Lamb's lullaby

Вся жизнь состоит сплошь из подавления и угнетения. Чонгук хорошо это знает, поскольку никогда не думал, что ему делать, что чувствовать. Когда нельзя говорить, а когда стоит подать голос. Это все привело к тому, что он потерял себя, даже не пытаясь найти. Его просто стерли, а отношения в семье послужили отправной точкой. Хотя, это даже семьей назвать сложно. Они жили под одной крышей, но друг о друге не знали ничего. Удивительно, что для многих обыденность, для Чонгука – это что-то со страниц фантастики. Семейный ужин? Поход в театр? Максимум утром пересекутся в обеденной, не перекинутся и парой слов. Плохо это или хорошо, он не знает. Ему не сказали. Перелистывает окна на телефоне. Что ищет – непонятно. Просто чтобы убить время, пока едет в пустом автобусе. Вытянув ноги, разваливается в самом конце, удобнее зарывается в толстовку. Не отрывает взгляда от экрана, лишь изредка отвлекается, когда объявляют остановку. При всей любви к играм, на телефоне их нет. Там вообще ничего нет, кроме приложений по умолчанию и одной социальной сети. Да и та, чтобы в любой момент можно было посмотреть на фотографии Тэхёна, пусть омега и редко что-то выкладывает, но каждый раз как праздник. Заходит в телефонную книгу, а там всего три контакта, ни на один из которых никогда он не звонил. Проводит пальцем вниз, будто это что-то должно изменить, но черный фон по-прежнему преобладает. Чонгук хмурится, смотря на имя брата. Почему он не прекратил с тем общение? Из-за денег, это понятно и поддается разумному объяснению, а вот почему Хосок продолжает с ним поддерживать связь – непонятно. Никогда не были семьей, не были и друзьями. Просто знакомцы, жившие в соседних комнатах, которых разделяет многокилометровая стена. Чон выключает телефон и спрыгивает к выходу, придерживаясь за поручень. Выйдя, он прячется за прозрачною стенку остановки, чтобы закурить сигарету и блаженно выдохнуть. Курит он давно, бросить это дело – даже в бреду не подумает. В его жизни до появления Тэхёна было так мало хорошего, можно сказать вообще ничего. А сигареты успокаивают, как доза заядлого наркомана. Запихнув руку в карман, идет по оживленной улице. Она ближе к центру, может, поэтому тут так много людей. Чонгук не различает их лица: все смазаны в одно пятно, как в расфокусе или на некачественном фото. Переводит взгляд с прохожих на асфальт. Он ненавидит во внешнем мире все: мельтешащих людей, шелест деревьев, яркое, но не греющее солнце, проезжающие мимо вонючие машины и разноцветные рекламные слишком вульгарные баннеры. Ненавидит и себя за боязнь встречи с братом. Чонгук альфа, а значит, не должен ничего бояться. Ради Тэхёна, ради их будущего. Замедляет шаг. Нельзя позволить страху вырваться наружу. Что бы Хосок не говорил, чтобы он не сделал, всегда можно уйти, и Чонгук так и сделает, наплевав на все приличия. Что это вообще такое? Небольшой парк посреди проспекта, как оазис среди песков. Вдоль тропинки рядами стоят лавки, на одной из них он замечает брата. Чон не знал, что Хосок будет ждать здесь. Рядом с домом. Чонгук останавливается. Не сам, он хочет идти, но ноги не двигаются, словно приросли к земле. Сжимает в кармане пачку сигарет, вбирает побольше воздуха — сейчас он ему необходим, — и медленно приближается к Хосоку. Тот что-то бодро листает в телефоне, положив локоть на спинку, и иногда улыбается. Закинув ногу на ногу, придерживает свободной ладонью за щиколотку. Развязно рассевшись, Хосок занимает всю лавочку. Чон смотрит на брата пристально, рассматривает, будто только убеждается в правдивости его существования. Честно говоря, до сих пор сомневается. Они не похожи ни внешностью, ни характером. Воспитывали их по-разному, обращались по-разному. Доставалось ли ему больше любви родителей – не помнит, а желания узнавать тоже никогда не появляется. Но то, насколько полярны их судьбы, говорит само за себя. Чонгук все ближе, а ощущение, будто дальше и дальше отходит от брата. Пропасть между ними не сокращалась никогда, с годами становится только шире, а из бесконечных глубин веет холодом. Если бы Хосок забыл о его существовании, Чонгук бы понял. Если бы Хосок ненавидел его, Чонгук бы понял. Принял бы любую реальность, кроме той, где брат с ним хочет общаться и тем более видеться. Какая-то параллельная реальность, в которой он оказывается, не заметив, как. Останавливается всего в шаге от него, осторожничает. Зачем? Чонгук сам не знает, ведь давно не виделись. Так часто бывает, когда долго не встречаешь знакомого человека, а потом он обрушивается как снег на голову. Но альфа уже не тот, каким был в последнюю встречу. Люди могут принять решение за одну минуту и измениться за один день, а с Хосоком одни не виделись чуть меньше полугода. Его тень накрывает телефон, и Хосок