Lamb's lullaby

— Ничего, я просто попросил. Зачем грубить? Хосок отступает на шаг, Чонгук за ним выныривает и дверь за собой захлопывает, а сердце бешено бьется. Вот-вот выпрыгнет. Он почти прокололся. Жар в теле медленно отступает, он, не отрываясь, смотрит на брата, немного наклоняет голову, потому что не понимает чужих эмоций. Хосок что-то заподозрил? Нет? Или да? Не понимает его и кусает нижнюю губу. А старший еще немного отступает, ведь дикий взгляд черных глаз не на шутку его пугает. Хосок Чонгука не хочет злить, он и сам не знает, чем все может закончиться. Предполагает худшее. От Чонгука лучше подальше держаться, когда он в таком возбужденном состоянии. — Я прощаю, а теперь можешь идти. И Хосок уходит. В кармане телефон сжимает, прогоняя по кругу воспоминания о случившемся. Не может понять, что за звуки слышал, не может понять Чонгука. Должен ли он позвонить кому-нибудь? А если да, то кому? Рассказать, что его брат — псих и целыми днями в комп играет, мусор складирует, да только что с того? Покрутят у виска и самого в психушку засунут, как параноика. Чонгук ручку отпускает и провожает брата взглядом. Когда тот достаточно далеко отходит, скатывается по двери. Ноги не держат, подгибаются, дрожат предательски. По щеке одна скупая слеза скатывается. Он не верит, что прокатило. Если Хосок и понял что-то, то ничего не сделал, Чону удалось спровадить его. Вялая улыбка перерастает в тихое хихиканье, а затем и в смех, от которого мурашки по коже пробежали бы у прохожих, если бы они были. Чонгук за стену придерживается, заходит в дом, погружаясь в беспросветный мрак и запирая дверь на замок. Об угол ударяется на повороте к лестнице, за перила придерживается и не спеша поднимается. Все еще не верит в свою удачу. Снова ему повезло. Должно быть, белая полоса в жизни начинается. Улыбка с лица сползает, как только альфа видит запертую железную дверь. Тэхён чуть все не разрушил. Чонгук знает, что большинство омег глупы, но чтобы его Тэхён входил в это число — даже не подозревал. Отпирает и бледный, как призрак, заходит. Неровный квадрат солнечного света из коридора освещает тяжело дышащего омегу, который сжимает поломанный стул. Обнаженный, растерзанный, прекрасный. И шагу Тэхён ступить не может, на месте застывает в ужасе, вытаращившись на альфу, который всем видом показывает «я готов тебя убить». Он охотно в это верит. Слабые пальцы разжимаются, и обломок с грохотом на пол падает. Как сигнал Чонгуку наступать. Альфа за шаг расстояние преодолевает, за маленькие рожки в кучерявых волосах хватает и на себя тянет, заставляя на мыски встать. — Какого хера это было?! — выкрикивает, не стесняясь в выражениях. — Что ты хотел сделать?! Отшвыривает омегу от себя. Тэхён даже не пытается устоять, сразу падает на синие коленки. Пятится назад — дальше, как можно дальше. Но за спиной Чонгука дверь. Открытая дверь. И больше нет сомнений. Поднимается, не обращая внимания на искалеченное тело. Ему кажется, что двигается быстро, а на самом деле для Чона, словно в замедленной съемке. Он Тэхёна за волосы хватает и назад тянет, возвращая на пол. — Сбежать, ублюдок, вздумал?! Лишить меня семьи хочешь?! — не сдается альфа, как грозная туча нависает над сжавшимся омегой. Тэхён колени поджимает и лицо между ними прячет, голову руками