Lamb's lullaby

Если замедлить дыхание, то и время замедлится. Тэхён каждый день проверяет это в надежде, что для него оно скоро вообще остановится. Набирает в легкие воздуха побольше и под теплые струи воды лицо подставляет, будто она способна смыть бледнеющие синяки, как прилипшую грязь. Отросшие волосы назад убирает. По закрытым векам капли скатываются, будто слезы. Жаль, сладко пахнущего геля нет, он бы весь флакон на себя вылил. Минута, час, завтра и вчера слились в единое «сейчас», которое бетонной плитой давит. Кто бы мог подумать, что люди настолько зависимы от времени. И если его лишиться, то пустота образуется, огромная временная яма, в которую бесконечно можно падать. Теперь он знает, потому что потерял счет минутам, проведённым в этом падении. Может, неделю, две, месяц здесь находится. Он не знает. Ничего не знает. Вертит кран, перекрывая воду. В зеркало запотевшее не смотрит. И так представляет, как выглядит, убеждаться и расстраиваться еще больше не хочет. Из душа выходит, а на столе лапша дымится, чашка риса стоит, а поверх палочки. Обреченно вздыхает и на дверь смотрит. Чонгук ему на глаза не показывается с того раза. Лишь еду приносит, когда Тэхён спит или моется. Порой ему кажется, что альфа смотрит украдкой, когда он под одеялом прячется, а сквозь сон прикосновения к коже чувствует. Было такое или нет — не может сказать. И слава богу. Стол к кровати он давно подвинул. Стула у него теперь нет. На краю книжка пылится, которую уже прочитал от корки до корки, но мыслями каждый раз где-то в другом месте был. Нашел ли начальник работника вместо него, а мама с папой написали заявление в полицию? Может, его ищут уже давно, а может, только начали. Сколько серий любимого сериала вышло? Испортилась ли еда у него в холодильнике? А коммуналка точно просрочилась. Вспоминает ли кто-то из друзей, которые на знакомых больше походят? Не знает, но догадывается, что нет. Тэхён не чувствует себя птицей в клетке, скорее, бабочкой под микроскопом, за которой наблюдают двадцать четыре часа в сутки, пинцетом переворачивают и булавкой тычут куда попадет. Он на камеры по углам смотрит, палочки деревянные разламывая. На кровать садится и ноги скрещивает, поддевает лапшу и принюхивается. Вроде бы пахнет, как должна. Пробует. Недоваренная. Ничего другого не ожидал, к рису вообще притрагиваться не будет, не понимает, как можно сварить рис, чтобы он горьким оказался. Понял бы, если бы пересолен был или пресен. Что Чонгук в него кладет, чтобы такую дрянь получить? Еще с минуту в лапше ковыряется, приподнимает и рассматривает хорошо ли набухла, а уже потом в рот тянет. С нее бульон капает на ноги, обжигает кожу несильно. Тэхён пережевывает медленно, растягивает момент, вкусом наслаждается, будто вкуснее ничего в жизни не ел. Каплю маслянистую большим пальцем стирает. Тянется одной рукой за книгой, лежащей на другом конце стола, и к себе ту подтягивает. На первой попавшейся странице открывает и читает с начала листа. Лапша, зажатая между палочек, перестает дымиться, и Тэхён, не отрываясь от истории, тянет в рот. Жует. Иногда самую малость челюсть болит, особенно, когда сильно сжимает. А еще запахов почти не чувствует и сомневается, что они вообще здесь есть, кроме аромата от принесенной еды. Перед сном изредка невесомо касается сломанного носа, спать только на спине может — лишь так не задыхается. Пережевывает лапшу, дочитывая абзац, а затем и страницу. Вытирает о простыню пальцы и переворачивает лист, на котором местами бумага от слез сморщилась, но успела высохнуть. Тэхён не помнит, когда плакал, склонившись над книгой, и вообще не уверен, что слезы его. Но, а чьи еще? Из тарелки лапшу бульоном запивает и громко выдыхает, причмокнув, чтобы снова лапшу намотать, прежде чем погрузиться в сюжет. Строка