поднимает голову, сразу же блокируя экран. — Чего хотел? Чон сразу же выпаливает, не давая брату начать с никому ненужных любезностей, и отводит взгляд. — Вот так сразу? А обняться? Хосок мягко улыбается и встает рядом. На голову выше, он поправляет массивную косуху на плечах, отчего становится еще шире Чонгука. — Прохожих обнимай, — шипит Чон, тяжело вздыхая. – Что тебе надо? — Думаешь, у нас настолько все хуево, что для встречи нужен повод? — Да, — сразу же соглашается он и хмуро смотрит на брата. Нет поводов для встреч или общения. Незачем вспоминать о существовании друг друга. Каждое их пересечение заканчивается одинаково – ссора и полный игнор, пока старший не решит взять все в свои руки. — Голодный? – неожиданно спрашивает Хосок, приподняв брови. А Чонгуку даже ответить нечего. Все логические цепочки как-то очень медленно проходят через сознание, оттого и кажется, будто он завис посреди диалога. Хосок шумно вздыхает, понимая, что проще все решить самому, нежели ждать ответа брата. — Ладно, понял. Идем ко мне, закажем что-нибудь. И Чонгук идет за ним. Немного поодаль, ведь к Хосоку приковано слишком много внимания. Высокий крепкий альфа, взгляды омег цепляются, даже если они этого не хотят, а Чонгук не желает, чтобы их сравнивали. Смотрит на широкую спину, расправленные плечи, немного неряшливую прическу и сильнее сжимает упаковку сигарет в кармане. Шаркает ботинками по асфальту и чуть не спотыкается о неровность. Тихо ругается и опускает взгляд. Завидует ли он Хосоку? Врет сам себе и говорит, что нет. Оправдывается: «Все люди разные, Хосок такой, а он другой». Совершенно другой. Со стороны никто бы не назвал их братьями, и Чонгук тоже не называет. Они заходят в небольшое трехэтажное здание, поднимаются на второй, игнорируя друг друга. О чем говорить? Да не о чем. Хосок открывает дверь и пропускает брата в квартирку. Небольшая, скорее похожа на склад ненужных вещей, но если присмотреться – в углу коробки с красками, а около окна свалены стопки книг по медицине. Немного правее – деревянные подставки с натянутыми холстами, на кухонном столе не мусор, а стеклянные баночки для воды, испачканные в краске, и снова книги, книги и еще раз книги, из которых торчат разноцветные фантики вместо закладок. Под полупустой чашкой с кофе какой-то конспект, сложенный вдвое, а рядом — закрытый ноутбук. Немного неловко и некомфортно заходить в чужую квартиру. Чонгук здесь был один раз, когда брат оформлял документы на нее. Тогда его встретили лишь голые стены и одинокая лапочка под потолком. Сейчас все по-другому: обжитая, пропитанная воспоминаниями и долгими бессонными ночами за подготовкой к сессии. Хосок учится на врача, судя по количеству учебников, исписанных тетрадей и парочке плакатов со строением тела человека на стене. Учится хорошо, а вот на какого именно врача Чонгук не знает. И, кстати, не интересно. — Садись где хочешь, — бросает старший, скрываясь за углом соседней комнаты. Чонгук с любопытством заглядывает, будто в другое измерение: аккуратно застеленная кровать, пустые поверхности, даже на прикроватных тумбах пусто. Складывается ощущение, что он просто взял в охапку все вещи и перетащил в гостиную, чтобы все было под рукой. Он не удивится, если Хосок и спит здесь – на широком сером жестком диване, куда Чон и садится. Все так же не вынимает руки из карманов, осматривается, как в музее современного искусства. Если его хаос в доме можно обозвать свалкой, то тут только творческим беспорядком. Капюшон немного съезжает на затылок. Чонгуку здесь нравится и не нравится одновременно, а аргументировать почему – не может. Чувства путаются, как клубок, с которым играет кот, нет ничего однозначного, и непонятно, куда себя от этого деть. Продолжать сидеть или лучше подойти к окну? Или переместиться на кресло, а, может, вообще пойти к Хосоку? Напряженно мечется взглядом от полки с наградами к кухонным шкафам, до входной двери, к кофейному столику, и все мысли разом замирают. Блокнот с рисунками замораживает и останавливает время. Он тянется к нему, медленно переворачивает разрисованные страницы. Черно-белые картинки, быстрые наброски, не похожие на привычные картины, которые он видит. Немного неаккуратные, ему даже сложно разобрать, что изображено. — Получается херово, — тяжело вздохнул Хосок, заметив его заинтересованность. – Только ищу свой стиль, но что-то уже намечается. — Наверное, — как-то невпопад отвечает, пролистав до чистых страниц и на секунду зависая. «Похожа на кожу Тэхёна», — проносится мысль и сразу пропадает под звон стаканов, которые достает старший. Хмурится; в комнате становится душно, но только для него. Лист будто смотрит на него, хочет затянуть в свое «ничего», а пустота оказывается слишком знакома. Опиши свою жизнь, Чонгук! Он покажет этот