закрывает, там, где Чонгук, наверное, клок волос вырвал. Неосознанно напрягается, предвкушая удар тяжелой руки. Глаза полные слез зажмуривает. Вздрагивает и слюной давится, когда по спине Чонгук бьет ногой. Руки вперед выставляет, чтобы не упасть, а альфа за них сразу хватает, не позволяя равновесие удержать. Тэ все же валится. Он ошибался. Все эти дни ему было не страшно, а жутко. Страшно сейчас, до смерти и дикой истерики. Сердце из-за адреналина бьется о ребра, омега руками за гладкий пол хватается и к выходу, кряхтя, ползет. Роняет слезы, а за спиной раздается смех нечеловеческий, дьявольский — не то над ним смеется, не то из-за него. Дышит часто, а потом резко перестает, передвигая тело на сантиметры вперед. — Я правда о тебе заботился! Хотел, чтобы мы жили душа в душу, а ты предал меня, как последняя тварь поступил! Чонгук рядом идет и смотрит за никчемными попытками сбежать. — Это все твоя вина, Тэхён! Посмотри, до чего довело твое непослушание! — кричит он, а Тэхёна из-за сорванного голоса, дрожь изнутри пробирает. Омега захлебывается и давится слюной. Чон на его спину одной ногой наступает и весь свой вес переносит. Тэхён стонет глухо, кашляет, чувствуя, что еще чуть-чуть — и кислорода в легких не останется, а все равно на выход смотреть продолжает и руку тянет с кровавым следом зубов на той. Чонгук под ребра мыском бьет, переворачивая Тэхёна на спину. Обходит добычу и сверху на бедра садится. Без злобы смотрит, только высокомерие на его лице читается и разочарование. Его снова предали. Самый близкий человек. Тот, кому он жизнь посвятить был готов, горы свернуть и моря осушить, кому душу продал и сердце на золотом подносе подал. — Доволен? — без агрессии спрашивает Чонгук. — Ты этого добивался? Тэхён не без труда слюну проглатывает, вдыхает через силу — ребра болят. — Нахер иди, псих, — выдавливает из себя фразу, больше похожую на хриплый стон. Альфа горько усмехается, а сердце его стерто в порошок, душа в пепел превращается. Тэхён его без гроба хоронит живьем. Резко наклоняется, заставляя омегу еще больше напрячься. В губы впивается жадным поцелуем, язык сразу проталкивает, лаская гладкое нёбо. Стонет утробно, когда Тэхён за губу кусает и до крови кожу раздирает, до мяса. Чону хватает сил отстраниться, сразу же его по щеке бьет, а потом еще и еще. Ладони в кулаки сжимает и по бледному, некогда прекрасному лицу бьет. По вискам, щекам, скулам — все равно куда, без разбора. Из носа кровь течет, смешивается с кровью Чонгука на полураскрытых губах. Костяшки щиплет, кожа краснеет и пачкается в чужой крови. Вот жизнь его под ним лежит, его смысл, радость и утешение. На лице, которым восхищается, места живого нет, на теле, которому даже боги позавидуют, гематомы появляются. У Чонгука не хватает сил устоять перед омегой, тот очаровывает его, подчиняет с первого взгляда. Руки опускает бессильные, а на глаза слезы наворачиваются и щеки впалые жгут. — Прости, — тихо шепчет он, невесомо целуя опухшие губы, свои пачкает алым. Большими пальцами брови очерчивает, убирая мокрые грязные кудряшки. Тэхён не шевелится. Альфа не понимает — в сознание он или нет. Видит ли он все, что происходит, или отключается на несколько секунд. Пытается носом дышать, но получается непонятное бульканье, губы опухают, а вокруг левого глаза кожа