Вне закона и времени

С момента ареста Матса прошло всего лишь два дня, а Сэм уже извёлся до невозможности. Каждую минуту мысли возвращались к Стокке, и теннисист пытался прогнать их, пытался спрятаться от них сначала в собственной квартире, куда уже установили новую дверь, а потом, поняв, что тут везде тоже витает память о Матсе, поспешил на улицу. Но и шагая по резко похолодевшим улочкам, смотря на чистое, без облаков небо, купаясь в лучах августовского солнца, он волей-неволей всё же вспоминал На третий день Ли пришёл в полицию, желая добиться краткого свидания со Стокке, но ему отказали и причину объяснять не пожелали. Именно там, на выходе из здания, он и столкнулся с тем самым четвёртым полицейским. Увидев это знакомое лицо, он подошёл, поздоровался и спросил о том, что его волновало в этот миг больше всего прочего: — Что будет со Стокке? — Сэм хотел назвать его по имени, но почему-то не решился, словно боясь того, что этот чужой человек поймёт что-то лишнее и совсем ненужное. Следователь, мрачно глянув на Сэмюеля из-под чуть сдвинутых тёмных и мрачных бровей, ответил немного резко и, в коей мере, грубо: — Он никак не сознаётся. Дальше только — слепок памяти. Сэм замер, боясь вдохнуть и смотря на этого, ставшего вдруг самым ужасным на планете, человека. Мужчина же холодно кивнул и, кинув равнодушные слова прощания, поспешил удалиться, а Сэм всё никак не мог осмыслить сказанное им. Слова вертелись в голове, но он не мог уловить их смысл, их значение. Ноги сами понесли его прочь из участка, в даль, по улицам города, к холодному, бездонному, поглощающему лучи солнца, морю. Он не шёл на большой пляж, ему не хотелось бродить по мягкому, сыпучему песку, ласкающему пальцы ног и ступни своей полужидкой, приятно покалывающей субстанцией. Он спешил на знакомый, каменистый, холодный, мокрый и пепельно-серый сейчас пляж, на котором произошло так многое для него. Сэм сбежал по промокшей, потемневшей и пахнущей мокрой древесиной лестнице, быстро перебирая ногами и придерживаясь рукой за облезшие перила. Он уже не чувствовал страха, и, смотря вниз, не боялся упасть. Серые камни даже манили к себе, притягивали незримыми магнитами, но Сэм не поддался их магии. Сегодня у моря было холодно. Лёгкий ветерок, солоноватый на вкус, обдувал лицо Сэма, касался его волос, поглаживая и лаская их. Теннисист почти что бегом добрался до большого камня и уселся на него. Камень обжёг внезапным холодом, но Ли это уже не беспокоило. Он поставил локти на колени, сцепил от чего то мелко дрожащие пальцы в замок и положил на них подбородок, устремляя взгляд в море, словно пытаясь заглянуть за тонкую нить горизонта и понять, какие чудеса, какие призрачные корабли, летящие в паре сантиметров над водой, скрываются там, за гранью видимого. Море, холодное сизое море омывало, нежно, любовно, облизывало каменистый берег. Оно уходило к горизонту, убегало лёгкой рябью на матовой глади, чётко разделяло себя с лазурным небом, на котором не было ни единого кудрявого облачка. Солнце лучами касалось воды и игралось в них сверкающими мальками-рыбками. Но на душе у Сэма было тяжело. Он, наконец, смог сосредоточиться и осознать, вспомнить и понять, что значат те слова: «Дальше только — слепок памяти». Он вспомнил и полностью погрузился в ужасы этих слов. Слепок памяти. Слепки памяти изобрели в середине прошлого двадцатилетия. Человека, чью память хотели скопировать, погружали в состояние гипнотического полусна и сажали в кресло, чаще всего становящиеся последним воспоминанием несчастного. Тогда, будучи ещё подростком, Сэмюель жадно вчитывался в ароматно пахнущие переработанной бумагой, хрустящие, как свежий хлеб, при переворачивание страниц газеты, ловя все новости мира, и однажды наткнулся на фотографию человека в таком