Вне закона и времени

Сэм выдохнул и взглянул на небо. Оно было чистым, и солнце светило ярко, но не жарило, а лишь грело своими ласковыми лучами. Ветер приятно холодил обнаженную кожу, а руки крепко сжимали теннисную ракетку, его старую и верную приятельницу, с которой он прошел так много испытаний. Легкая белая одежда дарила блаженное ощущение свободы и детства, и Сэмюель был счастлив. Он оглядел людей, пришедших посмотреть на его игру. Они все тут — они смотрят, они видят. Они — такие разные, но всех их объединяет он, его навыки, его умение играть. Сэм вглядывался в их лица — разные лица, пытаясь запомнить всех их до последнего, впитать в себя их эмоции, улыбки, голоса. Его взгляд скользил по восторженно шумящим зрителям, пока не наткнулся на одно лицо. Легкая улыбка. Черные волосы, прядь, выбившаяся из челки. Серо-зеленые глаза, смотрящие сейчас на него, смотрящие не холодно, а тепло. Улыбка, та самая волшебная улыбка, адресованная… ему? Матс, знакомый из поезда, был облачён во все тот же серый костюм и шляпу. Он сидел на пятом ряду и смотрел на него. И улыбался. И эта улыбка, одна единственная и едва заметная улыбка придала Сэму так много уверенности в победе, сколько никогда не приносили улыбки других людей, предназначенных ему. Сэму велели идти, и он вышел на поле, встал на положенное ему место, перехватил ракетку поудобнее и бросил беглый взгляд на соперника. А потом… игра началась. Сэм следил за мячом, двигался быстро, на пределе возможностей, и бил мяч со всей своей силой, направляя его в нужную сторону. Его соперник не уступал ему, и Сэмюель понял, почему тренер, посмеиваясь, говорил, что эта игра будет определенно интересной. В ушах звучал голос судьи, с яркими интонациями повторяющий «ноль — пятнадцать — тридцать — сорок — гейм», и так по кругу. Каждый гейм давался с трудом не только ему, но и сопернику. Драгоценные две минуты отдыха между сетами проносились быстро, и в эти секунды он, сам не до конца понимая почему, искал взглядом Матса. Игра настолько опьянила его, что он практически ничего не понимал, и следить за счетом его мозг просто не мог. Сэм вышел из этого состояния, только когда счет в сетах составлял 2:2. И тут он понял, что для победы придется сильно постараться. Он поискал было взглядом Матса, но не нашел его. Это почему-то встревожило Сэмюеля, но выяснять почему — времени не оставалось. Нужно было идти. *** Проталкиваясь меж сидящих людей, приглушённо извиняясь, он торопился к нужному месту, к идеальной позиции для рокового выстрела. Пальцы надёжно стискивали спрятанный от чужих глаз пистолет, сердце бешено колотилось, пытаясь пробить грудную клетку и вырваться наружу, на свободу. Толпа вокруг гудела, кричала, возмущалась и радовалась, игра кипела, и даже краем глаза он видел, как напряжены теннисисты на поле. Они явно играли на пределе своих возможностей, играли так, словно этот матч последний для каждого, и он горько усмехнулся: для одного это будет так. На маленькой, укромной и почти незаметной площадке он оказался довольно быстро. Отсюда открывался прекрасный вид на всех: на корт, на болельщиков, на Ли и на другого теннисиста, Неттинга. Кажется, небольшой перерыв подходил к концу, и он достал пистолет, зарядил его, снял с предохранителя и прицелился. Он ясно видел, как Неттинг занёс ракетку, как насторожились болельщики. Момент был идеальным, и он выстрелил. Пуля, маленький стальной конус, пробила спину незадачливого теннисиста, и Неттинг, чья белоснежная футболка стремительно покраснела, пошатнувшись, выронил ракетку и упал на зелёную поверхность корта. Он убрал оружие, тщательно спрятал его, и ещё раз