синеть начинает — распухнет. Белки кровью наливаются. Он не готов умирать, но если такова судьба, то очень сожалеет об этом. О маме думает, о ее еде вкусной, о папе и его историях. Скучает. Жалеет. Прощается. Что-то ужасное он в прошлой жизни сделал, раз сейчас его настигает такая карма. Чонгук подбородок целует, плечи сжимает. Снова бархатистость кожи почувствовать хочет, нежность омеги и хрупкость. Языком кадык очерчивает, до ключиц следы влажные оставляет. Лбом к груди прижимается, прислушивается к быстрому биению сердца и тяжелому слабому дыханию. Ребра ласкает, на талию руки опускает, прикусывает сосок и ягодицы разводит. Тэхён не кричит, в потолок смотрит на прямоугольник света. Почти не ощущает, как Чонгук его ногу себе на плечо закидывает, не чувствует и слез, которые непрерывно на пол падают, а остановить их не может. До колен штаны стягивает, и между ног омеги пристраивается. Голень целует, оставляя пятно багровое, следом лодыжку, колено. Из омеги еще вытекала сперма с прошлого раза, Чон смазывает ее пальцами и по члену растирает. Не растягивая, сразу во всю длину входит, а омега даже звука не издает. Его тело неподвижно, и кажется, будто Тэхён не дышит. Размеренные толчки сменяются дикими и обрывистыми, Чонгук стонет, глаза закатывает. Ему жарко, горячо, до одурения хорошо. Внутри него планеты взрываются. Руки на шее тонкой сжимает, знает, что Тэхён любит, когда так, когда дышать нечем. Все тело пронзает желанием. Давит, ногтями впивается, душу из Тэ вытрахивает, кости ломает. Омега — его жизнь, которой лишиться боится. Перед глазами Тэхёна потолок темнеет. Мелкими черными пятнами застилается, а руки на шее вдохнуть не дают. Он физически нехватку кислорода ощущает, голова раскалывается, а тело, все еще ощущающееся чужим, не слушается. Тэхён лежит, Чонгука в себя принимает. Жар спадает, уходит в пол и наступает холод. Значит вот, что человек перед смертью видит. К сожалению, это — совсем не свет в конце тоннеля. Чонгук кончает, прокусывая кожу на бедре, делает последние ленивые толчки и выходит из омеги, аккуратно опуская ногу. Тэхён не шевелится, даже глаза не открывает. Альфа его на руки заботливо поднимает и на кровать перекладывает. Целует свое сокровище в лоб, по кудряшкам гладит, а мысли все всё равно к Хосоку сводятся. Он должен убедиться, что брат ничего не заподозрил. Одеялом омегу накрывает и зайца рядом сажает. Забрав сломанный стул, выходит из комнаты.

***

Шагами кухню мерит, в телефоне долгие гудки не прекращаются. Уже третий раз звонит и третью сигарету выкуривает, а Хосок не отвечает. Намеренно или нет, а все равно бесит. Значит, понял что-то, поэтому и игнорирует его. Чонгук цыкает, сбрасывая вызов. В кране воду ледяную включает и ладонью в рот зачерпывает. Ему нужно проветриться. Голова болит то ли от нервов, то ли от духоты. Толстовка к спине липнет неприятно, да и волосы тоже шею обвивают, будто змеи. Проводит пятерней, назад зачесывает. Он напротив раковины стоит, уперев руки края и опустив голову. Волосы снова в глаза лезут. На черный экран телефона смотрит. «Вот сейчас. Сейчас позвонит. Вот прямо сейчас». Но Хосок будто издевается над младшим. Чонгук дышит глубоко и часто, зажмуривается до разноцветных пятен. — Блять. Ножницы из ящика хватает и нещадно волосы кромсает, без