кресле. Эта выцветшая чёрно-белая фотография навсегда отпечаталась в памяти Сэма. В массивном чёрном кресле сидел худой, одетый в помятую дешёвую одежду мужчина средних лет. Его глаза были закрыты, лицо отображало безмятежность и спокойствие, а его самого, всего, с головы до ног, оплетали тысячи тонких проводков. Они гибкими змейками взбирались по его рукам, цеплялись за его одежду, присасывались чёрными присосками к его выбритым наголо вискам, убегали под футболку, устраиваясь над самым сердцем и считывая чуть замедленные удары пульсирующего органа. Под фотографией была статья, написанная рядом быстро бегущих чёрных строк, описывающая суть изобретения. Сэм и её помнил практически дословно, так как перечитывал не раз, наслаждаясь таинством казавшейся чудесной в те времена Машины. «…сначала испытуемому дают несколько таблеток снотворного, а после подключают к Машине. Во время всей её работы ведётся тщательное наблюдение за самочувствием пациента: Машина обучена считывать ритм сердцебиения, темп дыхания и импульсы, посылаемые мозгом. Когда пациент надёжно зафиксирован в кресле, Машина начинает своё путешествие по воспоминаниям пациента. При помощи специализированных программ она заставляет пациента кратко прокручивать воспоминания за определённый отрывок времени и преобразует сигналы, которые издаёт мозг и посылает их по каналам связи в мозг «Чтеца», который, в свою очередь, преобразует эти сигналы в понятные для своего мозга импульсы и таким образом получает доступ к воспоминаниям пациента…» Далее посреди статьи шла фотография другого человека, так же опутанного проводами. Только вот лицо его было серьёзно и сосредоточено, губы были сжаты в тонкую прямую, а веки будто подрагивали даже на неподвижной картинке. Было видно, что тот бодрствует, но в то же время находится где-то далеко-далеко в своём сознании, и проводки, прикреплённые к его голове, казались спасательными канатами, которые не позволяли ему захлебнуться в памяти другого. Подпись под фотографией гласила: «Янко Елев, Чтец». Янко Елев был тем, кто изобрёл Машину, тем, кто стал Первым Чтецом и тем, кто рассказал всем о тёмных секретах казавшегося на первый взгляд невинным изобретения. Именно он первым смог увидеть память другого, вычленить из этих воспоминаний образы и опознать лица, прежде незнакомые ему. И именно он, проведя ещё несколько экспериментов, познал всю горечь собственного творения. Люди, чью память «копировали» подобным образом, вынуждены были прокручивать в голове одно и то же воспоминание по сотням тысяч часов в своей голове, и эти часы были секундами в реальности, но почти всех сводило это с ума. Подопытные метались, кричали, просили выпустить их и вдруг резко замирали, смотря в одну точку безумным, пустым взглядом. Они теряли себя, становясь лишь жалкими тенями реальности, и Янко Елев придал это огласке, хоть многие были и против этого. С огромным трудом Янко сумел добиться того, чтобы Машину запретили, но верхушка сочла её очень удобным изобретением и продолжала использовать втайне от всех, подвергая безумной пытке особо опасных преступников и ненужных, лишних людей. Но Янко Елев, Первый Чтец, погиб в чудовищной аварии, и государство перестало скрывать Машины. Они стали применяться тут и там, с помощью них извлекали последние улики из сознания несчастных, угодивших в эту ловушку. Были изобретены и более невинные прототипы Машины: они позволяли человеку забыться и утонуть в озёрах из тех воспоминаний, которые были ему приятнее всего или же просто вспомнить то, что было надо. Но это меняло мало чего: к Матсу хотели применить именно слепок памяти, подключить именно к той ужасной Машине. И Сэм только сейчас смог понять, что всё это значит. И, поняв, невольно заплакал. Слёзы были тяжёлыми, скатывались по щекам, падали