окинул взглядом трибуны. Сердце его вдруг замерло: он увидел, как рыжая девушка убирает от лица громоздкий фотоаппарат, который секунду назад был наставлен на него. Душа моментально ушла в пятки, он почувствовал страх и злость, он вскочил и бросился прочь, попутно осознавая, что только что произошло. Ему надо было забрать у этой девчонки чёртову фотографию, и сделать это любой ценой. Надо было избавиться от всех улик, и… от этого теннисиста, Сэмюеля Ли. Он ведь тоже мог заметить его, мог узнать, мог помочь полиции опознать убийцу. Нужно было действовать, и действовать быстро. *** Ли с огромным трудом удалось отыграть четыре гейма в свою пользу, в то время как у его соперника было пять. Сэм напрягся: сейчас будет решающий гейм, и надо выиграть его любой ценой. Ноги были напряжены до предела, руки вцепились в ракетку мертвой хваткой, а глаза скользнули по лицам зрителей в очередной попытке отыскать Матса. Но он опять не нашелся, и Сэмюель сконцентрировал свое внимание на сопернике. Подача была его, и тот, подкинув мяч, занес ракетку для удара. Сэм видел все как в замедленной съемке. Мяч падал, ракетка неслась ему наперерез, и вдруг волна дрожи прошлась по телу соперника Сэма, и тот упал на землю ничком. Мяч упал рядом, отскочил от земли и покатился в сторону сетки. Ракетка оказалась подмята под человека, а его глаза были распахнуты. Губы были приоткрыты, и из глубин его горла донесся булькающий хрип. Сэм, сам не понимая зачем, отбросил ракетку и кинулся к нему бегом, словно еще мог спасти того. Одновременно с ним с места сорвался и судья, восклицая что-то вроде «Мистер Неттинг, мистер Неттинг!». Сэм добежал первым и практически моментально понял, что сделать уже ничего нельзя: на белоснежной футболке соперника расплывалось темно-красное пятно. Сейчас это было совсем не к месту, но Сэм вспомнил вдруг подарок кого-то из поклонников в честь его победы на прошлогоднем зимнем турнире: одна роза насыщенного алого цвета. Он тогда слишком устал, и цветов у него было достаточно, и он бросил розу на снег возле порога своего дома, и она лежала на нем и никто не забрал ее себе. И сейчас было также: жизнь мистера Неттинга испарялась с каждым его хрипом, и причиной этому было чёрт знает что. Может, чья-то злая и глупая прихоть, а может — просто то, что кому-то помешал этот человек. Сэмюель стоял рядом с уже мертвым телом, а вокруг суетились люди, отталкивали его, кричали что-то и пытались остановить кровь, медленно покидающую тело, скомканными платками, не понимая или не желая понимать, что Неттингу уже не помочь. Дальше в памяти Сэма все расплывалось. Ему что-то говорили, он что-то отвечал, его куда-то посадили и повезли. Он словно выпал из реальности, раз за разом восстанавливая и перемешивая в голове кровь на белой футболке и розу на чистом снегу. Он вышел из этого состояния только в кабинете, сидя в удобном кресле напротив человека с сединами за столом. Сэм поморгал и оглядел человека. Это был мужчина среднего возраста в синем костюме и с внимательным, цепким взглядом. — Меня зовут Ральф Диксон, — сказал он, — мне хотелось бы, что бы Вы ответили на несколько вопросов. — Да, да, я отвечу, — торопливо проговорил Сэм. Диксон потер виски, сцепил пальцы в замок. — Мистер Ли, это важно. Вы видели, откуда стреляли и… кто стрелял? Сэм покачал головой: в тот момент он был полностью поглощен наблюдением за соперником и не слишком разглядывал трибуны. Диксон тяжело вздохнул и почесал затылок. — Что же… Хорошо. Если вспомните что-то, звоните по этому номеру, — он вынул из ящика стола кусочек белой картонки с циферками и протянул ее Сэму, — и… из-за сложившейся ситуации