зеркала, наугад, как рука ляжет. Спереди, сзади, на затылке и по вискам режет, как мясник, неровно, со всей ненавистью. Черные пряди в раковину падают, редкие волосинки в поток воды попадают и скрываются в трубе. На пол падают, к рукам мокрым прилипают. Чонгук с силой ножницы сжимает, срезая последний кусок и с лязгом в сторону откидывает. Он заебался, чувствует, будто взорвется, и снова плачет, хотя совершенно этого не хочет. На волосы отрезанные смотрит. Совсем не жалко. Тогда почему плачет? Тэхёна жалко или Хосока боится? Боится из-за брата, своей оплошности, Тэхёна потерять. От слез глаза краснеют, лицо опухает. Он на шаг отходит, двумя руками за голову хватается. На засранную кухню смотрит, выдыхает отрывисто, старается не закричать в пустоту, держит себя их последних сил. На губах улыбка появляется, сам не понимает откуда и почему. Все эмоции смешиваются, и каждая хочет выйти наружу, а Чонгук сопротивляется, внутри запирает. В себя приходит, когда телефон звонит. Как умалишенный хватает и принимает звонок брата, вытирая сопли и слезы. — Чонгук-а, ты звонил? Что-то случилось? — обеспокоенный голос брата немного приводит в себя. — Нет… Конечно же нет, — поспешно отвечает. Он умывается и на виски давит, которые с каждой секундой все больше пульсируют. — Просто хотел прояснить, чтоб недопонимания не было. Чонгук на диван садится, упираясь локтями в колени. — Я устал, — врет он. — Не хотел на тебя срываться. Прости за это. Придумывает на ходу бред, чтобы брата убедить. — Знаешь, у меня омега есть, — осеняет Чонгука, как красиво выйти из ситуации. — Мы в жизни не виделись с ним ни разу, только по видеосвязи и переписки. Ну, знаешь… — Продолжай. Хосок внимательно слушает младшего. Его слова сердце греют. Впервые они не ссорятся, а Чонгук открывается по собственному желанию. — Вот, ты просто не в самый лучший момент пришел. Если ты понимаешь, о чем я. — Да, прости. Не надо было так неожиданно появляться. Мой косяк. — Все нормально. Надеюсь, теперь между нами больше нет недосказанности, — с надеждой на скорое завершение разговора говорит он. — Все хорошо, Чонгук-а. Не переживай, — Хосок заметно веселеет. — Омега хороший? — Да, самый лучший и красивый. — Давно знакомы? Не собираетесь встретиться? Чонгук, прочувствовав вкус вранья и безнаказанности, на диване вытягивается и продолжает: — Достаточно давно. Он очень стеснительный, поэтому пока не обсуждали это. — Фото есть? Покажешь? — Эм, — альфа немного замялся. — У него нет фото. Он не любит фоткаться, считает себя недостаточно красивым. А на дальнейшие вопросы он отвечает правду. Тэхён любит собак, ненавидит кофе, живет один. Пусть для Хосока омега существует в другом лице, но для Чона только он — единственный. Закончив разговор, альфа откладывает телефон на стол. Тело дикая слабость пронзает, так всегда бывает после пережитого стресса. Руку за голову запрокидывает, а второй лицо закрывает, будто прячется. Мысли, как мухи надоедливые копошатся, над ушами жужжат. Поворачивается на бок и подушками уши закрывает, ладонями придавливает, чтобы наверняка. Места найти не может: на какую бы сторону не лег, а все одно. Жарко. Приподнимается и толстовку с себя стягивает, на пол грязный бросает. Коленки обхватывает пальцами, придерживает около груди. Он устал, потому засыпает.

