Помоги мне принять себя

Больничная палата не отличалась красочностью: потёртые бежевые стены, серый потолок, лампы, то и дело мигающие над головой, что раздражали обострённый в полной тишине слух. Уже темнело. За окном подбирались привычные тучи, пока последние лучи солнца сползали вниз, проходясь полупрозрачной вуалью по белой рубашке Син Цю. В палате пахло сыростью и медикаментами, с явной примесью спирта и безысходности. Син устало вытянулся на стуле, откинулся на твёрдую спинку и врезался в деревянные прутья лопатками. Чиркал ручкой в тетради, а сам всё оглядывал поверх неё Чунь Юня через опущенные ресницы. Тот толком не просыпался с того момента, как Син притащил его с урока, разве что выпить воды, но болтал совсем неразборчиво после удара головой — сразу падал обратно на подушку, сделав пару маленьких глотков. — Это истощение, — сказала обеспокоенно медсестра Ноэлль, осмотрев его тогда, — он совсем обессилен… Он хорошо ест? Пряди волос налипли на взмокший перебинтованный лоб Чунь Юня, светлые ресницы иногда дрожали, но он совсем не ворочался, лишь что-то изредка мычал во сне. И правда, ел ли он что-нибудь сегодня? Как вообще питался? Группа с инструктором Дилюком была совсем далеко и пришлось самому доставлять его обратно в пансион. Когда же бессознательное тело оказалось на руках, показалось слишком уж лёгким, да и когда Ноэлль осматривала его, рёбра выпирали отчётливее, чем это выглядело в одежде. Син сказал, что не переживает за него, а сейчас скрипя зубы признавался самому себе, что теперь это неправда. Перед глазами до сих пор стояло его лицо белее мела, еле размыкающиеся потрескавшиеся губы и крупные капли пота, срывающиеся на ладони вместе с кровью. Юнь крепко приложился о выступающие из земли корни деревьев и горячие струи стекали с затылка, пятная светлые, жжёные голубой краской пряди, пачкая алыми пятнами кожу и одежду. Стойкий железный запах забивался в ноздри, пальцы дрожали. Страх плотно держал за плечи, стоя позади тенью. Син Цю в тот момент и правда испугался, до того сильно, что совсем смазано помнил, как оказался на пороге медпункта с ним на руках и как ожидал у койки, пока Ноэлль наложит бинты. Багряные лепестки облепили фрак и заставляли дрожать всем телом, они разворошили все воспоминания в голове и вынудили окунуться с головой в тот омут, в отражение которого Син Цю не хотел даже смотреть спустя долгие годы. Сегодня как и тогда — туманное непонимание происходящего и студёный ком в глотке. Весточка из прошлого, как хлёсткая пощёчина по лицу. Последние лучи солнца спустились и к спящему Чунь Юню, коснулись кончиками невидимых пальцев носа, заставив морщинки проступить меж бровей от ленты света, раскинувшейся на закрытых веках. Юнь ведь и удивительно похож на него. Та же глубокая непроглядная синева глаз, а впадины под ними тронуты бессонными ночами. Взгляд несёт в себе всё и ничего одновременно, не поймёшь толком никаких чувств. Даже чёртов голос, бархатный, совсем сонный и отстранённый. Сходство на сходстве, но Син Цю старался не подавать виду, увидев его впервые. Понимал, что это не он. Просто не мог быть. Мобильник на тумбе у койки снова пиликнул. Делал так с того времени, как слухи о падении новичка с лошади добрались до директора раньше официального сообщения. Неудивительно, что разговоры полетели по пансиону со скоростью света. После того как Син Цю стаскивал с седла обездвиженное тело у пансионских ворот, обляпанный кровью, они просто не могли остаться незамеченными. Наверняка после дошло и до родителей, смски шквалом приходили стабильно раз в час. Иногда рука тянулась к тумбе, чтобы отключить звук, тревожился, что он помешает Юню отсыпаться, но привычка не прикасаться к чужим вещам плотно приклеила к сидушке. Спина совсем отваливалась, а цифры в уравнениях не желали складываться в целую картину. Сидел и чесал кончиком карандаша стучащий от напряжения висок, всматриваясь в тетрадь, словно символы перескочат со своих мест сами по себе и встанут как надо. Сколько бы не изучал их, чуда не случалось. Солнечный шлейф ушёл окончательно, забрав с собой последние крупицы сна Чунь Юня. Син наблюдал украдкой, как он разлеплял тяжёлые веки, пока сам сделал вид, что и не отрывался от домашней работы. Он не лишён сочувствия, но выставлять своё беспокойство напоказ чуждо и он не заговорил первым, пока не услышал с кровати протяжное: — Где я вообще… Взгляд Чунь Юня расфокусирован, похож на слепого котёнка — поглядел в потолок, пощупал рукой кровать под собой, коснулся своей мокрой щеки — всё сделал на ощупь, как если бы учился заново смотреть на мир вокруг. Син Цю подал голос в ответ, не в силах это видеть: — Пришёл в себя? Фразу тот разобрал не сразу. Прищурил глаза и всмотрелся пристально в тонкие губы, потом медленно проморгался, протерев как следует веки. Встать помешал звонкий выстрел в затылке, болевой вспышкой прокатился от самой раны до плечей и Чунь Юнь зашипел, как кот. Мог отчётливо почувствовать собственное сердце, колотящееся прямо внутри рассечения, где-то глубоко под слоями бинтов, опоясывающих голову. Повезло так повезло. — Мне нужно на занятия… — только и смог выдавить сквозь стиснутые челюсти, несмотря ни на что пытаясь подняться с больничной койки. — Издеваешься? — Син Цю, до того мирно сидевший напротив, тут же отложил в сторону тетрадь и одним толчком в грудь откинул его обратно на подушку. — Ты себе чуть шею не свернул, а ведь я нёс за тебя ответственность тогда. Что мне скажут, если ты и из палаты сбежишь? Да и занятия давно закончились. Взгляд глубоких голубых глаз потух сильнее прежнего и Син Цю замер на секунду нерешительно. Показалось, что не стоило столь резко, но как иначе, если он не слушал совсем? — Извини. Просто… — Син