за строкой, абзац и страница дочитаны. Он честно старался не пропускать нудные описания, долгие мысли героя и философию его жизни, но то и дело взгляд перепрыгивает то выше, то ниже. Когда знаешь конец и можешь процитировать парочку запомнившихся фраз, то читать не так интересно. Тэхёну не интересно, но время коротать надо. Лапша съедена. Он палочками по дну елозит, бульон перемешивая. Облизнув палец, хватается за угол листа и сразу же глухо от боли шипит, но не видит царапины. Всматривается пристально, давит и кожу раздвигает. Не знает зачем. Просто, чтобы убедиться в наличии крови, ведь в ранах всегда она есть. На тонком, как волос, разрезе капля и появляется. Тэхён еще больше давит, пока та не разбивается о страничку книги. Кровь немного растекается и впитывается неровной кляксой. Блять. Рядом слеза — не менее горячая, чем кровь капает. Тэхён палочки на стол бросает. Какого хера он делает? Ест, как ни в чем не бывало, книгу эту убогую перечитывает, будто дома у себя на кухне ностальгическим воспоминаниям поддается о временах лучших. В душ ходит каждый день, спит спокойно с зайцем в обнимку. Идиот! Идиот! Идиот! От самого себя блевать тянет, от того, что позволил себе расслабиться и принять свое нежеланное положение. Его в воронку одиночества затягивает с головой. Забылся, потерялся. То, что буря в лице Чонгука прошла, не значит, что он спасен. Он до сих пор в открытом море, окруженный опасностью. Он по-прежнему на дырявом плоту — трепыхается вместе с хищником, только без запасов еды и веры в спасение. Ведь даже острова-людоеда в его мирке нет. Без передышек в буре. Локтями в колени упирается, глаза трет, а они снова, снова и снова болят. Тэхён не знает, куда податься, куда деть всю боль и страх, чтобы придумать план побега. Не абсурдный, не глупый, который имеет место быть. Впервые таким тупым ощущает себя. Ему нужно выйти из комнаты. Но как? Чонгука обмануть? Тэхёну страшно с ним общаться, а чем замок сломать можно, он не знает. Да и нечем. Заметил, что иногда, когда Чон врывался к нему под эмоциями, то забывал ее закрыть. Даже когда избил, омега только и мог, что смотреть на свет в коридоре за невысоким порогом. Наверное, когда Тэхён в душе или спит, он тоже оставляет ее не запертой — незачем. Может, подкараулить и убедиться в этом? А сколько тогда не спать придется? Омега задумчиво ноготь прикусывает и в угол потолка смотрит — на камеру. Уверен — Чонгук на него тоже смотрит. А терпение Тэхёна на исходе, вот-вот и сам психопатом станет. Мозг струйкой из ушей вытечет. Или им надо стать, чтобы думать как альфа? Как похититель, чтобы знать, как поступить? Безумная идея ему поможет? Рациональный план? Или все вместе? Что за дверью ждет? А их как минимум две — эта и входная. Обе заперты. А окна? Тут-то их нет, но в других частях дома должны быть. Единственное, в чем уверен Тэхён, что это — дом. Возможно, частный, где-то за городом. Готов ли он бежать по безлюдным дорогам, а через лес? Готов. Лучше под деревом с белками под боком, чем здесь. Рациональность или безумие? Безумие и рациональность? Нет. Только безумие. Жалеть ему не о чем, любая попытка — напоминание себе, что он не сдался. Тэ еще борец за себя. Не тактик, чтобы что-то умное придумать, а обычный студент-заочник, который в магазинчике круглосуточном работает. Не умный, не глупый — обычный. Омега, любящий вечером сериалы смотреть перед сном, а с зарплаты поощряет себя чем-нибудь вкусным. Гениальные мысли посещают редко, ведь единственными проблемами всегда были коммуналка и шумный сосед снизу. Думал ли он когда-нибудь, сидя на кухне, закинув ноги на стол и допивая чай, что будет придумывать план побега? Нет! Конечно же нет. Есть желание вернуть прошлую жизнь: походы по магазинам, ванны с пеной, сложный выбор между