Вне закона и времени

Утро следующего дня выдалось холодным и пасмурным. За окном шумел ветер, дождь тяжёлыми каплями барабанил по запылившимся крышам города, смывая с них зной уже, казалось бы, минувшего лета. Дождь был везде, на улице он забирался в каждый уголочек, тихонько стучал по машинам, покрывал тёмными крапинками землю, наполнял море до краёв. Дождь пытался пробраться даже в посеревшую квартиру Сэмюеля Ли, бил по окнам, пытаясь пробить тонкую, но непробиваемую для него стеклянную защиту. Сэм лежал в тёплой кровати, закутавшись в мягкое одеяло, слушал пулемётную дробь дождя и рассматривал словно отсыревшие, налившиеся холодной небесной водой, бежевые стены. Воспоминания сами лезли в голову, занимали всё то пространство, что было не занято ливнем, воспоминания набухали подобно тяжелым серым облакам, зависшим над городком. Он вспоминал и вспоминал, раз за разом прокручивал в голове всё то, что случилось когда-то, всё то, что случилось позавчера, вчера, что вообще когда-то случалось. Вспоминал алую розу на ледяном снегу, вспоминал вечер на пляже и дорожку, вымощенную золотым кирпичом, вспоминал их неспешный, неторопливый поцелуй, кожанку Матса, его губы, свою ракетку, мерный и равнодушный голос судьи, мёртвого Неттинга на зелёном покрытии, вспоминал вчерашний вечер и шарики шоколадного мороженого с кусочками клубники… Воспоминания лились в него рекой, затопляли, поглощали и утягивали к себе, но Ли всё же нашёл в себе силы проснуться окончательно и встать с кровати. Он был в квартире один, один среди посеревших стен, один среди холода совсем не летнего дождя. О, как хотелось бы ему проснуться вместе со Стокке, как хотелось бы чувствовать, что Матс, подобно солнцу, изгоняет дождь из квартиры. Но Стокке отказался от вчерашнего приглашения, отказался и сказал загадочное и немного печальное «пока ещё не время». Сэм поплёлся на кухню, поставил на плиту алюминиевый чайник, и пошёл было за утренней газетой, но внезапно понял, что не хочет узнавать ничего нового о жизни города. Он вернулся на кухню и, кинув взгляд на начинающий тихонько бухтеть чайник, подошёл к окну. За стеклом была лишь плотная стена дождя, бесконечно прочная и в то же время мягкая, и человек мог входить в неё подобно тому, как хорошо наточенный нож входит в свежее масло. Через капли воды, пулями летящие к земле, проглядывали еле видные кроны деревьев, больше походившие сейчас на расплывчатые миражи в сухой и обжигающе горячей пустыне. Где-то далеко внизу изредка проплывали тёмные круги зонтов, и небо сливалась с потоками воды. Везде был только дождь. Взглянув на часы, Ли понял, что время обычного дежурства Стокке ещё не наступило. Это нисколько не обрадовало его, но позволило несколько расслабиться и заварить какой-то ароматно пахнущий фруктами чай. Он пил медленно, маленькими глоточками, от скуки пытаясь разобрать вкус чая на отдельные его составляющие, но горьковато-сладкая жидкость не поддавалась его вкусовым рецепторам. Вскоре настенные часы негромко звякнули, извещая мир о наступлении нового часа, и Сэм встрепенулся, отставил в сторону чашку с недопитым чаем, встал и поспешил прочь из квартиры, по пути накинув на плечи какую-то тоненькую куртку. Уже на лестничной площадке Ли окатило волной холодного воздуха, но он всё равно сбежал вниз по лестнице, скользя левой рукой по перилам. Он спустился в подъезд и направился было к входной двери, желая выйти на улицу, под дождь, но тут его окликнул негромкий, спокойный и знакомый голос. — Сэм! Куда ты? — спросил голос. Сэм замер, обернулся и в этот самый момент из укромной ниши в стене показался Матс, на чьих губах сияла лёгкая, почти что невидимая улыбка. Сэмюель, увидев эту улыбку, и сам улыбнулся, почувствовал прилив сил. День внезапно перестал казаться таким уж серым и мрачным. Ли, постояв ещё пару секунд на месте, сделал пару шагов к Матсу и остановился, вдыхая яркий запах свежести, идущий от его потемневшей на несколько тонов куртки. Видимо, тот шёл сюда под проливным дождём, почему-то