осел обратно на стул и приложил ладонь ко лбу, рвано выдохнув, — мне тут тоже пришлось несладко. Кровь на руках давно смазалась, утекла в слив раковины, но красные запёкшиеся разводы не перестали стягивать кожу. Это просто отголоски прошлого снова цеплялись за него, вот и всё, только вот не покидало стойкое ощущение, что отнимет от лица руку и алые капли потекут ручьями со лба, окрашивая глаза в безжизненный алый. — Я… заставил вас побегать? — Юнь стиснул в пальцах белое тонкое одеяло. Он выглядел так виновато, но сказать прямо, что дело вовсе не в нём, не получалось. Слова не шли наружу, застряли комком спутанных нитей поперёк глотки. Металлический привкус жёг под языком. Глупо, как же глупо думать об этом сейчас. — Меня, — поправил Син. — Прости, — одноклассник отвернулся к окну. Пальцами Чунь Юнь перебирал холодный пододеяльник, нервно комкал и разглаживал снова. Плечи его сжались, а ноги согнулись в коленях, он придвинул их поближе к груди. Стиснувшись в незаметный клубок, Юнь выглядел по-детски беспомощно в декорации больничных стен и это совсем ему не шло. Гораздо лучше он выглядел на свежем воздухе, в окружении светящихся кленовых листьев. Син Цю хотелось видеть окружающих именно такими, ему хватало воспоминаний о больничных коридорах. Хватало и того, как другие руки когда-то так же мяли одеяло, стараясь не выдавать своей тревоги. Честно, тогда Син и в упор её не замечал, видел только теперь, уже в других. — Родителям сообщили? Чунь Юнь не оборачивался, мрачно гудел слова куда-то за окно, на котором уже собирались капли. Налитые свинцом облака сгруздились в кучу над крышей пансиона, проливая первые пресные слезы на черепицу. — Иначе и не могли. — Ясно, — тускло бросил он. — Сотрясения, конечно, нет, но приложился ты знатно, — Син Цю бездумно помечал обложку тетради крестиками, вдавливая в неё грифель, — в следующий раз постарайся осторожнее. Инструктор тоже переживал. Чёрта с два Син признался бы в своём собственном чувстве тяжёлой вины. Разум говорил, что это учитель не должен был оставлять их одних, вина должна лежать на его плечах, но сердце кричало громче. Если бы сам зацепился за что-то, за малейшую деталь, если бы увидел вовремя… Если бы, если бы, если бы. Ненавидел чувство упущения также сильно, как и раньше, оно растекалось на языке шипящей горечью, обжигало глаза солью. Син Цю и правда мог заметить, всмотрись поглубже, но не попытался, и вот куда всё снова привело. Будто ничего внутри не изменилось с годами и это удручало похуже всего остального. Телефон опять издал короткую трель с тумбы. Юнь метнулся к нему зрачками резко и рвано, а дрожь пробежала разрядом по его телу, колыхнув плечи. — Стоит позвонить им, — посоветовал Син Цю, — наверняка твои родные переживают. — Не важно, наберу потом. — Как знаешь, настаивать я не буду. — пожал он плечами. — Пойду лучше позову Ноэлль, скажу, что ты очнулся. Юноша поднялся со стула и распрямился в уставшей спине, осторожно разгладив форму ладонями перед тем, как покинуть медпункт. Чунь Юнь проводил его осторожным взглядом к двери. И всё же, Син Цю не мог понять его отстранённости. Родители беспокоились, наверняка места себе не находили, а он холодно игнорировал звонки и любые сообщения, не позвонил первым делом, как оторвал голову от подушки. О нелюбимых детях так не переживают, Син Цю уверен. Телефон у него самого мог молчать месяцами, домашние не сильно пеклись о его жизни. Точно не так, как у новичка. Раз в несколько месяцев деньги от них поступали на личный счёт, а то, что он делал с ними дальше их не волновало, как и то, что в принципе делал с собой. Купи Син Цю вдруг что запрещённое у торгашей из старших классов, всем и осталось бы безразлично. И покупал ведь иногда. Каждый четверг старшие собирались в пропахших стиральным порошком и кондиционером прачечных. Син Цю заметил их, когда приходил забирать постиранные рубашки, и в первый раз его выперли оттуда мгновенно. Рассмотрел лишь одним краем глаза, как они обменивали мятые свертки долларов на алкоголь и цветастые пачки сигарет. Как никак, от денег у всех здесь карманы трещали по швам, отказываться от вкушения изысков мира за пределами пансиона ни у кого из них желания не возникало. Сину просто стало до ужаса любопытно, он не собирался стучать, как парни подозревали. Из этого зудящего интереса всё чаще приходил стирать накануне каждого четверга, а забирал высушенную одежду ровно ко времени их собрания. Постепенно его перестали шугать, поняли, что молчит в тряпочку, но по прежнему тыкали под рёбра строгими взглядами. Выделялся среди них всех один единственный — высокий, темноволосый, скулы тронуты небрежно подбритой щетиной, а от подростковых прыщей остались одни только неровные следы, укрытые хаотичной россыпью родинок. Винсент Уиллсон. Неказисто зализанная причёска делала парня старше остальных, немного мятая чёрная рубашка обтягивала длинный худой силуэт, а рукава он всегда закатывал, выставляя напоказ переплетения фиолетовых вен. Форму пансиона тот едва ли носил, попробуй заставь. Насколько Син Цю понял, он и держал всю ту шайку в сборе, крутил оборот денег в собственных руках. Хорошо устроился. Смекалка оказалась на высоте, пускай учёба и хромала на одну ногу. Син разузнал о старшекласснике всё, что смог. Любопытство никак не отпускало от запретного, увлекая за собой. В голову тогда засело назойливое желание привлечь к себе внимание, до такой степени устал от того, что семья игнорировала его существование. Подкараулил Уиллсона на пороге прачечных вечером очередного четверга, прямо после их собрания. Как сейчас Син Цю помнил, как этот наглец глазел свысока, так, как никто даже не смел смотреть на него раньше, и отчётливо мог услышать, как тот смеялся над протянутой в его сторону пачкой денег.