лист. — Газировки нет, есть сок. Будешь? Чон, не отрывая взгляда, кивает, а Хосок закрывает холодильник и останавливается, любопытно смотрит на брата, даже немного настороженно. Любой бы так сделал, заметь, как кто-то вот уже несколько минут таращится на чистый лист, почти не моргая и немного пошатываясь. — Можешь нарисовать что-нибудь. Карандаши на столе. Не придумывает ничего лучше. Чонгук берет первый попавшийся. Острый, заточенный вручную. Знает, что Хосок долго учился в художественной школе, знает какой талант в нем скрывается, а вот усердные труды он видит в обычном деревянном карандаше, где не срезан ни один лишний миллиметр с дерева и не задет грифель. Держит уверенно. Первая линия кривая. Вторая такая же. Руки дрожат непонятно от чего. Напряжение? Возможно. Штрихи в разные стороны: одни светлее, другие темнее. Если не знать, что Чонгук тоже занимался рисованием, то легко можно подумать, что он первый раз взял в руки не то, что карандаш, а вообще что-то, чем можно рисовать. Он много чем занимался. Не сказать, что хотел, но выбора-то особо и не было. Сказали идти рисовать – он пошел, сказали идти на английский – пошел, сказали на борьбу – уже собирает сумку, пианино – стоит готовый у двери с нотными тетрадями. Почему-то родители верили, что это поможет ему вырасти разносторонней личностью, много в чем научит разбираться, много чего сын сможет уметь, но по итогу не научился абсолютно ничему. Калейдоскоп из постоянных тренировок и занятий прошли не то что в пустую, они пробежали со сверхзвуковой мимо, и ни одна нота или движение не засели в голове. Пытаясь ухватиться за все, он стал экспертом ни в чем. Пока бездумно тыкал на белые клавиши пианино под недовольное бормотание преподавателя, проходили месяцы и годы. Он уже и сам начал понимать, что никаких знаний не унесет, лишь в пустую потраченные время, силы и деньги родителей. Были ли скандалы по этому поводу? Были. Даже с синяками ходил после неудавшегося концерта, на котором он затупил уже на второй строчке. Мать только разочарованно кричала, а отец избил тяжелыми учебниками и нотными тетрадями. Разочарование родителей. Чонгук ненавидел все, что связано с музыкой, а садясь на табуретку перед клавишами, у него тряслись колени, и в миг пустела голова. Слезы только не текли. За них он тоже обычно получал ремнем. Совсем ничего хорошего не было? Было, и это тот самый кабинет рисования с матовой полупрозрачной дверью, за той и еще одной такой же, занимался вокалом Тэхён. Он оказался хорошей мотивацией для Чонгука, поскольку на занятия он ходил в приподнятом настроении и даже пытался что-то делать, не желая донести до учителя, что приходит он лишь для того, чтобы посмотреть и послушать, как поет омега. А это было настолько хорошо, что даже ангелы бы позавидовали. Чонгук ничего не закончил. Нет дипломов, наград, грамот. Есть только лопнувшие нервы, выброшенные на ветер деньги и смертельная ненависть ко всему, чем занимался. И не рисовал больше, когда понял, что в кабинете напротив всегда выключен свет, а в коридоре больше не видно Тэхёна. За много лет он впервые взял карандаш в руки. Держит-то уверенно, а вот проводит линии – нет. Задуманное изображение никак не получается, что-то вроде и похоже, а вроде и нет, будто мозг и руки работаю по отдельности и никак не могут прийти к единому решению. Хосок закрывает курочку, на ходу ставит два стакана на столик перед диваном. Мельком смотрит на работу брата и садится рядом, поправляя свой и его хвосты. Что он рисует – непонятно. Как и непонятен сам Чонгук. Хосок никогда не понимал его, начиная от поведения и заканчивая предпочтениями в еде. Какую идею закладывает в это непонятное что-то? Есть ли вообще какая-то идея, или только пачканье страницы? — Красиво получается, — врет и смотрит на реакцию брат. Чонгук кивает, уголки губ немного дергаются вверх. — Это коробки. Он указывает обратной стороной карандаша в угол, где стоят еще не распакованные банки с краской. Почему Чонгук решил, что нарисованное им месиво — коробки, непонятно, но Хосок и спрашивать не будет. Еще минуту они сидят молча. Хосок вводит пароль на ноутбуке и экран сразу же слепит белым светом. Чон на рефлексах бросает взгляд в ту сторону. Несколько анкет с фотографиями. Ничем не примечательные люди в поисках работы. Сама собой появляется тема для беседы. — Ищешь работу? – без интереса спрашивает он. — Работников, — играясь с кисточкой на хвосте, отвечает Хосок. – Хочу тату салон открыть. — Ты же врач. — Врач не может быть владельцем тату салона? – усмехается и уже мягче смотрит на младшего. — Лишний напряг. — А деньги лишними не бывают. К тому же я всегда хотел это сделать, а тут вроде и время, и финансы позволяют. О такой мечте Чонгук слышит впервые и даже не удивляется, что именно