белой и голубой рубашкой, такие банальные рассветы и закаты, да и просто лица других людей. Уже, кажется, забывать начал, как мама с папой выглядят. Хочет вернуться в прошлое, когда было лень готовить, а родители всегда с радостью накрывали и на него. Так странно. Он всегда стремился к самостоятельности, поскорее вырваться из домашнего гнездышка и отправиться во взрослую жизнь со своими проблемами и заботами, а сейчас они — якорь, который тянет его обратно, не дает потеряться в океане сумасшествия с альфой-психом. Наверное, ради ужинов все же стоит рискнуть. Уголки рта вверх дергаются всего на мгновенье. Подобие улыбки — жалкое и убогое, наверное, как и он сейчас. Все не может перестать плакать, но собирается с силами, шумно через рот вдыхает и слезы рукой вытирает — сейчас не до них. Ладонью в матрац упирается и тяжко встает. На самом деле это не обязательно было делать, но для надежности все же стоит. План выстраивается сам собой, по пунктам. Абсолютно безрассудный и глупый. Кто-нибудь бы покрутил у виска услышав его. Тэхён хромает в угол, за живот держится — не знает куда дрожащие руки деть, сильнее бок сжимает. «Сильнее» — это насколько может. Голову задирает, а неряшливые отросшие кудряшки назад спадают, открывая желтеющее от гематом, некогда красивое лицо. Щеки впалые больше не горят румянцем, а пушистость и воздушность волос куда-то пропала, и теперь видно, что ранее еле заметные рожки довольно массивные, соответствующие возрасту. Они начинают отгибаться и закручиваться. — Чонгук-и, — тянет Тэхён, расплываясь в улыбке, а взгляд холодный, безжизненный, он наигранность выдает. Надеется, что через камеру этого не видно: его убогой игры, как и страха или предвкушения осуществления плана. — Я с-соскучился. Слова выдавливает через силу, еле шевеля пожеванными губами. Чувство, будто себя предает. «Прости, Тэхён из прошлого». Услышит ли его Чонгук? Кто же знает. Но омега просто надеется, что альфа не упустит редкую возможность, когда он сам первый обращается и тем более к себе зовет. «Пожалуйста, пожалуйста, умоляю», — прокручивает в мыслях Тэхён и все смотрит на глянцевое стекло объектива. Прислушивается сосредоточенно, но ничего — тихо. — Чонгук-и? Растерянно смотрит. Минуту, две. Ведь столько времени должно хватить, чтобы дойти до его комнаты? А если нет, то насколько дом большой? Он ковыляет к кровати, но не успевает сесть, как замок щелкает и дверные петли скрипят. Тэхён вздрагивает и оборачивается, на Чонгука смотрит. Выпрямляется, а внутри душа от боли кричит. Не удивится, если позвоночник сломан. Но тогда бы он ходить не мог. Все равно его уже никакой поворот сюжета удивить не сможет. Тэхён ртом дышит, проглатывает слюну вязкую и поворачивается, уверенно к альфе подходит, что в проеме, словно статуя, застыл и удивленно следит за его действиями. За руку Чона берет и непринуждённо улыбается, в глаза не смотрит, боясь оказаться раскрытым. У альфы ладонь влажная и холодная. Неприятно, но Тэ все равно сжимает и тянет за собой к кровати. — У тебя руки дрожат. И глупо отрицать, что это не так. — От холода, — робко отвечает ему Тэхён. «От страха», — утверждает сам себе, сжимая крепче чужую кисть. Не верит, что решился на такое безумство, даже детали не продумал. Это так на него похоже. Не спеша к кровати подходит и слегка альфу дергает, своеобразно прося, чтобы тот сел. Чонгук подчиняется ему. Под ним матрац прогибается. Обхватив омегу за талию, бережно, как самое дорогое сокровище, на себя тянет, а Тэхён поддается, запустив пальцы в складки толстовки на плечах. Сердце быстрее бьется, он губу прикусывает, голову запрокидывает — делает все, лишь бы не плакать. Тэ старается. Честно. А Чон будто не замечает, по ягодицам гладит, несильно сжимая. Лбом омеге в живот упирается, вдыхая запах… Не