не захватив с собой зонт. — Ты собирался куда-то идти? — тем временем повторил свой вопрос Стокке, оглядывая Сэма. — Я думал… думал, ты, как и вчера, на улице сидишь, — оправдался Сэм. — Понятно, — ответил Стокке и, мягкой поступью приблизившись к Ли, положил свою холодную руку на плечо Сэма, — Идём? Сэмюель торопливо кивнул головой, и они поспешили вверх, в квартиру Сэма. *** Сидя за столом друг напротив друга, они пили тот самый фруктовый чай и беседовали о всякой ерунде. Слова лились звонким ручьём, с лиц не сходили улыбки, в глазах Матса блистало что-то неясное, но бесконечно великолепное. Сам Стокке сейчас был ещё лучше всех прежних себя, которых за эти дни удалось повидать Сэму. Сняв промокшую куртку, Матс, оставшийся в рубашке цвета беззвёздной ночи, стал похож на величавого чёрного лебедя, с поражающим спокойствием плывущего по зеркальной глади озера. И его глаза словно были этими самыми озёрами, глубокими, илистыми и поросшими водорослями, что зелёными змеями касаются ступней редкого пловца, осмелившегося окунуться в зеленоватую воду. И снова приплыло удивительное ощущение небывалой сказки. — Может, сходим куда-то? — внезапно предложил Стокке, обнимая тёплую керамическую кружку руками. — Дождь же, — с небольшой запинкой ответил Сэм, — промокнем до нитки… Матс усмехнулся и, встав, подошёл к окну и уставился в него, оперевшись на подоконник. — Дождь ослаб, — заметил Стокке, поворачиваясь и искрящимся взглядом смотря на Сэма, — да и не предлагал я гулять, а вот до кино под зонтом или на такси можно добраться, не промокнув… Ну, так что скажешь? *** Сонный кассир в кинотеатре продал им два билета на какой-то фильм и насыпал в бумажный пакет солёного попкорна. Ли было полез в карман за деньгами, но Матс опередил его и с мягкой улыбкой на губах расплатился с кассиром несколькими шуршащими купюрами. В самом зале было пустынно и экран, ярким сиянием освещавший погружённый в полутьму, освещал только одного человека на задних рядах, который, видимо, спал. Матс и Сэм устроились на мягких креслах и вскоре уже с головой окунулись в мир запутанного кинофильма вместе с его главным героем. Ли периодически опускал руку в принесённые хлопья полопавшихся кукурузных зёрен, медленно подносил попкорнины к губам и съедал их, а после слизывал с пальцев оставшийся солёных налёт. Где-то на середине фильма Сэм окончательно потерял тонкую нить ломкого сюжета и повернулся в сторону Матса, желая лишний раз взглянуть на него. Стокке рассеяно вглядывался в экран, мягко сжимая пальцами подлокотники кресла. Он вроде бы и смотрел фильм, но казалось, что мысли его витают где-то далеко-далеко, где-то там, куда Сэму никогда не долететь, не добраться. Но стоило только Ли задуматься об этом, как в следующую секунду он столкнулся взглядом с Матсом, внезапно повернувшим голову в его сторону. Он улыбнулся краешками губ, и его глаза тоже словно улыбались своим взглядом. Синтетический свет, исходивший от экрана, освещал его лицо только наполовину, позволяя правому глазу утопать в полутьме кинозала. — Не интересно? — негромко спросил он у Сэма. — Я запутался, — улыбнувшись, признался Сэмюель, — я окончательно запутался во всё этом… Стокке понимающе мягко кивнул и предложил: — Может, тогда пойдём? До конца ещё долго, и ты успеешь заскучать. И Сэм согласился. Они прихватили зонтик и почему-то направились к морю. Шли пешком под проливным дождём, холодные капли изредка касались их плеч, лужицы под ногами весело булькали, и сам дождь словно бы завис над плитами, которыми были устланы улицы, застыл лёгким белёсым паром. Лестница в ту самую бухточку потемнела, пропиталась водой, но скользкой не стала. Из-за дождя Сэм, сколько он не вглядывался вниз, не мог разглядеть каменистого ковра. Он словно спускался в бездну, словно шагал в вечность, и сердце от этого замирало на каждом шагу. Он был близок к тому, чтобы струсить, убежать наверх, в конечные объятья дождливого города, но мягкий голос Матса, мешающийся с дождём, приободрял Сэмюеля, придавал