сейчас. Дела Хосока его никак не касаются, ни поздравлять, ни осуждать брата он не будет. Станет тот хорошо зарабатывать – больше денег получит он сам, и все в выигрыше. Если идея не прогорит, то, может, купит какое-нибудь дорогое кольцо с бриллиантом для Тэхёна или цепочку. Надо будет спросить, что ему больше нравится. Старший отпивает немного сока и перекладывает ноутбук на колени. Прокручивает колесико вверх, читает что-то и снова вниз. Чонгук чиркает в блокноте уверенный, что получается шедевр, а на деле Хосок лишь видит издевательство над листом. От выбора сотрудников его отвлекает негромкий хруст. В обычной ситуации он бы даже внимания не обратил, но сейчас рядом Чонгук, а значит, нужно быть настороже. Он, сжав карандаш в руке, смотрит на сломанный грифель, как ребенок на игрушку, которая почему-то вдруг больше не работает, и кажется, когда дойдет почему – разревется в три ручья. Чонгук не понимает, как это произошло, рисовал, рисовал и вот, немного сильнее надавил, кусочек откололся и упал куда-то на пол. — Ничего страшного, — отвлекает Хосок. – На столе ножик, можешь заточить снова. Чон вытаскивает его из стаканчика, немного увесистый, с прорезиненной рукояткой. Вытаскивает лезвие на два деления. Холодная тонкая сталь отражает белый свет от ноутбука, блестит и переливается. Новый, наверное, невероятно острый. Проводит по деревянной оболочке. Криво, но режет как масло, легко и быстро. Прокручивает карандаш и еще раз срезает. Кучерявый слой падает на толстовку. Руки прекращают дрожать. А тот факт, что у него получилась такая мелочь, радует до экстаза. Приятно же, что он тоже может заточить так же, как брат. Слой за слоем срезает, легко и просто – упор в дерево, немного наклонить и неспешно срезать. «Кожа так же легко срежется, как дерево, — внезапно появляется мысль, и он замирает. – Она мягче дерева, а значит, вполне возможно». Взгляд бегает от ножа к большому пальцу, которым Чон придерживает карандаш. «Может, попробовать? Ничего же страшного не будет». Вбирает побольше воздуха, зрачки расширяются, как у кота в темноте. Ему интересно, не больше и не меньше. А Хосоку не по себе. Слишком поздно понимает, что сказал, но сказанного не воротишь. Не вырывать же нож из рук, сломя голову, у взрослого человека. Пусть и с некими особенностями. Он даже не дышит, так и замерев испуганно, опускает руки на клавиатуру и плотно сжимает зубы. Напряжение превращает его в камень. Он сожалеет, что не может залезть в голову к брату и понять, о чем тот размышляет, хотя иногда кажется, что Чонгук не понимает себя же. Вот он уже подносит нож ближе, но немного отводит, потому что «а вдруг больно». И это «вдруг» — единственное, что останавливает, потому что боли он боится, как смерти, огня и отца. Достаточно ли для других этой неопределенности, чтоб не резать себя, но для него точно да, оно даже сильнее любопытства, которое обычно ему не присущее, и сейчас удивляется даже сам себе. Исподлобья косится на брата, на запястье, что неподвижно зависло над клавиатурой. «А если его порезать? Он же сможет описать, каково это? А если нет? А может, да? Не проверю – не узнаю. А если проверю, но он не скажет». Цунами из мыслей обрушивается на него, после привычной пустоты, ее даже можно назвать болезненной, ноющей, неприятной. Настолько, что начинает болеть голова. — Чонгук-а? – тихо зовет брат и своим голосом выводит Чона из какого-то транса. — Что? Он скидывает нож на стол подминает под задницу ноги, продолжая рисовать. — Ничего. «Ничего» — это его обычное состояние. «Ничего» — это его отношение к младшему брату, которого он должен защищать и помогать, как рассказывают в мультфильмах Диснея и пишут в книгах многие авторы, но Хосок не помогает. Думает, но не решается. Он первый, кто заметил странное поведение Чона, и это не то, про которое говорили учителя в школе. Не то, из-за чего ругали родители, не только его, но и ссорились между собой, когда братья уже спали. Хосок боялся сделать что-то не так, сказать или навсегда оттолкнуть его от себя, и тогда даже деньги, которые присылает стабильно, не привяжут. Потеряет непонятно где, непонятно с кем. Хорошо, что он просто дома сидит, а не связался с плохой компанией, не начал употреблять и никому не навредил. Это единственное, что радует Хосока в сложившейся ситуации. Если родители уже и забыли про сына, который оказался одной сплошной проблемой, то он нет, не собирается и не будет. Есть время придумать, как помочь Чонгуку, пока не стало слишком поздно. Вот только, где грань этого «поздно», он пока не понимает. Что-то не так было, когда в детстве они катались на велосипеде, и Чонгук упал, но вместо того, чтобы расплакаться, стал хлестать себя по щекам, потому что поцарапал велосипед. Что-то не так было, когда похоронили кота в коробке