на камни с тихим звоном, и Ли склонил голову под их беспощадной тяжестью, оплакивая Стокке. Ветер мягкими прикосновениями словно пытался утешить Сэмюеля, гладил его по волосам, щекотал щёки и нежно касался губ, но его прикосновения не могли сравниться с касаниями Матса, с живыми, тёплыми и надёжными руками. Море что-то шептало, что-то тихонько напевало, играя мелодию волнами, накатывающими на берег, но голос моря не мог заменить голос Стокке. И от этого было больно, так больно, что Сэм не мог передать эту боль словами. Она разрывала его изнутри, рвала сердце, терзала душу и поглощала, засасывала Сэма в себя. Сэм хотел закричать, дать свободу всему тому, что творилось в его душе, но почему-то не смог открыть рта и вновь скорчился, сжался в комок, тихо глотая собственные слёзы. Он не знал, не помнил и не мог сосчитать, сколько сидит вот так, неподвижно, смотря в одну точку на каменистой поверхности пляжа. Слёзы давно уже прекратили течь, а ветер умелыми прикосновениями вытер влажные дорожки с лица, но в горле по прежнему оставался противный, тяжёлый комок грусти, а на душе воцарилось чувство безнадёги и отчаяния. Сэму вдруг показалось, что всё, что он делал, делает и будет делать, лишено смысла. Что всё это бесполезно, глупо и ни к чему не приведёт. Пусть его жизнь только-только начиналась, но теперь она словно бы обрывалась, по касательной уходила в никуда. Было тяжело, было бесконечно тяжело сделать это, но Сэм встал. Что-то внутри него говорило: «Останься тут, останься и сиди, смотри на это кровавое море до тех пор, пока сам не умрёшь. Останься тут…». Он взглянул на море, и замер: до того оно было прекрасно в этот миг. Наступила пора заката, но солнце уже не прокладывало, как прежде, золотую тропку бликов к берегу. Оно окрашивало море в красный, заливало его кровью и само сияло на небосводе ярко-алым шаром. Солнце словно бы умирало в этот миг и старалось, из последних сил старалось вспыхнуть в предсмертной агонии ярче прежнего, сжечь всё, что было подвластно ему. Сжечь Сэма, сжечь Матса, сжечь море и небо, сжечь город, поезда, цветы и деревья, уничтожить звёзды и теннисный корт, сжечь кладбища с могилами давно сожжённых им же людей, сжечь всё-всё на свете. Ли отвернулся, не желая больше смотреть на это. Его сердце уже горело адским пламенем утраты, и он знал, где-то в глубине души знал, что истлеет, сгорит дотла за несколько недель, сгорит и без смертоносных лучей погибающего солнца. Он торопливо скользнул по лестнице вверх, а дальше, сквозь кусты и деревья, не разбирая дороги, заспешил к городу. Вечерние улицы встретили его каким-то холодным светом фонарей и бездушными, шумящими и лишь раздражающими голосами сотен людей. Где-то играла музыка, кто-то громко смеялся, какие-то весёлые люди покупала мороженое, но всё это почти что никак не трогало Ли, вызывая в его душе лишь жгучую зависть, желание вновь завладеть тем счастьем, которое имели те люди, которое он сам потерял. Внезапно на губах Сэма на долю секунду вспыхнул приятных холодок, а язык ощутил нежный вкус шоколада и клубники, но всё исчезло, и горечь подступила с новой силой. Сэм, засунув руки глубоко в карманы, заспешил в домой, но на полпути передумал и, развернувшись, зашагал по какой-то незнакомой улочке прочь, вдоль зелёных изгородей, вдоль стен кирпичных домов, вдоль заборов, увитых сочным плющом и виноградной лозой. Он шёл и шёл, и звёзды зажглись на тёмно-синем небосводе, мышцы ног побаливали, а он никак не останавливался, продолжая упрямо идти вперёд и вперёд, не останавливаясь, не глядя по сторонам, не понимая, где находится и куда идёт. Сэм оказался возле своего дома только на рассвете и лишь тогда поднял голову вверх. Звёзды уже почти растворились в светлеющем небе, отливающем розовым. Вокруг было очень