— «Отличник решил подтянуться в порченую компанию?»

Син Цю хотел себя испортить, в этом и заключалось его отличие от остальных из компании Винсента Уиллсона. Он не поддавался чужому влиянию, просто увидел в этом лучший способ саботировать собственную идеальность. Для кого её нужно бережно хранить? Да и для чего? Ему самому нужды нет, а вот семье безразлично. Теперь безразлично. Что думать о том, как было раньше? Всё равно не вернёшь. Пачка «Lucky Strike», к которым Син пристрастился с тех пор, оказалась забыта в кармане сумки, а по пути к медсестре так хотелось завернуть в туалет и приоткрыть окошко, выпустить наружу парочку дымных колечек. Слишком перенервничал за день с этим новичком. Медсестру всегда можно было отыскать в её любимом подобии маленького кабинета — каморке под лестницей. Там расположился маленький диванчик, множество медицинских плакатов, раскинулась на кресле и анатомическая модель скелета, наряженная в вязанный свитер, а в углу ютилась крохотная плита, на которой чайник дымился вовсю. Она сама слишком увлеклась вязанием и не реагировала на его протяжный свист. — Медсестра Ноэлль, у вас чайник, — появился в низком дверном проёме Син Цю. — Господи боже мой! — ахнула она от испуга, уронив вязальные спицы с петлями на вельветовую юбку, укрывающую ноги по самые голени. — А точно ведь! Ноэлль вскочила и в панике дёрнула вентиль, перекрыв всполохи ядовито-синего огня. — Сколько раз тебе говорила — просто Ноэлль. — Выдохнула облегчённо она. — Что случилось-то, что так пугаешь? — Чунь Юнь очнулся. **** — Вот и ты, мальчик, который выжил, — девушка вошла в палату с яркой улыбкой, озаряющей округлое лицо, а на её белом халате блеснул жёлтым значок Пуффендуя вместо тех пансионских, что вешали другие, — можешь звать меня просто Ноэлль, не люблю формальности. Она подошла и уселась поближе к нему, смяв под собой простыни. Син Цю вошёл в сырой холод палаты следом и первым делом оценил обстановку: парень всё лежал глазами в окно, совсем не настроенный на разговоры. Телефона на тумбе не лежало, он криво торчал из-под подушки, так что в душе затеплилась тонкая надежда, что Юнь всё же отписался родителям, а не забил на них полностью. — Голова, наверное, до сих пор горяченная… — она обеспокоенно приложила руку к чужому лбу. — Да уж, чувствую даже через повязку. Думала сменить и отправить Син Цю сопроводить тебя в комнату, но, кажется, эту ночь проведёшь здесь. Если наутро жар спадёт, можешь спокойно идти на занятия, — подытожила медсестра. Ноэлль легонько погладила Чуня по взъерошенной макушке, но он отмахнулся от её руки. Напоминал Сину избалованную принцессу, когда вот так зыркал на всех и ерепенился. Вот же свалился на их головы. На уроке казался куда покладистее, зажато кивал и не задавал лишних вопросов, а здесь демонстративно выпускал шипы, показывая совсем новую грань характера. Не сказать, что Син Цю эта грань приглянулась. Теперь одноклассник выглядел в его глазах не более чем капризным парнишкой. Немного раздражающе, но стерпеть можно, пока не перейдёт черту. — А если не спадёт? — Если не спадёт — будешь отлёживаться дальше, — встрял Син Цю в разговор, на что Ноэлль утвердительно кивнула, — здоровье тебе не шутки, знаешь ли. Чунь Юнь не мог и возразить, кинул несмело беглый взгляд на их фигуры через мутное отражение в стекле. Син Цю проследил за тем, как жалобно изогнулись его тонкие брови. Явно не обрадовался заключению, но правда есть правда. Ему нужен отдых и это не обсуждается. — Я останусь с тобой, можешь не волноваться, — добродушная улыбка коснулась губ Ноэлль. — Позвольте лучше мне, побуду с ним до утра. Чунь Юнь дёрнул головой и удивление на секунду блеснуло во взгляде, не успев ускользнуть от чужого внимания. — Но… — пальцами она растерянно сжала ткань юбки. — У вас дежурство в инфекционных палатах ночью по плану, верно? А тут всего-то падение, справлюсь. Наверняка хотела возразить, но Син Цю прекрасно знал, что тяжёлые ночные дежурства — главная её мозоль. Нужно успевать мотаться ко всем, кто нуждается в наблюдении, а ведь многие в сезон дождей сваливались с гриппом и забот прибавлялось. Юнь в дальнем крыле единственный, ради кого пришлось бы бегать в травму из инфекционки на протяжении всей ночи. Это легли на руку рассказы Беннета, невольным слушателем которых Син постоянно становился. Кроме Рэйзора и медсестёр тот, кажется, ни с кем близко и не общался, потому вечно рассказывал первому о их работе. Когда зрачки Ноэлль забегали, а пальцы разжали шершавую ткань юбки, Син Цю уже знал её ответ. Им обоим это будет выгодно. — Ладно, только… постарайся не попасться директору на глаза. Уверена, меня отчитают, что позволила ученику остаться здесь на ночь, если тебя поймают! — Не волнуйтесь, всë будет в лучшем виде, — заверил её Син Цю, — а теперь позвольте отлучиться за учебниками. Когда ученика и след простыл, медсестра принялась старательно искать что-то в белоснежном шкафу напротив койки, попутно причитая себе под нос о том, что «точно была уверена, что положила сюда». Перерыла две полки вверх дном и довольно достала огромный аптечный чемодан, бухнув его на тумбу рядом. Сначала всучила Юню парочку горьких таблеток, которые пришлось проглотить через силу, а потом достала из недр аптечки щипцы, вату и баночку с какой-то обеззараживающей жидкостью. Кислотный резкий запах исходил от её горлышка, дурманя голову. — Будет немного больно, надо снова промыть рану, но постарайся не дëргаться. — попросила она. — И как ты хоть умудрился? Прямо как Беннет. — А что — Беннет? — Ой, он отдельная тема для разговора. Ноэлль подвинулась поближе, жестом прося Юня подняться с подушки. — Каждую неделю