я буду вынужден приставить к Вам человека, который будет охранять Вас и присматривать за Вами. Надеюсь, Вы понимаете, для чего это нужно. Сэм кивнул, и Диксон встал и направился к двери, находившейся за спиной у Ли. — Сейчас, — сказал он, — я позову Вашего «охранника». А Вы пока посидите тут. Он вышел, и Сэм остался в одиночестве. Через некоторое время он услышал голос Диксона, который бодро объяснял некому Стокке, как он его называл, что надо делать. Судя по всему, этот Стокке обходился кивками, ибо его голоса Сэм не слышал. Вскоре дверь открылась, еле слышно скрипнув, и пропустила внутрь человека с серо-зелеными глазами в сером костюме и перчатках. Человек улыбался той самой чудесной улыбкой, которую Сэм искал перед последним сетом, но так и не нашел. Матс, Матс с чудной фамилией «Стокке» и волшебным голосом оказался вовсе не писателем и даже не журналистом. Удивление накрыло Сэмюеля снежной лавиной. Он никак не мог помыслить о том, что ещё когда-то увидит этого человека, ему казалось, что присутствие Матса на игре было чем-то вроде прощания или простой прихоти. Но Стокке был тут. -Добрый день, — Матс приподнял шляпу. Сэмюель, ещё не оправившись от удивления, нерешительно кивнул. Он и представить себе не мог, что этот человек, больше похожий на творческую личность, мог оказаться связанным с полицией. Подойдя ближе, Стокке стянул перчатку и протянул руку Сэмюелю. Сэм сжал предложенную ладонь и встряхнул её пару раз, ощутив, что рука у Матса прохладная, как морская вода. Это не доставляло никакого дискомфорта, а скорее успокаивало и дарило ощущение лёгкости и безопасности. Сэм никогда раньше не встречал таких рук. Все холодные руки были просто холодными, а все горячие — обжигающими, тёплые — обыденными и скучными. Но таких рук он не встречал ещё никогда. Было ли дело в температуре или в человеке, которому принадлежали эти руки? Сэм не знал, и отвечать на этот вопрос не хотел. Матс разорвал рукопожатие, и Ли с неохотой выпустил его ладонь. — Мне надо зайти в квартиру, переодеться, — нерешительно сказал Сэм, не понимая, зачем он сообщает это Стокке. Матс молча кивнул. Поймать такси не составило труда, их будто специально поджидали неподалёку от выхода. Сэм залез на заднее сидение и, спустя пару секунд, Стокке опустился рядом с ним. Мужчина за рулём повернулся к ним и спросил, куда ехать. Сэм немного помедлил, восстанавливая в памяти адрес той квартирки, в которой он временно проживал. Но память подводила, опять подсовывая образы яркой розы. Адрес вместо него назвал Матс. Назвал уверенно, и в уголке сознания Сэм отметил, что назвал верно. Они поехали, машину иногда потряхивало, и Сэм, утомлённый пережитыми переживаниями, сам не заметил, как погрузился в дремоту. Ему снились улыбка Матса Стокке, его рука, такая холодная без перчатки, алая роза, которую Матс протягивал ему, ракетка в его собственных руках, голос судьи, мерно повторяющий «ноль — пятнадцать — тридцать — сорок — гейм». Это было какое-то безумие. Он брал розу, и сжимал её в руке, а потом, разжимая кулак, смотрел, как кровь вытекает из ранок, оставленных острыми шипами, как пачкает чистую кожу. Он проснулся от того, что таксист достаточно громко сказал «приехали». Матс вышел из машины, а Сэм остался расплачиваться, но только тут понял, что на нём нет пиджака с кошельком. Они, должно быть, были забыты где-то там, на стадионе, в тамошних раздевалках. И опять на помощь пришёл Матс Стокке, просунув руку с деньгами в приоткрытое водительское окно и поблагодарив того за поездку. Когда жёлтая машина отъехала, Сэм поблагодарил Матса, а тот лишь пожал плечами и сказал что-то вроде «не