тому сил и уверенность, помогал сделать следующий шаг. Когда же его глаза смогли, наконец, разглядеть землю, он вздохнул с облегчением, а когда соскользнул с последней ступени и встал на твёрдые, мокрые и скользкие камни, его сердце окончательно успокоилось, и он только тут понял, что промок до самой последней ниточки. Матс, соскочивший с лестницы следом за Сэмом, тоже выглядел промокшим. Точнее, он точно промок, так как сложенный зонт он сжимал в руке, опустив наконечник на землю и словно бы опираясь на зонт, как на трость. Оказавшись рядом с Сэмом, Матс развернул этот зонт, и тот надёжным тёмным щитом отгородил их от дождя. Однако капли-барабанщики не растерялись и принялись выстукивать на натянутой меж спиц материи незамысловатую и беспечную мелодию. Стокке молча дотронулся до плеча Сэма и, придерживая того, повёл за собой следом вдоль линии серой полоски морской воды. Матс остановился, когда они прошли около ста метров и развернулся, устремив взор своих теперь уже немного печальных глаз в туманно-серую даль. Ли остановился рядом с ним, замер и прислушался, вдыхая свежий холод дождя, разбавленную солёность моря и едва различимый запах мокрой ткани их со Стокке одежд. Стена дождя ставила надёжную шумовую завесу, и Сэмюель не смог разобрать никаких привычных звуков города. Но это, наверное, было и к лучшему: теннисисту не хотелось сейчас помнить о существование города. Хотелось забыть обо всём на свете, как это случилось в день с той тропкой солнечных лучей, перекинувшейся через бескрайнее и спокойное тогда море. Весь мир вокруг Сэма был серым, весь мир сливался в одно непонятное, мокрое, грязное нечто: серое море, серое небо, серый берег и серый-серый дождь, окрашивающий весь мир в серый. Ли почувствовал, как у него от этого всего внезапно закружилась голова, он пошатнулся, и, чтобы не упасть, ухватился за рукав вымокшей кожанки Стокке и невольно потянул того на себя, пытаясь сохранить равновесие. Матс обернулся, подхватил Ли, спасая от падения, помог облокотиться на себя и вполголоса спросил: — Что случилось? Вопрос прозвучал неожиданно громко, заглушая, подминая под себя волны непокорного ливня. — Голова вдруг закружилась, — так же негромко ответил Сэм, — но ничего страшного, уже прошло… И, несмотря на слова Сэмюеля, Матс всё же отвёл его от линии моря, усадил на мокрый камень и сам пристроился рядом, приобняв Сэма за плечи. Было холодно, и Ли, воспользовавшись моментом, прижался к Стокке плотнее, желая почувствовать сквозь холод куртки живое тепло. Матс, словно не желая больше молчать, начал зачем-то рассказывать о возможных появлениях такого внезапного головокружения. — Многие люди, — говорил он, — привыкшие дышать парами города, при выезде на природу, где воздух чист и свеж, могут испытывать головокружение, ведь их мозг внезапно начинает получать намного больше кислорода… Знаешь, что тогда делают, чтоб это прошло? — Ли еле заметно качнул головой, и Матс продолжил, — Подводят к машинам и дают подышать рядом с ними… А сейчас воздух ведь чище, чем обычно — дождь промывает его, и большая часть вредных газов оказывается прижата к земле… Он говорил мерно, спокойно, нигде не делая особых ударений, не выделяя слова. Это и не нужно было сейчас: Сэму нравилось вот так, не вслушиваясь в ставший таким нужным за последние дни голос, сидеть на холодном камне, ловить крупицы тепла Стокке, смотреть на этот новый, словно возродившийся из пепла, серый мир. А дождь всё лил и лил, и даже не думал прекращаться. Они ушли из бухточки только ближе к вечеру, когда всё вокруг потонуло в мягкой полутьме, наполненной до краёв уже просто моросящим дождём. К тому времени Сэм уже перестал чувствовать холод, кое-как согревшись в своей немного подсохшей одежде. Прогулка по вечернему промокшему городу запомнилась ему неясным светом фонарей, расплывчатым сиянием ярких вывесок, хлюпаньем воды под ногами и лёгкими, слишком уж недождливыми разговорами со Стокке. Уже дома, в на удивление тёплой квартире, Сэм быстро зажёг свет во всех