают вместе, и он не должен быть печальным. В этот раз ночь неспокойна. Ветер гуляет по степи, едва не срывая с мест раскинутые шатры. Раньше ночи перед войной были тихи и звездны, она впервые видит бурю. Может это что-то и значит, но Лайка не хочет думать, стоит около входа, бездумно глядя в темную, заволоченную тучами высь. Она устала, но в который раз попытается изменить историю, в которой он остался записан героем, спасшим племя. Или, по крайней мере, она впишет в нее себя.