***

Правый глаз не открывается. Хорошо, что в зеркало посмотреть не может. Не узнает же себя и в обморок упадет. Последняя капля терпения иссякает, Тэхён не может больше здесь оставаться, но и сбежать не получается. Тело болит: не пошевелить даже пальцем, а спина не сгибается. На ребрах гематома расцветает. Дышит через рот по чуть-чуть — легкие будто цепи сдавливают, не позволяя полной грудью вдохнуть. Он двигается ближе к зайцу и щекой к нему прижимается. Противно и мерзко. Не только от Чонгука, но и от себя, от того, что слабый такой, потому постоять за себя не может. И за мысли эти ему тоже противно и совестно. Тэхён не любит, когда его жалеют, но сейчас нуждается в жалости хоть от кого-нибудь. Хочет, чтобы к груди прижали, по голове погладили и сказали, что он справится, что скоро все его мучения закончатся. Нуждается в заботе и как никогда жалеет, что от родителей съехал в погоне за самостоятельностью и независимостью. Сейчас бы все отдал за возвращение в родительский дом, в свою комнату, где вырос, где пятна на ковре от красок и сока, где старые плакаты с музыкантами висят. Тэхён туда хочет. Чем больше думает, тем больше руки опускаются, ведь понимает, что еще одного такого избиения просто не выдержит — умрет в своей клетке, запертым со зверем — диким и сумасшедшим. Даже если судьба у него такая, какую принимать не хочется, но мучиться тоже страшно. Боится, что в один момент он привыкнет к этому и будет как норму воспринимать. Тэхён боится стать таким же как Чонгук. Тогда и вправду лучше умереть. Не важно как, неважно от чего и чьих рук. Сам себе вены когтями вскроет, язык в глотку запихнет и задохнется, в унитазе утопится… Или Чонгук голову ему расшибет, ребра разломит и острые осколки сердце проткнут. Он сдается? Отчаивается спастись — в конце этой истории нет выхода, только холодный свет в морге. Вот он умрет, а заяц один останется. Если бы возможность была, то Чонгука с собой бы забрал, до суда божьего, где его в рай отправят, а Чонгука в ад, в Дит, где будет в теплых водах крови плескаться и со временем забудет о нем, ведь тогда только о себе думать сможет. А получится ли? Иногда убить другого человека намного сложнее, чем себя. Струсит в последний момент и тогда мечтать о смерти будет. Бога молить, который альфе все с рук спускает. Неужели даже Всевышний от него отвернулся? Тэхён протяжно стонет от прокатившейся по всему телу волны судорожной боли, а он ведь не шевелится даже. Про бога просто думает, о смерти — своей и чужой. Не знак ли свыше, чтобы забыл об этом и мучился дальше? Даже если и так. Тэхён не хочет. Если не свобода, то смерть. Кто-то из них двоих по итогу должен умереть.

***

Чонгук головой об стол бьется перед клавиатурой. В банке пустой сигареты дымятся, а пустая помятая пачка рядом валяется. Через плотные шторы свет не пробивается, системный блок жужжит тихо. На краю и за монитором гора одноразовых тарелок, разбросанных деревянных палочек. Использованные салфетки, испачканные в чем-то белом, источают зловоние. Чонгук снова перед экраном, а по ту сторону омега лежит, будто не живой. Он ненавидит себя за это. Своими же руками испортил красоту молодого тела, нежные черты лица изуродовал, в месиво превратил. На душе кошки скребут адски больно. Когтями иероглифы «виноват» выводят, как по стеклу скрежет по венам разносят. На лбу красный ушиб пульсирует и кожу прожигает, были бы силы — голову об этот стол расшиб до костей и мозга, чтобы этого противного чувства не испытывать. За мышку хватается и на папку в углу экрана жмет. Тысячи видео сплошным листом раскрываются, прокручивает колесико один раз, два, три, пять, а они все не заканчиваются. Записи 20ХХ года датируются. Два года назад. Чон помнит, когда впервые в классе его увидел. Фантик от той конфеты до сих пор в первом ящике хранит. На первое попавшееся видео нажимает, а там омега в одежде домашней и носках теплых с Сантой. Разноцветные елочные игрушки из коробки достает, в руках вертит, рассматривает, а потом на сериал отвлекается. Чонгук ближе наклоняется. Ему кажется, что омега на него смотрит: большими кукольными глазами прямо в камеру на ноутбуке, в душу альфе. На забавном моменте улыбается, и Чонгук повторяет, смотря