комнатах и, стянув с себя липнущую к телу одежду, поспешил скрыться в ванной. Там он разделся окончательно и, забравшись под горячие струи, грелся около получаса. За всё это время он не раз ловил себя на мысли, что было бы хорошо, если бы Матс присоединился к нему, но просить того об этом было уже поздно, а сам Стокке почему-то не приходил. Отогревшись, насухо вытеревшись и выбравшись из ставшей теперь уж очень влажной и тёплой комнаты в приятно-прохладную квартиру, Сэм направился на кухню, желая поставить чайник, но чай уже был готов и Матс, сидящий за столом, сжимал меж ладоней чашку с горячим ароматным напитком. — Я уж думал, ты там жить остался, — полушутливо предположил Стокке, увидев Ли. Сэм тоже улыбнулся, а после, внезапно засмущавшись, предложил Матсу последовать своему примеру. — Я-то с радостью, — отозвался Матс, — но одежды у меня запасной как не было, так и нет, вот я и подумал, не одолжишь ли ты мне чего. Сэмюель, конечно же, одолжил. Ему потребовалась пара минут, чтобы в своём ещё неразобранном дорожном чемодане найти чистую рубашку и штаны, предоставить их Стокке. Тот поблагодарил Сэма, а после скрылся за белой дверью, и практически сразу раздалось негромкое журчание горячей воды. Сэмюель, недолго думая, налил себе свежезаваренного чая и, пока Матс отогревался, выпил всю кружку. Чай был горячим, в меру сладким, в меру горьким и пах какими-то чудными травами с далёких полей. *** Ночь наступила быстрее, чем ожидал этого Сэм. Она внезапно накрыла его своим бархатистым крылом, утянула в объятья полудрёмы, и он на удивление легко поддался этому, заснув прямо там, за столом на кухне, с чашкой чая в руках. Сквозь сон он слышал чьи-то шаги, и руки, крепкие, сильные, надёжные руки, подхватили его и куда-то понесли, а после опустили на холодную и нежную ткань простыней, закутали во что-то такое же прохладное, но очень быстро Сэм согрелся, отдал своё тепло ткани и заснул окончательно крепким, как стена ливня, и глубоким, как бездонное море, сном. Ли проснулся посреди ночи. Проснулся не от резкого звука, не от пересохшего горла, а от тишины. Дождь закончился, больше не шумел, и вся комната утопала в темноте. Ночью всё казалось совсем другим, более зловещим, более опасным, более загадочным. Приподнявшись на локтях, Сэмюель прислушался и, ничего необычного не услышав, лёг обратно в постель, вновь закутался в одеяло и прикрыл глаза, пытаясь уснуть. Ему вдруг взбрёл в голову вопрос «а куда, собственно, делся Матс?». Эта нынешняя квартирка была однокомнатной, и, если бы Стокке оставался на ночь, он бы вынужден был спать рядом с Ли, но чужого тепла, тяжести чужого веса, приминающего матрас рядом, не было, и теннисист подумал, что Матс, должно быть, ушёл. Именно поэтому, услышанные чутким ухом чьи-то осторожные шаги, гулко отдающиеся от замерших стен квартиры в полной тишине ночи, заставили Сэма вздрогнуть и стиснуть одеяло крепче, а самому сжаться в маленький комок, лелея слабую надежду на то, что одеяло спасёт от всех бед. И словно призраки детства влетели в этот миг в комнату, заполнили её до краёв, заставляя Сэма вспоминать те далёкие кошмары и глупые страхи. Скрипящие на кухне стулья, кошмары, где тьма из углов цеплялась за мальчишку, утягивала к себе, жуткие видения, где родители, но не его, не те, словно какие-то куклы-марионетки тянули к ребёнку холодные пальцы, хриплым полушёпотом бормоча «Сэмми, иди к нам, Сэмми». Он вспомнил, как ложился спать и засыпал, мелко дрожа, лицом к стене, потому что боялся, что, открыв сонные глаза, увидит перед собой застывшую белую фигуру, безмолвно смотрящую на него через тёмные провалы бездонных глаз. Эти кошмары, эти страхи преследовали Сэма до того, пока он не съехал из родительского дома, и даже после этого отпустили его не сразу, цепляясь всеми силами за его сознание. И вот сейчас эти шаги дали страхам всплыть на поверхность, стать более реальными, более ощутимыми и материальными. Но любые страхи рано или поздно исчезают, любые страхи рано или поздно надо