за домом, а он прибегал почти каждый день, раскапывал, кормил молоком и что-то рассказывал. Нечто не так сейчас. Не в этой отрешенности от мира, не в нежелание говорить с ним и вообще с людьми, а в том, что стоит за спиной и открывает новые гештальты, не дает жить спокойно. — Общаешься с кем-нибудь со школы? Уже знает ответ, но начать с чего-то надо. — Нет, — сразу же отвечает, пожимая плечами, добавляет: — Я ни с кем не дружил. Хосок понимающе кивает, зависая на фотографии какого-то омеги и вчитываясь в три строчки, смысл которых никак не может уловить. — А я недавно встречался с парнями из универа, — как бы между прочим сообщает он. – Не только с одногруппниками, но и с других направлений. Классно посидели, выпили. — Весело. Что-то колет в сердце, становится больно, а потом отпускает, будто спазм мышц проходит. Еще раз убеждается, что они с Хосоком полярны, как их судьбы. — Как тебе? Старший протягивает телефон и увеличивает их общую фотографию, ближе показывая парня с добрыми карими глазами. Чон снова пожимает плечами, но ничего не отвечает. Все омеги теряются на фоне Тэхёна. Некрасивые глаза, уродливые улыбки, похожие на клоунские, кожа мятая, как пожеванная бумага. Он перестал наслаждаться весенними феромонами, когда у омег особенно ярко протекает течка, и даже таблетки до конца не скрывают. Их голоса гнусавые или очень басистые, отчего тяжело слушать. А тела даже под слоями одежды выглядят, словно кусок бесформенного мяса. — Самый красивый на потоке, даже я пытался с ним замутить. Делает глоток сока и продолжает рассказывать о студенческих годах. Чонгук слушает вполуха, не может заставить себя вести полноценный диалог, а делать вид, что ему интересно, даже стараться не будет. — Хочешь познакомлю? Тело младшего как током пронзает. Карандаш чуть не ломается под давлением пальцев. Подавившись воздухом, Чонгук вопросительно смотрит на брата, не до конца уверенный, что все правильно расслышал. — Что? Кого? — Тебя с ним, — кивает на фото. В один момент стены начинают давить, а потолок кажется ниже, чем должен быть. Что за бред тот несет? Предлагает променять бриллиант на кусок дерьма? Тэхёна на какого-то непонятного врачишку? Предательство, удар ниже пояса, нож в спину. Наклоняет голову в одну сторону, в другую, пытается понять, серьезно ли Хосок это говорит или шутит. — Зачем мне это? – оживленно вскрикивает, чувствуя, как закипает кровь, а после поворачивается к брату. — Не хочешь? – старший вопросительно изгибает бровь. – Разве тебе не бывает одиноко? Сам заметишь, как тебе будет лучше, если рядом будет кто-то, готовый выслушать. — Я не хочу, чтоб меня кто-то слушал! С чего ты вообще ко мне с этой херней полез?! Чонгук вскакивает, с толстовки падает стружка. Хочет продолжить диалог, но от гнева и взрывающейся злости даже слова застывают в горле и никуда не движутся. Ни наружу, ни внутрь. Шевелит губами, тяжело и громко выдыхает, а звуков не издает – онемел в одну секунду. Поднимает руку и сразу опускает. Отходит к окну, резко стягивает капюшон и взлохмачивает спутанные сальные волосы. Мозаика складывается в единую картину. — На какого врача он учился? – не своим голосом спрашивает Чонгук, хриплым, загробным. — Это имеет значение? — На кого он учился?! Срывается с катушек, больше нет никаких сил сдерживать эмоции. И так слишком долго играл в Кая, теперь, распаленный, он уже так просто не остановится. — На психиатра. Чонгук ухмыляется, не моргая, наблюдает, как напрягается Хосок, и громко смеется. — Блять... Ты серьезно? Думаешь, у меня с башкой не в порядке?! — Н-нет, я не это имел в виду... — Это! Вот именно, что это! И не смей мне ссать в уши, — выкрикивает на одном дыхание. – И даже не начинай рассказывать о том, что так будет лучше для меня, — чуть тише добавляет он. — Не буду, но и ты не отрицай, что нужно показаться специалисту. — Не нужно. — Чонгук... — Хосок! – перебивает его младший. – Тебе всегда было плевать на меня. И родителям тоже. Так зачем сейчас взялся за роль старшего брата? Зачем, если она тебе не идет? В ответ ему — молчание. Всю жизнь Хосок выступает в роли наблюдателя: в детстве, потому что ничего не понимал, в подростковом возрасте — потому что боятся так же отхватить от родителей, в юношестве, потому что не знал, как помочь, а сейчас уже поздно. Собрался тушить сгоревший дом. Чон кипит, еще чуть-чуть — и бледные щеки покраснеют. Сжимает кулаки до белых костяшек, до полос на ладони в форме погрызенных ногтей. Сам не понимает, как еще не врезал по челюсти брата, прекрасно зная, что тот не ответит. Делает шаг навстречу, еще один. Они стоят вплотную, считывая друг друга, как отрытые книги, тяжело дышат, когда в дверь звонят. Хосок поджимает губы и оставляет его в комнате одного. К сожалению, уже не лучшее время для