на него. Тэхён теплоту излучает, как солнце светится от счастья. Он — единственный лучик в этом доме, покой дарит просто своим присутствием. Чонгук все своими же руками уничтожил. Больше не увидит Тэ счастливым. Поднимается со стула и выходит из комнаты. На кухне по шкафчикам роется, на него какие-то пустые упаковки из-под хлопьев падают. Пыль поднимается и в нос забивается. Альфа рукой тот закрывает и несколько раз чихает. Стул пододвигает и нелепо забирается на него, по верхним полкам шарится. Находит небольшую белую коробочку. Спрыгивает и, поспешно положив ту на стол, открывает. Незнакомые упаковки таблеток помяты, наполовину пустые блистеры и разломанные, крошащиеся таблетки. Баночки какие-то. Чон на руки смотрит, а те в пятнах темно-зеленых. Вываливает все на стол и находит плохо завинченный флакон зеленки, все ее содержимое вылилось. Что из этого Тэхёну поможет? А что вернет его ангельскую внешность? Не знает, он даже близко не знает, для чего все эти лекарства. Нужны ли они ему вообще? Таблетки он в детстве принимал, когда болели горло или живот, но у омеги с ними все хорошо. Чон сразу отсеивает все таблетки и остаются только бинты, жгуты, холодные компрессы и мази. Баночка с перекисью и пустая из-под зеленки. Хоть это должно помочь. Хоть что-нибудь. Как-нибудь. Закидывает их обратно в коробку и на второй этаж идет. Около двери жмется немного, стоит где-то с минуту, ручку сверлит взглядом. Дергает несколько раз, а потом отпускает. Тэхён его ненавидит, наверное. Открывает дверь и свет включает. А омеги в постели нет. Оглядывается, паника все сильней накатывает. Дверь со всей силы за спиной захлопывает. Ногтями карябает пластиковые бока аптечки. Выдыхает, когда под столом своего омегу находит в одеяло завернутого. Медленно подходит, не хочет напугать. На корточки садится, за столешницу рукой одной придерживается. — Эй, — мягко тянет он. — Тэхён, вылезай. Чонгук даже не уверен, что омега видит его. Глаза заплыли, белки багровые, вокруг носа кровь засохшая чернеет и трескается. Грудь резко вздымается от коротких и частых вдохов. Преодолеть расстояние от кровати до стола — омеге казалось выше его сил, но собрался, в мыслях себя по щеке хлестанул и заставил подняться, как только услышал звуки за дверью. Под стол залез, а в чем смысл? Решил же уже умереть, тогда к чему эти бесполезные трепыхания из последних сил? Не понимает, почему борется неосознанно. Альфа к нему руку протягивает, а Тэхён хрипло стонет и голову назад откидывает. Отодвинулся бы дальше, но куда? Стена холодная за спиной на больной позвоночник давит. Мышцы на руках и ногах изредка непроизвольно сокращаются, омега морщится, хоть этого и не видно. В глаза Чону не смотрит, боится увидеть в них нечто похуже безумия — свое отражение. На слова ласковые не поддается, знает, что скрывается за этим. От протянутой к нему руки избавиться хочет, ударить. Он сидит, в одеяло завернувшись — мнимая защита. Зайца где-то на кровати оставил. Забыл. Чонгук глаза щурит, уголки губ опускает. Голову немного вбок наклоняет, как всегда, когда не разбирает эмоций чужих. Ждет какое-то время, рука тяжелеть начинает. Чон ее, не торопясь, опускает, все еще надеется на лучшее. — Прости, пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло. Это кто-то другой в меня вселился, я не хотел этого, — оправдывается он. А Тэхёну не нужны его слова, извинения — пустой звук. Даже слышать ничего не хочет, потому что в лучшую сторону ничего в его жизни не изменится. — Тэхён, пожалуйста. Надо раны обработать, а то шрамы останутся. Ты такой красивый, а они уродовать тебя будут, — все еще не унимается Чонгук. Равнодушное молчание в ответ. Альфа руку убирает и коробку открывает. Достает бинты, мазь, Тэхёну показывает и обратно кладет. Но и это не убеждает омегу вылезти. Значит, боится все-таки. Чон бы уже снес стол к чертям, но сдерживается ради жизни своей, души, солнца. Кивает сам себе и на пол аптечку ставит. — Хорошо, я тебя понял. Он поднимается и выходит из комнаты, оставив лекарства на полу перед столом. Омега на них смотрит. Ему не аптечка нужна, не извинения, не жалость Чонгука. В гробу видел его помощь и мнимую заботу. Тэхён не хочет умирать. Тэхён хочет убить его.