тихо и спокойно, и это спокойствие не давило, напротив, оно было лёгким и беспечным, оно словно бы говорило «Лети, ничего не бойся, пари на землею и будь свободен и счастлив». Ветра не было, и деревья стояли молча, без движений. Среди стойких, недвижных домов, сотканных из рыже-алого кирпича, они смотрелись особенно ярко, и из-за этого казались неживыми, лишними тут, в утреннем городе. Окна были темны и пусты, занавешены плотными шторами и, кое-где, полупрозрачным тюлем. Город сейчас был словно бы забытым, давно покинутым людьми, и Сэмюелю и вправду начало казаться, что он остался тут со всеми этими кирпичными зданиями, лозами-змеями, шипастыми изгородями и тёмными провалами окон наедине. Он мотнул головой, сгоняя с себя эту мысль. На долю секунды Ли прикрыл глаза, а после, открыв их, зашагал к подъезду, слегка пошатываясь от усталости. В подъезде было сухо и прохладно, но, как только за Сэмюелем закрылась дверь, ему почудился запах дождя и перестукивание беспечных капель на улице, за дверью. *** Матс ходил из стороны в сторону по маленькой, всего лишь три на три метра, комнате. Стены тут были старые, обшарпанные, покрытые отколупывающейся серой штукатуркой. Его привели сюда относительно недавно, когда пожилой следователь, наконец-то, прекратил задавать бессмысленные вопросы. Во время своего допроса Матс молчал, смотрел в стену, избегая внимательного, пронзающего насквозь взгляда следователя, не слушая его угрожающих, обещающих, упрашивающих речей. Он не отвечал, почему убил Неттинга и Скорелли, молчал о том, как ему удалось достать удостоверение полицейского, кем он был на самом деле. Он молчал, он не слушал, не смотрел, не вникал, не сознавался, но ясно понимал, что ждёт его дальше: Машина. И вот сейчас он бродил от стены до стены, молча думал о чём-то бессмысленном. На душе скребли кошки, давило сожаление о том, что он так и не успел толком распрощаться с Сэмом, что оставил его там, оставил одного, запутавшегося, ничего не понимающего. Он успел порядком заскучать, когда за ним вновь пришли. Матс покорно опустился на колени, дал связать себя наручниками, поплёлся за очередным безликим человеком в форме. Ему было наплевать на всех, всем было наплевать на него, и его вели к Машине чисто для галочки, только для того, чтоб ни у кого не осталось сомнений в его вине. Ведь полиция нашла ту фотографию Скорелли, на которой наверняка было видно лицо Матса, стреляющего в Неттинга, ведь полиция докопалась до истины. Может, они нашли ещё что-то, указывающее на него, но об этом уже Стокке не знал и знать не хотел. Было обидно, что он попался, допустив такую глупую ошибку, было обидно, но изменить уже ничего нельзя было. В прошлом всё было криво и косо, а в будущем — только Машина, а за ней — безумие. Матса ввели в небольшую комнату с креслом посреди неё, усадили на это кресло, и Стокке, опустившись на приятную на ощупь кожу, сам опустил руки на подлокотники. Люди засуетились, забегали вокруг, пристёгивая, прикрепляя, прилепляя к телу Матса различные проводки. Его кожу приятно холодил наносимый перед присоединение маленьких змеек гель, вокруг пересекались, сталкивались налету множество чужих голосов, и Стокке прикрыл глаза, не желая ничего больше видеть. Он знал: скоро будет плохо, скоро он будет тонуть в своих воспоминаниях, и в эти последние секунды он хотел помнить только одно, только одно лицо из тысяч возможных образов… Машина мерно загудела, завибрировала, что-то негромко щёлкнуло, и вся реальность ушла из-под ног Матса, унося с собой чужих людей, их голоса, холод геля, гибкие проводки, мягкую кожу кресла, жёсткие подлокотники. Машина шумела, шипела, выискивала нужные, связанные с Неттингом, воспоминания, и, радостно затарахтев, когда те были обнаружены, погрузила Стокке в них полностью