заявляется. То руку сломает, говорит, с лестницы упал, то занозу посадит, ещё глубоко так, что не достанешь с первого раза, то за пластырями прибежит. Одним словом катастрофа, а не мальчик, но мне он нравится. Сегодня ты его затмил по полной программе! — засмеялась медсестра, снимая слои бинтов. Пока отлëживался в отключке, кровь как следует запеклась под волосам, образовав мерзкую саднящую корочку. Чунь Юнь усердно старался молчать, закусив губу, пока вата то и дело давила на неё и размачивала, уязвимо обнажая свежую рану. Когда шипения всё равно срывались с губ, то думал об одном — заслужил. — Ты же тот самый новичок, который приехал сюда вчера вечером? — спросила внезапно она, заменяя вату на новую. Юнь поморщился от вида собственной свернувшейся крови на белом пухе и промямлил куда-то в сторону: — Да. Ему совсем не нравилось, как его выделяли среди других. Эти взгляды в столовой, на уроке, даже в медпункте не отбиться от клейма белой вороны, а благодаря этому случаю интерес других подпитался куда сильнее. Он открытая мишень в чистом поле чужих глаз. Вот же ж, нигде не скроешься. — Ух ты, всего день здесь, а такую шумиху поднял, — в её ухмылке не прослеживалось и доли насмешки, и тем не менее Чунь Юнь ощущал стыд всем телом. Правда намного больше школьных обсуждений пугало одно — родители. Они никак не могли достучаться сквозь километры расстояния, рука сама собой запрятала жужжащий телефон под подушку и заглушила все их попытки. Просто по инерции. Просто потому что страшно. Столкнуться с их гневом всё равно что очертя голову прыгнуть в полыхающее здание — неизвестно, чем закончится, но очевидно одно — ожоги останутся. Чунь Юнь покрылся шрамами от них с ног до головы, и новые их перекроют непременно, появилась бы смелость ответить. Пропущенных уже висело штук двадцать и если звонки матери давно приелись, то стоило на экране появиться короткому имени контакта «отец», как Чунь Юню действительно доставалось. Хоть голос в трубке в такие моменты всегда оставался удушающе спокойным, густым смогом накрывал постепенно, но тело не переставал жутко охватывать цепкий ступор. Спокойствие отца пугало значительнее криков матери, которые приходилось слышать гораздо чаще. Она эмоциональна по своей сути, а вот что скрывалось за спокойствием отца? Недовольство? Гнев? Презрение? Всё вместе? Не понять, от того и страшнее. Слова набивались пеплом в лёгкие, охватывали каждый сантиметр кислорода внутри и Юнь забывал, как дышать. Как тут задышишь, когда от одного только «Здравствуй, сын» сердце убегало в пятки, а язык во рту каменел и забывал, как высекать звуки? — Близко к сердцу не принимай, это я так, — тут же поправилась Ноэлль, заметив тень на его лице, — шучу просто, чтобы разрядить обстановку. Очень уж ты угрюмый, надо исправлять! Разрядкой и не пахло, он сохранял стойкую отстранённость, вынуждая Ноэлль всей кожей ощущать себя полной идиоткой. Она понятия не имела, как подступиться ближе сквозь выстроенную им ледяную ограду. Шутки нисколько не веселили его, наоборот выводили из шаткого равновесия. Юнь уже был на пределе, перед глазами двоились чёртовы уведомления о пропущенных, пока новые бинты ложились вокруг лба белоснежным нимбом. К сообщениям и не притронулся, а их скопилось вдвое больше. Даже одним глазком заглянуть было жутко, чтобы встретиться лицом к лицу. — И… — несмело начала медсестра, сменив тон, — ты не доедаешь, Чунь Юнь? Налицо все признаки истощения, именно поэтому ты свалился в обморок. Этого до кучи не хватало. — Нормально я ем, — прошипел он. — Ты можешь обмануть меня, но не себя и уж точно не результаты анализов. — Она снисходительно покачала головой. — Я сделала забор крови пока ты спал, многие важные значения оказались занижены. И кажется я понимаю, в чём здесь дело. Ты… чем-то болен? Слова резанули глубоко, по давно зарубцевавшимся порезам. Ноэлль лезла туда, куда не стоило. Сама того не осознавая рвалась открыть тёмный ящик, закрытый на множество цепей и замков. Чунь Юнь попрятал все ключи от них глубоко внутри себя, где-то под толщей мышц и сухожилий, но сегодня они никому не понадобились — внутрь впилился болторез и лязгал по металлу, пытаясь перекусить звенья. От такой наглости кровь внутри шла пузырями, закипая в венах. — Ничего вы не понимаете. Прекратите. Юнь не считал себя больным. Больные заразные, а он нет. — Понимаю, Чунь Юнь. Ты ведь и таблетки принимал? Лекарственный след заметен. — Принимал. Раньше. Я отказался от них недавно. Хватит, не хочу говорить с вами об этом. Он не болен, поэтому и таблетки ему не нужны. Отказался и потому, что они даже не влезали в глотку. Словно камни вставали поперёк кишки, покоились там тяжёлым грузом и тянуло к полу вовсе не земное притяжение. Чунь Юнь пытался избавиться от этого чувства всеми способами, хоть сердце выплюнет наружу, но добьётся того, чтобы то не ощущать. — Терапия важна для выздоровления, как и еда, Чунь Юнь, не нужно прекращать, — Ноэлль пыталась мягко тронуть его ладонь, но он снова оттолкнул. Он не болен. — Я же сказал, что ем! Не делайте вид, что вам не всё равно. — Было бы мне всё равно, меня бы здесь не было… — Вот и проваливайте! Син Цю застыл на пороге с толстой сумкой учебников наперевес. Стены содрогнулись от внезапного вскрика, с потолка едва не полетела пыльная побелка, поеденная трещинами. Чунь Юнь, сжав простыни, раздувался как рыба-ёж, щёки его пунцово покраснели, а медсестра замерла, держа руки перед собой. Что-то между испугом и глубокой жалостью, выраженной через открытые руки. Словно она показывала, что ему ничего не угрожало. — Вас… вас там искали на медицинском посту. В инфекционку, говорят, вызывают немедленно. Кого-то лихорадит. Ноэлль отлично помнила, как совсем