стоит благодарности, это работа». — Ах да, — Стокке встрепенулся, — я совсем позабыл сказать: ночью, всего на девять часов меня будет сменять другой человек. — Зачем? Сэмюель спросил первое, что пришло в его шоколадную голову, и тут же понял, насколько глупо прозвучал вопрос. Однако, Стокке это, кажется, ни капельки не смутило. — Ну как же, — сказал он с абсолютно серьёзным лицом, — мне надо когда-то и спать, и есть, и приходить домой, иначе там всё покроется пылью, а вытирать всё это — большие хлопоты. Ответ прозвучал так естественно и был сказан таким обыденным тоном, что Сэмюелю показалось, что подобные вопросы задают Матсу чуть ли не каждый божий день. Тем временем Стокке отошёл к скамейке, стоящей неподалёку в тени пышногривых деревьев. — Постойте, — удивлённо воскликнул Сэм, — разве Вы не должны следить за мной? Матс сел на ошкуренные доски и закинул ногу на ногу. — Да, — сказал он, глядя прямо в глаза Сэма. — Разве Вы не собираетесь проследовать за мной до квартиры? — Зачем? Отсюда прекрасно и видно Ваши окна, и вход в здание. Номер квартиры мне известен, зачем же мне туда идти? — Я думал, Вам неудобно будет сидеть на этой скамейке всё то время, пока я буду в здании… Если хотите, Вы можете пойти со мной. — Нет, вынужден буду отказаться. Матс Стокке сказал это так, будто извинялся за что-то, и Ли показалось, что он поставил этого человека в неудобное положение. Сэм заставил себя не спрашивать причину отказа и не уговаривать человека с чудесными руками принять предложение. Где-то в глубине души он понимал, что Стокке всё равно откажется, и это заставит ощущение неловкости повиснуть где-то меж ними. *** Около десяти часов вечера Матса сменил другой человек, и Стокке направился домой, желая выспаться перед предстоящим днём. Ночь была прекрасной: ни душной, ни жаркой, ни холодной. Фонари разрезали нежный полумрак летней ночи мягким и ровным светом оттенка спелой облепихи. Лёгкий ветерок осторожно ласкал кожу, и гулять в такую ночь было одно удовольствие. Воздух был сильнее дневного пропитан ароматами моря, жизнь приостановилась и потекла неторопливо, подобно облаку, плывущему по небу. Редкие прохожие были в большинстве случаев влюблёнными и ходили, держась за руки и нашёптывая друг другу разные чудесные вещи. Вывески круглосуточных магазинчиков и закусочных придавали ночи изысканный привкус волшебства, и Матс на долю секунды почувствовал себя ребёнком, маленьким и счастливым. Ребёнком, который искренне верит в чудо и мечтательно смотрит в ночное небо, ловя взглядом убегающую звезду. Ночь была временем магии, временем исполнения желаний и временем людей, которые хоть что-то ещё умели чувствовать. Именно такой была ночь в городе у моря. И Матс искренне любил эту ночь с тех самых пор, когда впервые познал её прелести. Он любил звёзды и фонари, полумрак и горящие разноцветными огоньками вывески, любил прохожих, таких чужих днём и близких, почти что родных, ночью. По дороге он зашёл в пекарню и купил себе сочный сэндвич с ветчиной. Он наслаждался каждым мгновением прогулки: каждой звездой, каждым куском сэндвича, каждым звуком, каждой парочкой, каждой вывеской и каждым собственным вдохом. Доев сэндвич, Матс выкинул бумажный пакет в ближайшую урну и вмиг изменился. Он встряхнул головой и засунул руки в карманы. Нащупав там тонкие, но плотные перчатки, Матс сжал руки в кулаки и чуть нахмурил брови. *** Сжимая в пальцах маленькое, но надёжное оружие, он вошёл в утопающий в ночном мраке дом. Везде было темно и тихо, и только из гостиной доносилась тихая, спокойная музыка. Там горел и свет, горел тускло, приглушённо, и он направился туда. Он шёл