решиться преодолеть, ведь рано или поздно устаёшь убегать, устаёшь бояться. И тогда ты разворачиваешься, упираешься ногами в землю, сжимаешь кулаки так, что ногти болезненно впиваются в ладони, и поднимаешь прежде опущенную голову, глядя в самую суть страха. Шаги внезапно стихли. И Сэм сделал так же. Он тихо повернулся на другой бок и замер на долю секунды, внезапно утратив решимость, но сломил себя, преодолел незримую преграду жутких воспоминаний и открыл глаза. Фантазии, что рисовали страшную и безмолвную фигуру подле кровати, воплощались в реальность. Перед его кроватью, в двух шагах от застывшего от ужаса Сэма, маячила тёмная фигура. Лицо было скрыто, но в руках этого человека Ли разглядел кухонный нож, грозное оружие против спящего человека. Он вдруг вспомнил позавчерашнюю утреннюю газету, вспомнил убитых Скорелли и Неттинга, вспомнил, как сам боялся, что будет следующим. Кажется, и этот кошмар стал правдой. Не проснись он сейчас, он так бы и не смог разглядеть свою смерть, но сейчас… Он смотрел на человека с ножом и почему-то не мог отвести взгляд. Всё в нём казалось очень знакомым, близким. Он был похож, до жути похож на… Матса Стокке. Ужасная догадка пронзила его сердце острой спицей, и он приоткрыл было рот, порываясь сказать что-то, но в этот самый момент человек занёс нож. *** Он замер возле кровати, на которой, зарывшись в белое одеяло, лежал Сэм. Теннисист уже не спал, и он знал это. Он занёс нож, он был готов вонзить его в податливую плоть, был готов к тому, как тёмно-алое, тёплое, пахнущее холодным железом пятно расплывётся на словно светящихся в ночи простынях, он был готов к тому, как Сэм будет хрипеть, биться в силках смерти, как будет пытаться выжить, понимая, что уже поздно. Он был готов ко всему. И вдруг Ли перевернулся и уставился на него, уставился, мелко дрожа от страха. Теннисист не мог пошевелиться, но продолжал смотреть, смотреть непонимающим, напуганным, умоляющим взглядом. Он замешкался. Нож внезапно потяжелел, стал непокорным, больше не слушался его руки. Он был готов ко всему, но только не к этому взгляду, не к этому выражению лица. Он сам не заметил, как его руки начали дрожать. Его душа тоже дрожала, его душа металась меж тысяч стен, натыкаясь на них, пытаясь вырваться из этого безумного многоугольника. И решение проблемы было близко, дверь, ведущая прочь из этой комнаты, была незаперта и легка, но душа, как бы не старалась, не могла открыть её. Что-то внутри не позволяло, не допускало такой горькой возможности. Решение было простым, лёгким, но руки дрожали, и он не мог решиться. Нужно было просто убить, просто вонзить оружие в человека, но… Кажется, он слишком сильно привязался к нему. Слишком сильно сократил дистанцию меж ними, позволил тому, что изначально было фальшью, эволюционировать в нечто большее, незаметно захватить его тело, его душу. И он понял, что не хочет этого. Не хочет убивать Сэмюеля Ли. Он проиграл эту глупую, но такую трудную войну, он позволил сердцу захватить власть над разумом. Он сдался. Руки Матса дрогнули в последний раз и разжались, выпуская нож. Тот, словно в замедленной съёмке, упал на ковёр. Матс проводил его усталым взглядом, а затем глянул на Сэма, ожидая приговора, и, поняв, что тот всё ещё напуган, устало и тихо проговорил, скорее пытаясь убедить в этом самого себя, ежели Сэмюеля: — Не бойся. Всё хорошо. *** Ли словно окаменел от страха, от непонятной, давящей тяжести в груди, от мыслей, мечущихся в смятении по голове. Он не смог издать ни звука и мог только смотреть, смотреть, не отрываясь, не моргая, на нож, на фигуру, на блестящие во тьме чужие глаза. И человек тоже смотрел на него. Смотрел, держал нож, и во тьме было заметно, как дрожит оружие в его руках. А потом раздался глухой звук удара: это пальцы фигуры разжались, и нож упал на пол. Фигура обессиленно опустила руки, вся как-то поникла, ссутулилась и тихим, уставшим голосом Матса проговорила: — Не бойся. Всё хорошо. Как ни странно, Сэма успокоило это. Непонятное доверие к Стокке