недавно накормила больных целой горстью жаропонижающих и антибиотиков, но сделала вид, что поверила. Виновато окинула взглядом хрупкие запястья, дрожащие от злобы, поднявшись. Вокруг Юня воздух искрился, бил током и не давал заглянуть глубже, как бы она не пыталась. Не её дело вовсе, он прав, но Ноэлль просто хотелось знать больше деталей, чтобы помочь. Она видела, что помощь была нужна. Не только по анализам, но и по тому, как отчётливо могла увидеть через кожу острия его костей — ещё не сильно, но уже болезненно. Помощь долг Ноэлль, иначе не имеет она никакого права носить белый халат, доставшийся через кровь и пот. Когда Чунь Юнь смотрел на неё такими глазами, полными ненависти, возможности исполнить этот долг не было. Она опустила руки и отступила. Её присутствие сейчас всё лишь усугубляло. — Иду. А ты вот, присаживайся, — похлопала Ноэлль по простыням. Дверь робко скрипнула и стук женских каблуков растворился в глубине длинного коридора, засыпанного серостью. Они остались вдвоём — один опешивший, второй до невозможности всклокоченный. До того гладкая поверхность воды в глубине небесной радужки разбушевалась, разбиваясь о её чёрную окантовку. Син поймал его взгляд исподлобья и встретил стремительную волну, захлестнувшую с головой так, что рот залило солью. От спокойного штиля внутри Юня не осталось и следа, его вмиг подорвало, как на пороховой бочке. И какой разговор мог привести к такому? Син Цю не успел и разобрать ничего. — А ты? Надеюсь, не из чувства вины со мной посидеть притащился? Если так, то тоже проваливай. Ремень сумки, накинутый через плечо, вдруг стал удавкой. Чунь Юнь попал прямо в цель, но признавать Син это по прежнему не собирался. Повысил со всей строгостью голос, вздёрнув гордо подбородок: — Хватит, ты достаточно наговорил. Сначала Ноэлль, теперь я. Что мы все тебе сделали? Помогли? Рвавшийся наружу звук скомкался внутри до того, как вылетел изо рта. Чунь Юню оказалось нечего ответить, фраза ужалила, да больно так, а всё потому что правда. Он пыхтя улёгся обратно на кровать и натянул одеяло по самые раскрасневшиеся от стыда уши. Син Цю фыркнул. Ну и пусть дуется. Свободная кровать напротив выглядела куда удобнее дряхлого деревянного стула, лопатки после которого так и ныли, и Син скинул на матрас пожитки. Скрипнул пружинами, усаживаясь. Как следует взбитая подушка встретила спину уютными объятиями и он с удовольствием утонул в её мягкости. Тетради с книгами вынырнули из глубин кожаной сумки и раскинулись цветастыми пятнами по белоснежной простыни перед ним. Домашка до сих пор ждала, так и не смог сосредоточиться на ней в прошлый раз. Правда и сейчас внимание не обращалось в смысл текста в учебнике, скользило поверхностно по буквам, не складывая их в единое целое. Син Цю непроизвольно вслушивался в сбивчивое дыхание, замечал тяжело вздымающуюся спину. Особенно остро слух реагировал на каждый протяжный стон матраса под чужим телом, когда Юнь ворочался, пытаясь подоткнуть одеяло под замёрзшие ступни. В палате и правда похолодало сильнее, ветер тянулся сквозняком из щелей в оконных рамах вместе с сыростью и запахом размокшей грязи. Пахло промозглой осенью. Не мог спокойно смотреть, как новичок трясётся от макушки до пят, тщетно стараясь согреться. Встал и сдёрнул одним движением одеяло со своей кровати, укрыв его поверх вместе с головой. Не ради благодарности и уж тем более не для того, чтобы завоевать доверие, просто не мог по-другому и всё тут. Тело Юня съёженно замерло, но он не обернулся. — Сказал же, жалость можешь оставить при себе, — прозвучал упрямый бубнёж из-за толщи одеял, но он не спешил выныривать оттуда. Грел замёрзший кончик носа. — Я сделал это не для тебя, а для себя. Не собираюсь быть свидетелем того, как ты здесь умрешь от холода. Даже после того, как мне нахамил. — раздражённо подчеркнул Син. — Можешь злиться сколько душе угодно. — А пришёл-то тогда зачем? — буркнул Чунь Юнь. Опять он метил в корень. Дело и правда было не в одном лишь чувстве вины. — Рэйзор вернулся и они с Беннетом теперь трещат без умолку в нашей комнате, а мне нужно сделать домашнюю работу в тишине. Доволен? — Доволен. — Мне просто нет покоя от этих двоих, — бросил в повисшую тишину Син, уткнувшись обратно в книгу. Делить комнату с Рэйзором и правда было не просто. Комбоусилители, гитары, барахлящие микрофоны — сосед тащил внутрь всё, что мог унести на своих двоих. Они с другом бесконечно бренчали по измученным струнам, и если у Рэйзора выходило сносно, то когда за инструмент брался Беккет, уши быстро сворачивались в трубочку. Син Цю мог перенести звучание акустики, мелодии на ней звучали куда спокойнее, но когда руки их доходили до электрогитары, то частенько смывался и искал себе место потише. Пытался, конечно, сначала поговорить об этом, но бестолку, музыка по прежнему звучала чуть ли не каждый день. Рэйзор жить без неё не мог, а Син Цю не мог жить без покоя и старательно искал его везде, где мог. Такие разные они никогда толком и не уживались, а переезжать в другую комнату ведь всё равно не тянуло. День не мог начаться без приевшейся до тошноты «Drain You», исходящей с другой половины комнаты. Бывает надоедало до ужаса, но смирился, да и директор такие разъезды из комнаты в комнату не одобрял, уважая стабильность даже в таких мелочах. Юнь же пускай и злился, сопел и фырчал, но продолжительное время не говорил и слова, прямо как сейчас. Молчал в ответ, высунувшись только недовольно из-под одеял. Укутался в них получше, как в кокон, смотря на ползущие по окну капли. Дрожь его прошла и пружины матраса больше не скрипели, а главное — музыка здесь не сбивала с толку. С ним спокойнее. **** Время мало помалу двигалось к утру. Уходящие с небосвода