тот, что был. Нет солнца и молока, но все равно такой нежный и желанный. Альфа слышит глухие удары сердец: своего и Тэхёна, и это — самое лучшее, что он когда-либо слышал, ведь они стучат в унисон. — Хочешь меня? — спрашивает Тэхён, а голос срывается на последней букве. — Хочу. Чонгук не врет Тэхёну, ведь честность — залог хороших отношений. Пусть они и поссорились, но его чувства к омеге не изменились. По-прежнему, как ребенок к желанной игрушке бежит, и все внутри холодеет. — И… — язык у омеги не поворачивается продолжить. Только сильнее сжав зубы и получив разряд боли, омега решается. — Я тебя хочу. Жалкое зрелище: как блеяние овцы перед убоем. Тэхён с дрожью выдыхает и смотрит на макушку Чона, на слипшиеся волосы и хлопья перхоти. Пальцами тонкими очерчивает край толстовки. Выше. Ногтями отросшими и сломанными бледную кожу альфы случайно задевает, но тот только сильнее к себе прижимает, будто потерять боится. Словно ничего и не было, а синяки непонятно откуда появились, он же не причем. Тэхён гладит острые скулы альфы большими пальцами и ненавязчиво приподнимает лицо. Они впервые так близко и смотрят завороженно: Чонгук восхищенно, а Тэхён — парализованный страхом. Даже дыхание перехватывает, и омега перестает дышать, плотнее сжимая зубы и оставляя невесомый поцелуй на чужих губах. На носу морщинки брезгливости появляются, он языком проводит, и Чонгук снова подчиняется, рот открывает, отдавая всю власть своему омеге. Проявлял ли Тэхён инициативу? Никогда. Но эти разительные изменения соблазняют альфу своей необычностью и редкостью, все спутанные мысли из мозга вышибая. Ему это нравится. Чон сглатывает слюну, глаза прикрывает и углубляет поцелуй, ссылаясь на застенчивость Тэхёна. За бедра на себя тянет, на коленки сажает, придвигая ближе. Между их телами нет и миллиметра, только толстовка Чонгука, от которой никто не спешит избавиться. Омеге она и не мешает: он даже рад, что его обнаженное тело не соприкасается с чужим. Гематомы ноющей болью горят, напоминают о себе и причине их появления. Картинки яркими вспышками проносятся перед глазами, и Тэхён открывает веки — больше не может на них смотреть и переживать момент заново. Он смотрит на стену, а Чон на тонкую нить слюны, что тянется между их губами, и капелька-бусинка отражает белый блик света лампы. Весь мир Чонгука, изначально бывший размером с дом, теперь сужается еще сильнее: до периметра кровати, до омеги, что сидит на нем. Тэхён — его мир, его создатель, икона, правитель. Тэхён кроткие поцелуи оставляет на щеках, к подбородку спускается. Неуверенно Чона за волосы назад тянет и продолжает осыпать, не отрывая от щеки ладонь. Кожа под ней полыхает, будто у альфы жар, и тот вот-вот в обморок свалится. Чон улыбается расслабленно, нежно, что могло бы подкупить Тэхёна, будь они в любой другой ситуации, но омега прижимается к его плечу, а в толстовку впитывается пара слезинок. Их не замечают ни Чонгук, ни Тэхён. Время, которого и так здесь почти нет, замедляется, или вообще останавливается. Омега упирается руками в грудь альфы и давит, но ожидаемого подчинения нет. Теряется. Он сделал что-то не так? И ответ четкое «нет». Чон приподнимает его за бедра и ложится на грязную, местами окровавленную простынь. У Тэхёна мурашки по спине бегут, тело холод пробирает до самых костей и не потому, что полностью обнажен и раскрыт перед альфой. Между ягодиц упирается набухающий член, и омега немного приподнимается смущенно. На горло сам себе наступает, решив, что готов снова лечь под альфу. Под ребром пульсирует гематома. Проглатывает склизкий ком страха и снова целует Чона, нависая сверху. Толстовку стягивает медленно, стараясь растянуть момент, повременить с тем, что вызывает новый приступ паники, но Чонгука только больше возбуждает. Он