и безвозвратно. *** Тогда к ним пришёл первый новичок. Матс, сидящий в то время где-то на третей парте, от скуки смотрел в окно и увидел подъезжающую к воротам школы большую, чёрную и очень грациозную машину, из которой выбрался светловолосый мальчонка и, вытащив рюкзак, махнул кому-то в машине, затем поспешил к входу, а Стокке лениво подумал, чья же это машина, стоящая явно больших денег. Ещё через урок учитель ввела в их класс того самого белобрысого мальчишку и, улыбнувшись, сказала, что он будет учиться с ними. Мальчик, краснея и глупо улыбаясь, назвался Робертом Неттингом, и, поискав глазами свободное место, уселся рядом с Матсом. Тогда Стокке было плевать на новичка, но тот оказался настойчивым, и они вскоре подружились. Нельзя сказать, что Матс стал единственным другом Роберта: у жизнерадостного, улыбчивого, постоянно смеющегося мальчишки быстро появилась своя компания, но Стокке по-прежнему оставался первым и, как ему тогда казалось, самым дорогим другом Неттинга. Роберт не раз и не два предлагал Матсу присоединиться к его компании, но Стокке всегда отвечал отказом, не желая сближаться с остальными одноклассниками и ребятами из параллели. Они успели стать лучшими друзьями, часто гуляли вместе, смеялись над глупыми шутками, ели мороженое, рассказывали друг другу о своих мечтах. Сколько Матс себя помнил, Роберт всегда мечтал стать великим человеком. Матс тихо посмеивался над самоуверенностью друга, но в глубине души всегда знал, что поддержит Роберта во всём. Они общались, разговаривали, дружили, и Матс, сам того не замечая, с каждым днём всё больше и больше привязывался к Неттингу, к его глупым мечтам, к его привычкам. Он был словно псом, которого забрали с улицы, накормили, приласкали, и теперь тот готов был продать душу за приручившего его человека. Летом они вместе отыскали маленькую бухточку неподалёку от города. Она была пустынна, море из неё выглядело совсем другим, не таким, как с обычного пляжа, усыпанного людьми так, как и мелким песком. В бухточку вела хрупкая, шаткая лестница, и мальчишки целый месяц укрепляли ненадёжную конструкцию. Матс знал о Роберте очень мало, но большего не требовал, боясь сказать что-то, что не понравится Неттингу. Он не спрашивал, не просил лишнего, никогда не навязывался и всегда наблюдал исподлобья за тем, как Роб веселится с другими мальчишками. Хоть Стокке и понимал, что он не имеет никакого права требовать того, чтобы Роберт дружил лишь с ним одним, но, когда Матс смотрел на них, на душе становилось гадко, горько и обидно, а где-то в груди закипало желание отгородить Неттинга от всех этих людей, позволив общаться лишь с одним собой. Но Стокке из всех сил скрывал эти желания, сдерживался, и вновь, день за днём, закинув за спину нелёгкий школьный рюкзак, тащился за смеющимся приятелем к ставшей родной за эти дни бухточке. И вновь они болтали, смеялись и пили тёплую газировку, смотря на море. Это продолжалось день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Тот самый роковой день случился зимой пятого года их дружбы. Зимы в этом городе никогда зимами не были: снега выпадало мало, а температура редко опускалась до нуля градусов по Цельсию, но всё же это была именно зима. Дули холодные, приходящие с севера, ветра, и Матс натягивал старенькую, потёртую ветровочку и, дрожа от холода, тащился в ней до школы и обратно. В то время им обоим было по шестнадцать, но никто из них практически не изменился: Матс остался всё той же серой тенью, молчаливой, несговорчивой, не любящей людей, а Роб сиял ярче солнца, хоть теперь немного тусклее, чем прежде. Но это не мешало им жить, дружить и быть счастливыми. В тот день с самого утра маленькими колючками с неба падали редкие снежинки. Сидя за партой, подперев голову рукой и уныло смотря в