преодолевало весь страх, все «но». Но Ли нужно было спросить. Он хотел задать лишь один вопрос, и он задал его: — Зачем ты пытался?.. Сэмюель всё же не смог заставить себя договорить, но Матс понял его и так. Понял и вместо ответа предложил: — Пойдём на кухню. Сэм молча поднялся и нашарил ступнями домашние туфли. Они шли на кухню в полной темноте и тишине. Сэм больше не спрашивал, а Стокке не спешил с ответом. Он заговорил только тогда, когда они сели друг напротив друга за стол и во всё той же темноте Сэм отпил разогретый чай. — Это я убил Неттинга, — внезапно выдал Матс, — я стрелял в него. А ты… ты был свидетелем. Пусть ты и не видел, кто стрелял, пусть и не обращал внимания ни на что, кроме того, что творилось на площадке, ты мог краем глаза заметить меня. Я не мог так рисковать. — Но я ведь не смог вспомнить стрелка, — чуть надтреснутым голосом прервал его Сэм, — я уже говорил это им, они ведь спрашивали… — У тебя был шок, — спокойно проговорил Стокке, — но вот через недельку-другую, когда ты успокоился бы, они бы точно вызвали тебя вновь. И тогда ты не отделался бы просто попытками вспомнить. Они заставили бы тебя вспомнить. Сэмюель кивнул, понимая, что Матс прав. Они заставили бы. Пусть и не так, как заставляют вспоминать преступников, но они бы всё равно покопались бы в его памяти и вытащили нужный момент. — Я не мог так рисковать, — вновь повторил Матс, словно это было его единственным оправданием, — не мог, прости… — Значит, всё, что было, было лишь ложью?.. Ты говорил всё это, делал всё это лишь для того, чтобы подобраться ко мне ближе? — выпалил Сэм, не особо думая о том, что только что выдал. Матс встрепенулся, приподнял голову, блеснул глазами, приоткрыл рот, и издал было первый звук, но эта попытка ответить, оправдаться, была прервана тревожной трелью звонка, а затем и громким стуком в дверь. И Матс, и Сэм одновременно вскочили, чашка опрокинулась, тёмная жидкость змеёй поползла по столу. У Ли в голове всё зашевелилось, зашумело громче прежнего, он лихорадочно думал о том, кто же мог прийти в такой поздний час. Стук повторился, а затем донёсся громкий, встревоженный голос: — Эй! Эй, есть кто живой? Ответьте, откройте, полиция! — Это за мной, — негромко, спокойно проговорил Матс, — не волнуйся. Сэмюель обратил встревоженный, лихорадочный взгляд на Стокке, а после быстро, сбивчиво, торопливо заговорил: — Беги, уходи, ты же сам знаешь, что будет, беги… Стокке устало покачал головой, и вдруг быстро, за долю секунды приблизился к Сэму и, крепко обняв его, скользнув холодными руками в спине, коротко поцеловал в губы. — Нет, — мягко сказал он, отстраняясь, — я не могу. Некуда. Прости. Тут раздался жуткий треск, грохот и дробь тяжёлых ботинок по деревянному паркету. В кухню ворвались трое мужчин с чёрными, отражающими блеклый свет фонарей за окном, начищенными до невозможности пистолетами наготове. Матс резко поднял руки вверх, показывая свою безоружность. Повинуясь указаниям этих людей, он отошёл от Сэма, опустился на колени, положил руки на затылок. Четвёртый, до этого стоящий в стороне, метнулся к Матсу, повалил его лицом вниз на пол и, заломив тому одну руку, щёлкнул наручниками, лишая Стокке последней надежды на побег. Сэм наблюдал за происходящим словно бы из-за полосы сна. Всё казалось нереальным, в голове вертелось бесконечное «не может быть, не может быть, не может…». Он видел всё, но не мог понять, что происходит. Матса рывком подняли и двое с пистолетами, разом поднявшись, подлетели к Стокке и, подхватив того под руки утащили с кухни. Сэм смотрел на него, смотрел, и увидел, как тот, чуть обернувшись, улыбнулся и что-то прошептал одними губами, словно ободряя Ли. У Сэма спрашивали как он себя чувствует, спрашивали, что произошло, спрашивали, не нужна ли ему помощь. Он не отвечал. Ему нужен был только Матс, нужен был ответ на тот чёртов вопрос, нужны были мягкие слова и успокаивающие руки. Нужно было понять, что же шептал Стокке, чему улыбался в последние минуты отведённого им времени.