звёзды обнажились из-под тяжёлого наволока облаков, повиснув над пансионом блестящими булавками. Задний двор под окнами палаты укрыло одеялом густого тумана, тянущегося с реки за лесом. Син Цю давно сделал домашнюю работу, лежал животом на кровати и выводил в блокноте строки, понятные ему одному. Стихи не давались вот уже две недели, а сейчас стержень сам плыл по бумаге, ведомый рукой вдохновения. Син писал и писал нескончаемо — жирно и резко зачёркивал неподходящее, обводил понравившееся, дальше писал новые строки, а потом вырывал неудавшийся лист и писал заново, пока голову окончательно не закружит от потока мыслей. Стихи во все времена оставались отдушиной. Они спасали из тёмного, затягивающего бездонного омута, когда рядом не оказывалось никого другого. Строчки всегда понимали его. Они не давали ложных надежд, не просили обещать невозможное и просто оставались с ним, во что бы то ни стало. Когда Син писал, напрочь забывал о мире из высоких четырёх стен, выстроенных вокруг него. Пансион не казался таким уж безликим, как раньше, а вереница дней переставала походить на бесконечно крутящееся колесо одного и того же. Он не думал о том, как там поживает мама, не заботило и то, сколько бутылок успел опустошить отец. Его волновали одни чернила на бумаге, беспокоился как сложить неподдающуюся рифму и из каких слов, да и только. — Что ты там всё чиркаешь? Спать мешает… — сонный Чунь Юнь оторвал голову от подушки. — И лампа эта ещё… Так и не погашенный свет ослепил его, он забавно прищурился и вытер мокрую дорожку слюны со щеки. Взъерошенный до невозможности, глаза краснющие, но кожа гораздо лучше прежнего, не настолько белёсая. Сон дал свои плоды, хотя бы щёки порозовели и затрепетали отголосками жизни. Чувство вины за произошедшее так и не отпускало, но колючее беспокойство внутри постепенно отступало, когда Син увидел Юня другим, не похожим на ходячий труп. — Прости, ты просто так крепко спал. Не думал, что смогу разбудить тебя снова, — Син быстро прикрыл ладонью записи. — Не подождёт до утра? — зевнул он. — Завтра не выходные, тебе тоже лучше лечь. И правда, всегда предпочитал здоровый сон вместо ночных посиделок, чтобы не клевать носом на занятиях, но сегодня иначе — порыв застал врасплох. Внутри что-то рвалось наружу, под покров беспокойной ночи. Нет, до утра не подождёт, иначе бесследно иссякнет. — Вдохновение меня ждать не будет, — тоскливо улыбнулся Син Цю. — Уже не домашку пишешь? А что тогда? — осторожно спросил Юнь, подобрав подушку под голову поудобнее. Снова протяжно зевнул и уткнулся носом в благоухающую стерильностью наволочку. Никогда и ни с кем не возникало мысли делиться написанным. Син Цю думалось, что не дотягивал до придуманного им самим же уровня. Слишком привык завышать себе планку, чтобы потом прыгать и прыгать, испытывая свои возможности, пока силы не закончатся. Когда кончались, следом по привычке открывалось второе дыхание, потом третье… Иногда он боялся, что в следующую секунду дыхание оборвётся, а четвёртого не настанет. Уже чувствовал, как подходил постепенно к этой ступени, исчерпав почти все свои запасы. Так же и со стихами. В какой-то момент Син смотрел на них и понимал, что вот-вот начнёт задыхаться. Слова теряли свои цвета, они утекали сквозь пальцы и расплывались бензиновой лужей под ногами, а рифма барахталась в ней и умирала. Общий текст переставал радовать глаз, не дышал глубоко метафорическими лёгкими. Его запасы вдохновения кончались, а без него чувствовалось будто всё, что он до того писал, становилось бессмысленно. Бездарно. Глупо и неинтересно. После сегодняшнего дня всё перевернулось с ног на голову, в буквальном смысле. Вдохновение вспыхнуло тем самым четвёртым дыханием, гонимое картинками из прошлого. Текст загорелся голубым пламенем, оживился, как и румянец на чужих щеках. Лучше всего слова складывались на бумаге в негативных чувствах, что сегодня стряхнули с себя пыль. — Не домашку, конечно… стихи, — ладонь Син Цю съехала с текста, открыла кусок на страницах. В нём с детства закаляли стержень уверенности, но стоило начать говорить о стихах, как всю былую стать пускало пеплом по ветру. Говорить об этом непривычно. Семья не поддерживала увлечение и дома он послушно молчал, а исписанные блокноты прятал за шкафом, не нашёл бы никто. Писать — это не профессия, смешно и несерьёзно, особенно тогда, когда выбрать для себя такой путь желает сын главы торговой корпорации, вместо наследования отлаженного отцовского бизнеса. Слова о «глупостях» засели глубоко гвоздями, что ломом не выкорчевать, и свербили без конца, когда блокнот оказывался раскрыт под пальцами. — Так ты ещё и поэт? — пробормотал Чунь Юнь, подавив очередной зевок. — Верховая езда, писательство… что ты там ещё умеешь? Может, тебе податься в шоу талантов? Чунь Юнь медленно засыпал снова, увязнув щекой в подушке. — На этом мои таланты, наверное, кончились, какое уж там.