окно, Матс тоскливо наблюдал за их торопливым, резким и угловатым падением. Парта рядом пустовала: Роберт сегодня почему-то не пришёл, и в душу Стокке закрадывалось гадкое ощущение брошенности и ненужности. Без Роба он делался лишним, чужим в этом помещении, среди этих людей. Когда отзвенел последний звонок, Матс неспешно, лениво скинул учебники в рюкзак и, закинув его за спину, поспешил прочь из школы. Ему не хотелось домой, но и просто блуждать по городу он не желал. Ноги сами понесли Матса к знакомой бухточке, даже в зимнюю пору наполненной теплом воспоминаний. По дороге он зачем-то купил банку газировки, но открыл её только на берегу, сидя на знакомом камне. Открыл, взглянул на море и крепко задумался, позабыв про напиток. Снег колол его в щёки и тут же таял, стекая малюсенькими капельками по тёплой коже, но море околдовывало Стокке, и он совсем забылся, наблюдая неспешный танец волн и снега. В душе была прорвана непонятная дыра пустоты, наполняющая его до края, и рой дурных предчувствий сбивчиво жужжал над ухом Стокке. Вдруг банку газировки из его рук решительно вырвали, и Матс, вздрогнув, поднял голову. Это был Роберт, и Матс вовсе не удивился этому: больше никто не мог сделать так. Неттинг, щурясь, отпил пару глотков и, наигранно скривившись, кинул: — Газы выветрились! Стокке промолчал, а Роб демонстративно перевернул банку, позволяя жидкости оросить серые камни. Матс равнодушно смотрел на то, как напиток исчезает, а настроение его, как и всегда при виде Неттинга, стремительно ползло вверх. С треском сжав банку, Роберт уселся рядом с Матсом, и некоторое время смотрел на море, словно собираясь с мыслями. Стокке не мешал ему думать, терпеливо ожидая следующих слов друга. Негромко шелестел ветер, пело море, и в этой зимней песне повисли несказанные слова Матса. Он внезапно ощутил всю эту недосказанность так резко, так близко, что в первые секунды ему стало страшно от того, сколько всего он мог бы сказать, разъяснить, описать Роберту, но почему-то не смог. — Слушай, — вдруг сказал Роберт, — я хочу тебе кое-что сказать. Его голос был непривычно холодным, и Матсу стало страшно от этого, и резко захотелось попросить пощады у Неттинга, хоть было и не ясно, какая кара ожидает Матса. Он был готов перенести всё от Роба, был готов терпеть любую боль, любые мучения, был готов на что угодно, лишь бы Роберт продолжал оставаться его другом. Глупая собачья привязанность играла с Матсом злую, кошмарную игру, из которой он не имел права выйти. — Я больше не хочу дружить с тобой, — после недолгой паузы слетел приговор с губ Неттинга. Слетел, и опустился на Матса тяжким камнем. Матс хотел спросить: «Почему?». Хотел попросить о втором шансе, хотел переспросить, но не смог, вновь боясь сделать лишь хуже. Матс вдруг понял, что боится узнать причину, понять, что дело в нём самом, что он сам сгубил их дружбу. Роберт смотрел на Стокке стальным взглядом, в котором не было ни намёка на прошлое солнце. И всё равно, этот взгляд обжигал, но обжигал уже холодом тысяч снежинок, сжигал беспощадно, не оставляя даже горстки пепла. Матсу вдруг стало больно. Больно, тяжело и пусто внутри. Непонимание, страх, горечь, отчаяние, неуверенность, опустошённость захватили его, поглотили полностью, в один миг. Он медленно запустил пальцы в свои волосы, растрепал их, а затем сильно, до выступивших на глазах слёз, дёрнул себя за мягкую прядь. Боль показала, что он не спит, что всё это — злая реальность. Его солнце обернулось красным карликом. Роберт встал и пошёл прочь от Матса, сжавшегося в тугой комок боли. Неттинг больше не смотрел на бывшего друга, больше не говорил с ним. Не смеялся, уверяя, что это шутка, не хлопал по плечу, успокаивая. Его больше не было. Вдруг дикая, безумная ненависть наполнила Матса до