курочки. Попрощавшись с курьером, ставит пакет на барную стойку и опирается на нее руками. Им всем нужно остыть и перевести дыхание, обдумать ситуацию, чтобы прийти к единому решению, но огромным «но» выступает Чонгук, который уже напяливает второпях кроссовки. Хосок снова его теряет, брат ускользает, как вода сквозь пальцы. — Поешь хотя бы перед уходом, — бросает между делом. — Сам ешь. Чонгук поправляет капюшон и стряхивает остатки грифеля. — Тогда забери с собой, — он протягивает пакет, Чон немного колеблется, но все же забирает и идет к выходу из квартиры. Хватается за ручку, толкает от себя, все же решившись сказать то, о чем так долго думал и размышлял годами: — Мне не нужна ваша семья, тем более я никогда не был ее частью. У меня есть омега, которого я люблю. И именно с ним я создам свою, намного лучше, а про вас забуду, как про страшный сон. Встретимся через полгода, Хосок. Мысли, превратившиеся в слова, еще раз подтверждают его решительность. Чонгук выходит из квартиры, захлопнув дверь, оставляет Хосока в недоумении. «Любит? У него есть омега?»

***

Он чуть не засыпает в автобусе. Как после такого цунами эмоций он умудряется – не понимает сам. Вставляет наушники в уши, прислоняется к стеклу, так и пропускает остановку. Выходит на следующей, но обратно не спешит. Присаживается на лавочку под козырьком, вытянув ноги, и считает все реже проезжающие машины. Ребристые облака алеют в закате, витрины заливаются бликами, яркие отражения режут глаза. Чон опускает лицо, тень капюшона скрывает его от посторонних глаз. Прохожие, может, не специально, но обходят стороной. Чонгук не слышит музыку, хотя сам сидел и выбирал. За ворохом мыслей не разбирает слов исполнителя, все прокручивая свою же фразу: «Мне не нужна семья». Для него это прозвучало, как мысль, все время проедающая мозг. Он принял это и смог донести до брата, ведь теперь даже деньги не будут являться связывающим их звеном. Где их брать? Воровать идти? Работать? А что он умеет? Ответ сам собой напрашивается – ничего. Хотя, нет, очень громко сказано. Чонгук хорош в играх, да и в целом прошаренный пользователь интернета. Сможет подзаработать на прокачке персонажей. Хоть сколько-нибудь, не зря же такое количество времени и сил тратит. Еще около получаса он сидит там. Подавленный, разбитый, но не утерявший надежду на лучшую жизнь с Тэхёном, а она будет именно такой. Теперь у него есть омега, будет новая семья, дети. Чонгук на плохом примере знает, какой она быть не должна. Не торопится вернуться домой. Хосок испоганил настроение, и портить его Тэ не хочется. По дороге заходит в круглосуточный, бросает в корзину несколько банок пива и уже около кассы решает взять целую упаковку. Протягивает девушке два Чупа-чупса для Тэхёна и расплачивается. Пока еще есть чем. Вот уже подходит к остановке, которую проехал. Знакомые дома, заборы и пустая улица. На ветру шуршат пакет с алкоголем и второй – с курочкой, то и дело грозясь порваться от тяжести. Отпирает дверь и, немного помедлив, заходит. Темно хоть глаза выколи, но он и без них легко ориентируется по дому. Помнит каждый мусорный мешок, коробку, знает, где плохо уложен пол, и можно споткнуться. Так поднимается до комнаты и сразу плюхается на кровать, свесив с края ноги. Звук компьютера успокаивает, эта тишина не давит, а расслабляет. Дома всегда лучше, чем везде. Чонгук убеждается каждый раз, покидая его. То, что он голодный, вспоминает, когда живот урчит и издает прочие странные звуки. Пока не начинает тошнить, вытаскивает из пакета еду, чтобы открыть коробку и вдохнуть аромат специй и панировки. Во рту начинает скапливаться слюна. Но что-то не так, есть хочется, а кусок не лезет. Осматривается, забирает оба пакета и тихо поднимается к Тэхёну. Отпирает дверь. Яркий свет слепит чуть ли не до боли в глазах, Чонгук сразу же выключает его и заходит, не забыв запереть. На телефоне клацает фонарик и бросает на стол экраном вниз. Ненавязчивый свет стремится на белый потолок ровным кругом. Чон привыкает и может разглядеть в полумраке омегу, завернутого в одеяло на кровати. Он много спит. Чонгук только сейчас об этом задумывается, хотя часто замечает. Если ему скучно – мог бы сказать, Чон может еще книги принести или купить какую-нибудь настольную игру. Да все, что угодно, лишь бы не молчание. Садится на пол около кровати, скрестив ноги, откидывает пустые пакеты в сторону, конфеты куда-то укатываются. Распаковывает пиво, ставит ровным рядом напротив. Тэхён не реагирует, как думает Чон, все еще погружённый в глубокий сон. В этом плане Чонгук завидовал. Его отдых всегда неспокойный, короткий и какой-то поверхностный, из-за чего он просыпается уже уставшим и с головной болью. Щелчок сопровождается шипением, он делает глоток горького пива и запрокидывает