— усмехнулся Син Цю. — Да и это талантами вряд-ли назовёшь. Я точно не поэт. Не настоящий. — А кто по-твоему настоящие поэты? — он смотрел куда-то сквозь него, замыленным взглядом. Син скользнул глазами в блокнот. Пробежался зрачками по написанному, спотыкаясь о каждую запятую. Выглядело несуразно с виду, совсем не идеально, как чудилось в минутах порыва. А поэты как раз так писать и должны. И часто писать, публиковаться, получать всеобщее признание. У него вот не выходило, ни один из пунктов. Даже на пределе возможностей. Даже в потоке вдохновения. Так какой же из него тогда поэт? Самозванец. — Ну… Ответить на такой вопрос труднее, чем думалось. — Те, кто пишет чисто, без зазубринки. Кого признают. — Признаёт кто? — Чунь Юнь говорил, прикрывая веки. — Читатели, кто же ещё? — В большинстве своём они и сами не поэты. Откуда могут знать, что именно так — без зазубринки? — Не нужно быть поваром, чтобы оценить вкус блюда, — уклонился Син Цю, колупая ногтем кривую букву на бумаге, что мозолила глаза. — Но нужно быть поваром, чтобы твёрдо знать, каким этот вкус должен быть. — сбивчиво пробормотал Юнь. — Я вот терпеть не могу том-ям, он отвратительный, слишком острый. Но ведь это не суп неправильный, а я. Вот моя семья его обожает. На всё найдутся свои любители. И я сейчас совсем не про том-ям. — Что-то ты разговорился, — обеспокоенно покачал головой Цю, закрыв блокнот. Что на уроке, что в палате, плохо ему или сносно — Чунь Юнь разговаривал меньше остальных и односложно, не составляло труда заметить, а теперь его вдруг прорвало на философские разговоры. Что с ним случилось? С другой стороны, знал его от силы день, но чутьё подсказывало, что это и правда не обычное состояние. — У тебя случайно не температура? Чунь Юнь накрыл свой лоб двумя руками. — Никакой температуры не чувствую. — Ну ещё бы, ты и не почувствуешь, — закатил глаза Син Цю, приложив ладонь к его коже, — весь горишь ведь. Поищу таблетки. Медицинский чемодан, как и ожидалось, ломился от самых разных блистеров. Син принялся искать хоть один знакомый и к своему удивлению выцепил-таки. — На, — он налил воды из графина, который Ноэлль заботливо оставила на тумбе, и протянул Юню полный стакан вместе с таблеткой. Тот поморщился, но опять впихнул в себя лекарства. Приходилось. — Спасибо, — он небрежно стёр рукавом влажную дорожку над верхней губой. Теперь температура их тел поменялась местами — Син неосторожно тронул горячие пальцы своими ледяными, когда перехватывал обратно стакан. Озноб Юня от этого только усилился, но согреть его больше было нечем. — Ну так что, будут ещё аналогии с едой? — Если дашь попробовать свою, то подумаю над тем, чтобы замолчать, — хмыкнул вымученно Чунь Юнь. Он явно был смелее, когда голова горела от высоких градусов. Спокойно говорил то, что приходило в голову, долго не думал над ответом и задевал личное. Философствовал достаточно забавно. Таким он нравился Син Цю гораздо больше. — Я не даю свою тарелку кому попало, — съязвил он. Надо же было отомстить за его капризы, — если помнишь, ты мне нагрубил вечером. И не мне одному. — И только из-за этого я теперь — кто попало? Ну извини. — Не только, ты и «до» мне никем не приходился. — снова дразнил он. — Стихи я, конечно, всё равно не покажу, но извинения приняты. Так уж и быть. Сунулся закинуть блокнот подальше в сумку от любопытных, но очень уставших глаз, а пальцы сами собой наткнулись на пластиковую коробку. Она осталась лежать на дне, как случайное воспоминание о вчерашней ночи. — Кстати… это, кажется, твоё. Лёгким броском та угодила прямо Юню под бок, затерявшись в складках скомканных одеял. Он же нащупал и с удивлением раскрыл глаза — узнал очертания потерянного на лестнице диска. Покрутил тот в руках и неверяще перечитал раза три название игры. С обложки на него действительно смотрело знакомое туманное лицо со смазанными контурами, внизу коробка лишилась куска в уголке благодаря его прожорливой собаке, а сверху над названием была продавлена карандашом дата, когда он эту игру заполучил в свою коллекцию. Точно тот самый диск, его! — Как он… В голове всплыл протяжный скрип двери. — Это ты был там? — выпалил Чунь Юнь. — Я просто шёл в туалет и услышал шум. Решил проверить, а там вот, она лежала, — неловко признался Син Цю и кивнул на коробку, — это была случайность. Очки для чтения, пенал с ручками — тоже утонули в сумке, следом за блокнотом. — И ты слышал? Рука застыла на полпути к выключателю лампы. Чунь Юнь имел в виду тот разговор. — Сказал же, случайность, — пальцы дрогнули, так и не коснувшись кнопки, — всего лишь хотел отдать диск. — Почему тогда не вошёл? — смутился Юнь. — Будь там вместе с Беннетом кто-то знакомый мне — другое дело, а вот в разговоры с незнакомцами я не влезаю. Ты и остановил меня. — И что… что именно ты там слышал? — Просто обрывки фраз, — отвёл Син глаза. Чунь Юнь и правда жалел о сказанном в ту ночь. Понять не мог, с какой стати доверил взваленный на него самого груз. В моменте думалось, что Беннет поймёт его тяжесть и разделит с ним пополам, как такой же наследник, но всё это чушь, минутная слабость. Да и, судя по всему, не собирались они вновь поднимать эту тему. Как будто важна она была только для него одного. Настолько важна, что не оставляла наедине даже в душе, под струями отрезвляюще холодной воды. Одноклассник поджал губы, а потом выпалил: — Ладно, я слышал больше. Про наследство, про ношу… всё слышал. Но не подумай, что собираюсь кому-то болтать — это не моё. Юня ошпарило этим откровением и к лицу быстро прилипла краска. Не нашёл, что и ответить, стыд задушил в горле любые слова, а вот Син продолжил: — Думал, смогу наврать, чтобы тебе было спокойнее, но нет. Не привык я так делать, уж прости. Юнь заметил, как сжались пальцы на его коленях. Легонько мазнул по ним взглядом и вдруг встретился с его зрачками, подняв свои. Син Цю смотрел на него неморгающе, пронзительно ясными глазами. В свете лампы они ярчали, походили на нежную карамельную нугу и даже показалось, что сладость приклеилась к нёбу. Вот теперь точно не мог врать. — Быстро же ты сдался. Злиться на него почему-то больше не хотелось. — Любой бы сдался, когда на него так смотрят. Син всё же щёлкнул свет в палате, погрузив обоих в уютную пыльную темноту. В ногах закололо, а в животе зачесалось и Чунь Юнь заёрзал на месте. — Так — это как? — Слишком умоляюще. Да и разделяю я с тобой эту ношу. Думаю, многие здесь разделяют. Как могу спокойно сказать, что не слышал того, о чём сам постоянно думаю? — Непривычно знать, что кто-то не