краёв. Наполнила, затопила, смела все остальные чувства. Стокке выпрямился, вскочил на ноги, сделал пару шагов к уходящему Роберту и громко, злобно крикнул ему в след: — Я убью тебя, слышишь?! Я прикончу тебя! Он не сомневался: Роб слышал. Слышал, но не подавал виду. Слышал и смеялся над глупостью, над ненавистью, над словами Матса. Тяжело дыша, Стокке стоял, смотря на удаляющуюся фигурку. Стоял, смотрел и понимал, что смысла больше не осталось. Жизнь, до Роберта имевшая жалкие, никчёмные цели, с его появлением наполнилась, напиталась им, как губка — водой, но после его исчезновения опустошилась полностью. И Матс внезапно понял, чем заполнит пустоту: ненавистью к предательству Роберта, своей безумной клятвой «я убью тебя», своей местью. Он выполнит своё обещание, чего бы ему это не стоило. Он слишком близко приблизился к солнцу, оно опалило его жалкие крылья, и теперь, как Икар, он пал в море одиночества, злости и всепоглощающей ненависти. *** Кажется, его уже давно отключили от Машины, а в голове до сих пор кружились те воспоминания. Он чувствовал под собой жёсткий матрас, и он метал по нему, катался, цеплялся за ткань пальцами, пытаясь вырваться из плена непрерывно повторяющихся воспоминаний. Но мысли не отпускали, затягивали и раз за разом причиняли всё новую и новую боль, страдания. Матс упал на пол, больно ударившись головой о холодную плитку, и это вырвало его из плена мыслей на краткие секунды. Он успел подумать: «Надо бороться, надо держаться, надо вырваться…», а после снова окунулся в ад. Но теперь где-то на краю разума тревожно метался иной образ: образ Сэмюеля Ли. Матс тянулся к нему, но Роберт, злобно смеясь, отбрасывал Стокке назад, не позволяя ему коснуться Сэма, и повторяя: «Смотри только на меня!». Матс шипел, кричал, но медленно приближался к Сэму, тянул дрожащие пальцы к нему, жмурил глаза, стараясь не смотреть на ненавистного даже сейчас Неттинга. Он полз и полз, полз вперёд, через тонкую щель смотря на Сэма, где-то над самым ухом орал Роберт, что-то приказывал, но Матс твёрдо сказал себе: «Я больше не его псина», и, как ни странно, это сработало. Мысли стали чётче, а Ли приблизился, стал достигаемым и улыбнулся, словно говоря Матсу действовать. Стокке с трудом встал. Его шатало, ноги болели, как и всё тело. Он не видел ничего, кроме Сэма. Из последних сил он кинулся к нему, побежал, спотыкаясь и падая, слыша за спиной ругань, но не оборачиваясь. — Давай вновь станем друзьями. Слова эти прозвучали резко и внезапно, и Матс, находящийся в двух шагах от Сэма, замер и обернулся. Перед ним стоял, лучисто улыбаясь, Роберт. — Давай снова будем дружить, — предложил он и ободряюще качнул светлой головой. Он улыбнулся ещё шире и протянул Матсу руку, свою тёплую руку. Стокке вновь ощутил себя щенком, смотрящим на горячо любимого хозяина, вновь пережил этот порыв повиноваться, но как-то заставил себя повернуть голову в другую сторону. Теперь он смотрел на Сэма. Смотрел на него, и понимал: сомнений больше не осталось. Он сделал шаг к нему, протянул руку, коснулся его груди, и, взглянув на лицо, заметил лёгкую, нерешительную улыбку. И улыбнулся сам. Матс пришёл в себя на полу. Был вечер, звёзды сияли сквозь прозрачное стекло окна. Тут всё было белым, и Стокке понял: он в лазарете. Верно, его списали со счетов, посчитав, что он сошёл с ума, что Машина сломала его. Подумав об этом, он сам изумился глупости этих людей, так наивно предположивших, что с ним покончено. Стокке поднялся с пола и с изумлением понял, что он всё ещё в той самой одежде, в которой его схватили. Это было глупо, почти что чудесно, и Матс от души порадовался этому. Теперь дело оставалось за малым: сбежать отсюда, сбежать, найти Сэма, распрощаться и уехать из этого города навсегда, обезопасив себя окончательно.