голову, касаясь матраца. Слышит тихое сопение омеги, которое постепенно учащается, и стук собственного сердца. — Не спишь? – шепчет, поворачиваясь в сторону Тэ. Омега еле заметно вздрагивает и сильнее сжимает края одеяла, выпучив глаза. — Ты стал чаще дышать, — так же спокойно говорит, немного растягивая слова. – Давно проснулся? Чонгук проговаривает тихо и спокойно, нет раздражения или отголосков прошедшей ссоры с Хосоком. В спину впивается каркас, давит на позвоночник, оставляя полосу. Он ждет ответа, но вместо бархатного голоса получает только еле заметное шуршание – омега полностью накрывается одеялом. Лень вставать, даже голову поднять тяжело. Внезапная апатия? — Эй, — протягивает руку и нащупывает лодыжку Тэ. – Будешь кушать? Хватает над косточкой и несильно тянет на себя, чтобы привлечь внимание. Тэхён замирает, прижав ладонь к губам. От кончиков пальцев на ногах до макушки тело сковывает жуткая слабость. Кожа горит, будто обдали раскаленным железом, и как только боль начинает утихать, все начинается заново. Он так и не смог заснуть, хотя очень хочет проспать как можно дольше, но все никак. Мышцы ануса зудят, а от каждого непроизвольного сжимания тот вздрагивает, тяжело вздыхая от режущей боли. Чувствует себя настолько беспомощным и забытым, что еще чуть-чуть — и точно сойдет с ума. Почему его никто не ищет? Почему мама и папа до сих пор не забрали его из этой чертовой камеры пыток? Тело не выдерживает, знает, видит, но привыкает к голоду, хотя бы больше не тошнит. Живот болит, будто органы переваривают сами себя. Разум загибается, покидает его с каждым днем все больше. Днем? А сколько он уже здесь? Нет окон, нет часов. Альфа приходит с разными интервалами, будто и сам не знает, какое время суток. От запаха еды становится хуже, особенно от приятного аромата, который просто кричит: «Тэхён! Это есть можно! Это вкусно!» Но он уже привык к тому дерьму, что приносит Чонгук. Попробовав что-то нормальное, боится разбаловать желудок. Тэхён бы и лежал так, глотая слюну, как воду. Хмельной запах завладевает его мозгом. «Может, легче станет, если выпью? — мелькает мысль. – Хуже уже явно не будет». Оттягивает одеяло, под которым трудно дышать, выглядывает из-за плеча. Чонгук не шевелится, смотрит на него, но в полумраке не видит, Тэ в этом уверен, оттого и смотрит в ответ. Тени играют плохую шутку с чертами лица альфы, оно кажется еще более худым, невзрачным. Убогим. Тэхён подтягивает ноги и садится к изголовью кровати, забирая с собой одеяло. Кутается, как гусеница в кокон, отгораживается от всего на свете, ему и этого хватит. На полу видит слабые очертания коробок с едой, пахнет она действительно невероятно соблазнительно. Поправляет подушку под задницей и забирает к себе в «домик» зайца. — Тоже хочу пиво, — хрипит он, горло содрано. Царапины на уголках губ иголками пронизывают от каждого слова. Чонгук протягивает свою банку и открывает новую. Глоток спасает от жажды. Тэхён будет жалеть, что пьет алкоголь на голодный желудок, но это будет потом. Сейчас думает о потрясающем вкусе и легкости, наполняющей тело. Прижимая к груди игрушку, неспешно пьет. В темноте хорошо. Он не видит Чонгука, а Чонгук его, пусть ощущает его присутствие. Не сможет описать словами как, почему и с чем сравнимо. Скорее, как предчувствие, навязчивая идея, от которой невозможно отделаться. Чон тоже не смотрит. Ковыряет края банки, уставившись в потолок. От алкоголя в крови кажется, что становится проще жить, а все проблемы решаемы. Если с играми не срастётся, то позвонит Хосоку и помирится. Хотя, скорее всего, брат первым и сдастся. — Я хочу домой, — еле слышно шепчет омега, набравшись сил из-за выпивки. «И я хочу», — отвечает сам себе Чонгук. В руке хрустит алюминий, и мнется этикетка. — Ты уже дома. Тэ хмурится, на глаза не наворачиваются слезы. А чего он ждал? Что его сразу выпустят? Идиот что ли? — Это не мой дом. — Твой, — сразу же парирует альфа, а затем резко исправляется. – Наш. Тэхён мотает головой, иронично усмехнувшись. Сколько они еще так сидят – непонятно. Осушают по две банки пива, делая глоток раз в пару минут, растягивают момент и оттягивают ее опустошение. Омега прислоняется к стене вместе с зайцем, а Чон так и продолжает неподвижно сидеть в той же позе, игнорируя затекшие ноги. Детские воспоминания скатываются, как снежный ком. Дом не всегда там, где мы родились. И близкие не всегда те, с кем мы живем. Даже будучи в своей комнате, в своей кровати, Чон хотел убежать туда, где такое родное для души слово «дом» обретет смысл. Не было у него безопасного места – одно напряжение. Только он садился играть в машинки, как слышал шаги мамы или папы — уже научился их различать, — и сразу бежал за стол делать вид, что учит домашку. Как часто так делал? Всегда, на протяжение всей