просто не высмеивает это, а ещё и понимает, — виновато повёл плечами Юнь, устраиваясь поудобнее, — на прошлом месте… было иначе. Син Цю тоже растянулся на кровати, пускай недавно и собирался уходить к себе. — Дай угадаю — до этого ты учился в обычной школе? — Вроде того. Гимназия, но не частная. Там был полный бардак. — У них там в голове одно — деньги решают все проблемы. Им просто не понять, почему ты хочешь от них отказаться, вот и вся логика. Ничего ты им не докажешь, пока к воротам подъезжаешь на тонированной машине с личным водителем. Какие тут могут быть проблемы? — Справедливости ради, страдать в особняке и правда приятнее, чем в однушке. В этом они правы. Син Цю вдруг рассмеялся, так чисто и звонко, совсем забыв о том, что за окном всё ещё висел полумесяц и они не должны попасться никому на глаза. Чунь Юнь робко вглядывался в его силуэт в темноте, в полудрёме ведь и не подумал, что ляпнул что-то смешное, а теперь тоже глупо улыбался. — Если смотреть с такой стороны, то конечно. Но ни тонированная машина, ни личный водитель, ни даже особняк не решат проблем глубже. Не стоит обесценивать свои переживания из-за этого. — Откуда знаешь… каково всё это? Ты разве не всегда учился здесь? — Скажешь тоже, — фыркнул Син Цю, — я также раньше учился в обычной школе и когда-то был таким же новичком здесь, как и ты. Всего года четыре прошло, может, чуть больше. — Думал, ты из старичков… Откровенничать с Беннетом ощущалось совсем по-другому. Тот говорил, что и сам наследник, но не понимал и толики того, что они случайно затронули с Сином. Он внезапно оказался гораздо ближе остальных, куда сговорчивее, чем казалось на занятии. Там Син был строг, раздражал тем, как смотрел свысока, но не в палате медпункта. Син Цю знал как по книжке каждое чувство, которое сидело внутри, понимал его природу и мог описать точно так, как сам Юнь ощущал, но не мог выразить. Чунь Юнь смотрелся в зеркало и видел в отражении кого-то настолько похожего на себя, но в то же время отличающегося во всём. Лучше, худее, красивее, сдержаннее. Чувство зависти внутри укреплялось с каждой минутой, проведённой вместе, но к этому чувству добавлялось что-то ещё. — Думаю, я бы точно поехал крышей, будь я из них. А вот твой сосед как раз из их числа и это многое объясняет. И он и Рэйзор уже были здесь, как пришёл я, но вот почему они здесь оказались никогда не говорили, можешь у меня не спрашивать. — Чтобы здесь оказаться разве нужна причина? — Это скорее негласное правило. Здесь либо ищут статуса, либо прячутся от проблем внешнего мира. Вот ты, например, какой вариант? — Ты не прочитал мне и строчки из своего стиха, с чего бы мне отвечать? — не упустил шанса поддеть Юнь. — Значит, решил отыграться? Не так уж мне и нужен твой ответ, — Син Цю ответил тем же. Чем дальше уходил их разговор, тем меньше Чунь Юнь желал провалиться в сон, который так и зазывал. Усталость никак не покидала тело, держала крепко ноющие после седла мышцы, но интерес разгорался сильнее неё. Обычно Юню многое безразлично, а вот узнать о пансионе хотелось побольше. Огромное здание было как живое, со своими правилами и устоями, возможно и тайнами, о которых он пока не успел услышать. Никто толком не знал, откуда все они появились, пансион будто сам высек их где-то на своих стенах внутри, позволив ученикам прочесть одним глазком, а потом пересказать другим. Юнь ощущал себя будто в игре, исследующим главную сюжетную локацию. Син Цю рассказывал о ней интересно: подмечал мелкие детали, делился своим мнением, в то же время не упускал всю суть истории и нисколько не запинался. Чунь Юнь изредка что-то отвечал или спрашивал, бубня в подушку, но в основном лежал и слушал. О том, почему они с соседом до сих пор не разъехались, почему не стоит ходить в левое учебное крыло в три часа ночи и даже о том, что в четверг не лучшая идея заглядывать в прачечные. Только вот в этом случае Син Цю не сказал почему, а спросить уже не осталось сил. Слишком много новых нюансов охватило мысли. Поток его слов обволакивал, мягко касался ушей и не давил на больную голову. Тембр такой мягкий, словно гипнозом он заставлял усталость постепенно побеждать и вспомнилось невольно, как мама раньше читала книги на ночь, убаюкивая точно так же. Она не всегда была такой, как сейчас. Когда-то давно с интересом пересказывала ему со страниц, как соловей пел ради волшебной красной розы и отдал жизнь за чужие чувства. Эта сказка отпечаталась в голове сильнее прочих, ведь в конце мама и сама выпускала наружу слёзы. Юнь смысла той сказки тогда вовсе не понимал, слишком уж маленьким был. Когда стал, мать с неё не проронила бы и одной слезы, могла разве что закатить глаза и убрать книгу на дальнюю полку, подальше со своего чистого стола. В этом Чунь Юнь не переставал винить отца. Это не она изменилась, а он её изменил. — Думаю, мне уже пора идти. Хватит на сегодня пансионских баек, — подытожил Син Цю. В сумраке нащупал брошенные на полу туфли, подцепил оттуда же собранную сумку и пошуршал голой простынёй, поднимаясь, но со стороны окна в ответ не донеслось ни слова. — Чунь Юнь? Ты спишь? Свет бы Син не включил снова, поэтому тускло осветил под собой холодную плитку экраном телефона. Туфли не надел, каблуки бы слишком громко стучали по ней, и ноги окутал иней, когда прошёлся босиком ближе к чужой постели. Точно, спал. На этот раз безмятежно сопел во сне, сжимая подушку в объятиях обеими руками. Син Цю снова коснулся его лба перед тем, как уйти — кожа больше не жалила ладонь пламенем, лишь нежно тронула зимней прохладой. — Доброй ночи, — повис тихий шёпот над ухом, прикрытом голубыми прядями. Призрачные шаги растворились за дверью, а их следы спешно замазало собой слабое восходящее солнце.