неслышно, тихо, как грациозная кошка, осторожно наступал на деревянные половицы. Каждое действие его было чётким, отточенным, выученным наизусть. У его жертвы не было ни одного шанса. Гостиная была приятного бежевого оттенка, на окнах были натянуты тёмные шторы, пол был устлан мягким ковром. На стенах висели фотографии в разноцветных рамках: фотографии моря, города, каких-то смеющихся людей, старенькой машины, потёртых игрушек и яркого, живописного заката, склонившегося над ровным морем. Свет лампы был приглушён золотистым тканевым абажуром, цветы в углу комнаты тянулись сильными зелёными листьями вдоль стен, а в кресле подле окна спиной к вошедшему сидела рыжеволосая, как жар-птица, девушка. Он медленно двинулся к ней, наступая ногами на чистый ковёр и утопая ступнями в его покорном ворсе. Она пока что не замечала его, и резко вздрогнула, когда он опустил руку в перчатке на её рыжую макушку. Она не кричала, не пыталась отскочить, она просто вздрогнула и обернулась, сталкиваясь с ним взглядом. — Что Вам нужно? — негромко спросила она, умело скрывая в мелодичном голосе нотки тревоги и страха. Вместо ответа он жестом велел ей встать, и она подчинилась, поднялась на ноги, и, заложив руки за спину, выпрямилась перед ним. — Держите руки на виду, — холодно велел он ей, и она опять подчинилась. — Зачем Вы пришли? — спросила она ещё раз. Вместо ответа он достал небольшой, остро заточенный скальпель и быстро, как бы ненароком, показал его ей. — Попрощайтесь с жизнью, Хезер Скорелли, — мягко ухмыльнувшись, предложил он ей. В глазах девушки впервые мелькнул явный ужас, и она с удивительной скоростью метнулась мимо него к спасительной двери. Казалось, её спасение было близко, но он настиг её, схватил, почти что ласково приобнял за талию и притянул к себе, удерживая стальной хваткой сильных пальцев. Хезер забилась, засопротивлялась, но всё было бесполезно, и она вскоре успокоилась и замерла, тяжело дыша. — Зачем Вам это? — спросила она ломающимся голосом, и в глазах её засиял ярче тысячи солнц испуг, смешанный с мольбой, с просьбой не трогать, не обижать, просто оставить в покое. Он не ответил, впиваясь беспощадным взглядом ледяных глаз в её трепещущие, бьющиеся в панической агонии, карие глаза. Всего лишь миг, и он понял — она поняла, за что умирает. И только тогда он позволил себе достать и сжать скальпель, перехватить его надёжнее и аккуратно, нежно и в то же время быстро и резко провести оружием по гладкой шее девушки. Кожа разошлась легко и покорно, и густая, алая кровь брызнула из раны. Он еле-еле успел отстранить её от себя, спасая одежду от её крови, а после осторожно уложил хрипящую Скорелли на ковёр. Мягкий бежевый ворс быстро сменил свой цвет на тёмно-бордовый, а через десяток минут девушка, дёрнувшись в последний раз, замерла, оставляя этот жестокий и такой непредсказуемый мир. Он проследил за тем, как она умерла, а потом встал с корточек, огляделся и направился к невысокому стеллажу у стены. На его полках неровными рядами красовались десятки фотоальбомов, украшенных грациозными рисунками, и он, тяжело вздохнув, принялся искать ту самую фотографию. Спустя полтора часа, он понял: фотографии тут не было. Он пришёл рано, слишком рано, допустил глобальную и уже никак не поправимую ошибку. И эта ошибка, вернее всего, будет стоить ему жизни, свободы, разума. Он сжал кулаки, он хотел кричать и крушить тут всё, но не мог позволить себе налажать ещё больше. Собрав всю свою волю в кулак, он сбежал из этого чёртового коттеджа. Оставалось надеяться, что он успеет разобраться со всем остальным раньше, чем полиция доберётся до Скорелли, а потом и до него.