учебы. Это не было правилом, просто родители всегда, как видели его играющего или без дела слоняющегося по дому, то сразу нагружали работой. Абсолютно любой, какая в голову взбредет. Могли посадить за пианино и не выпускать, пока не выучит песню. На книги у него такая же резкая «аллергия». Чонгук мечтал покинуть это место. Хоть на улицу, хоть куда-нибудь... — Ты убегал из дома? Неожиданно даже для себя спрашивает Чон. Это должен был быть вопрос ему самому: «Чонгук, почему ты не сбежал из дома?» Уже и не рассчитывает на ответ. — Нет, а ты? – звучит отстраненный голос омеги. — Тоже нет, — делает паузу, размышляя насколько вообще хочет об этом говорить. – Но хотел. — Тогда почему не сделал? — Боялся, что найдут, и тогда бы все стало только хуже. — А было плохо? Тэхён поворачивается к альфе, приподняв спавшее с плеч одеяло. Жизнь психопата его мало интересует, но и в гнетущей тишине уже невозможно сидеть. — Было, — коротко отвечает он. – Много чего было, тебя это не касается. Слова не огорчают и не злят, Тэ все равно, что говорит альфа, как и плевать, что тот чувствует. Он не в том положении, чтобы сострадать кому-то, кроме себя. — Я год жил у бабушки, когда учился в младшей школе. Это считается побегом? Различает, как Чонгук машет головой и ставит рядом с ним коробку, а потом спрашивает: — Родители тебя бросили? — Были проблемы с деньгами, вот и уехали на заработки. Чонгук тоже хотел бы, чтоб отсутствие денег было тогда его единственной проблемой. — А друзья? Я не видел, чтобы ты с кем-то гулял. Да и в телефоне мало диалогов. По телу пробегает волна мелкой дрожи. Посторонний человек знает о Тэхёне больше, чем положено, может, в каких-то моментах даже больше, чем он сам. Низкий градус развязывает язык, но неприязни меньше не становится, только больше. Как много Чонгук знает? Зачем ему все это? «Почему именно я?» — У меня нет друзей, — сухо отвечает, пережевывая корочку. — Почему? — Тебя это не касается. Когда Тэхён вдруг стал таким смелым, и сам не понял. Ждал, что Чон начнет орать за грубость, избивать или насиловать, но ничего из этого не случается. Видимо, сегодня он в снисходительном настроении. Хорошо. Хотя бы сможет отдохнуть от чужого сумасшествия. А то, что друзей у него нет, это не совсем правда. Много знакомых, но в нечто большее общение никогда не перерастает. Он легко знакомится, заводит новые связи, только вот поддерживать их просто не умеет. Познакомились, рассказал пару историй, десяток шуток, а дальше? Дальше-то что? Секрета долгой дружбы не знает, хоть и пытался найти. Тех, кто захотел уйти – легко отпускал, даже не сожалел. Удалял номер, а переписка медленно опускалась все ниже, ниже и ниже. Он не может назвать себя одиночкой – на приглашения погулять с радостью соглашается, но сам редко кого зовет. Нравится ли ему быть одному? Да. Нравится ли находиться в компании? Да. Человек-неопределенность. В коробках заканчивается курица, пустые банки лежат на кровати и рядом с Чоном. Больше нет сил даже встать и спуститься в комнату, поэтому альфа стягивает толстовку и бросает куда-то в сторону. Лязг ключей привлекает внимание Тэ. Эти действия отнимают слишком много сил, Чонгук ждет, когда те появятся снова. Пошатываясь, встает, придерживается за кровать и заползает на нее. Разматывает одеяло и кладет безвольного омегу рядом. А Тэхён уже выучил урок: меньше сопротивления – меньше травм. Тэ отворачивается, терпит нежеланные объятия со спины и сухую холодную ладонь на животе. Сопение над ухом игнорирует через силу. Альфа не выглядит крупным, но вес тела давит, становится жарко. Немного времени прошло, Тэхён надеялся, нахлебавшись пива, уснуть, но даже алкоголь в его ситуации бессилен. Чонгуку везет больше — он засыпает без проблем, немного повозившись. Толстовка валяется на полу, недалеко от кровати, и это не дает покоя. Сзади — спящий Чонгук, вот ключи, а там — дверь. Цепочка вырисовывается сама собой. — Чонгук. Зовет тихо, почти не издавая звуков, проговаривает лишь губами. Альфа не отвечает, значит, точно спит. Не спеша откидывает край одеяла, поглядывая на альфу, затем берет его руку и перекладывает на кровать. Замирает, предвкушает огромную победу и то, как бежит, сломя голову, к первому попавшемуся на глаза человеку. Аккуратно опускает ногу, садится, вытаскивает из-под альфы вторую. — Ты куда? – сквозь сон хрипит Чонгук. «Вот блять», — жалеет, что не может выругаться вслух. — Спина затекла, — не без доли грусти врет он и ложится обратно. Не в этот раз, значит, в другой. Альфа уютнее устраивается на его плече, обвивая живот двумя руками и утопая в успокаивающих феромонах. Тэхён шумно выдыхает. Подождать еще немного, когда Чон уснет? А есть ли смысл, может, у него сон чуткий? Тогда остается только ждать. Он не оставит попыток выбраться.