это чувствует. Голый торс альфы старается не разглядывать. Куда угодно смотрит: подушка, стена, открытая книга, заяц. На что взгляд падает, там и остается. Только не Чонгук — боится передумать и ощутить последствия своей безмерной глупости. План уже не кажется таким хорошим (таким он и не являлся с самого начала), по швам трещит, как и Тэхён. Толстовка в стороне затерялась в одеяле, Чонгук отдается моменту, закрыв глаза, острее ощущает аккуратные прикосновения нежных рук к своему телу. Тэхён выпирающие ребра очерчивает и слабо выраженные мышцы на животе. Ключицы целует, все ниже спускаясь и оставляя влажную цепочку. Резинку штанов приспускает, на секунду в сомнениях останавливается и обхватывает пальцами у основания члена. Неспешно вверх ведет и вниз, выдавливая шумные выдохи от каждого движения у альфы. Тэхён сминает край одеяла свободной рукой, не верит, что добровольно это делает, что сам решился, а тошнота уже подкатывает к горлу и душит. Все его тело о предательстве разума кричит. — Тэхён, пожалуйста, — утопая в ласках, Чон просит и по волосам светлым, кудрявым проводит. У омеги рука в предэякуляте, он между пальцев тянется. Тэхён морщится. Спешит о чужие штаны незаметно вытереть, попутно спуская их. Сверху удобнее устраивается, выполняя просьбу Чонгука, головку в себя направляет. Но ничего больше. Достаточно долго пересиливает себя, на этом он заканчивается. Альфа бедрами вперед поддается, а Тэ приподнимается, не позволяя войти в себя. Он кричит неслышно для Чонгука, для кого-либо еще, кроме себя. К потолку глаза поднимает, полной грудью дышит сквозь зубы. И уже нет боли — она испаряется, когда омега понимает, что назад отступать нельзя, да и некуда. Крупные слезы роняет на плечи, а они как назло обжигают. Тэхён бедра альфы придерживает. Он не может. Он не готов. А для Чона, как забавная игра все выглядит перед тем, как единым целым стать. Вот сейчас. Тэхён считает: раз, два, три. И сам себя ругает, потому что даже это не придает решимости, а головка члена по-прежнему в него упирается. Тэ с каждым движением альфы сильнее сжимается. «Давай, Тэхён. Что тебе терять-то?» Отрывисто выдыхает, подавляя истерику, глаза прикрывает и старается забыть, где и с кем он. Вот он в своей комнате: на фоне сериал идет, на полу недоеденные чипсы и пицца, а под ним — любовь всей его жизни. Альфа, чьего лица придумать не может, потому что не влюблялся настолько сильно, чтобы довериться, позволить себе раскрыться перед кем-то. Но у этого альфы очень красивая улыбка и горячие руки, добрый взгляд и мягкий, глубокий голос, который шепчет: «Все хорошо, Тэхён, расслабься», и успокаивающе гладит по животу. Тэхён насаживается на член альфы, поскуливая, как собака побитая. Смазки нет практически, да и откуда ей там взяться. Он хотел забыть это чувство наполненности, когда органы перемешиваются, когда мышцы разрываются и голова кружится, но он снова погружается в этот омут. Старается в сознании оставаться, не поддаваться эмоциям, выпуская наружу истерику. Казалось бы, приятнее ничего быть не может, но Чон выпадает из реальности от узости чужого тела. Бока омеги до синяков сжимает, оставляет свои «отпечатки». Медленно, размеренно двигает бедрами, продолжая начатую игру, а Тэхён только и может сосредоточить внимание на себе, не позволить отступить. Он — обычный слабый омега, который борется за жизнь и какое-никакое будущее. Все еще надеется, что оно у него будет. И будет счастливое, беззаботное: все забудется, по крайней мере он постарается это сделать, когда выберется. Чонгук под ним рычит, клыки скаля, на омегу, как на пойманную добычу смотрит: «Ты это делаешь, потому что я разрешил». Тэхён сам насаживается, наклоняясь, оставляет мокрый поцелуй на чужих губах, а альфа углубляет, языки переплетает. Омега руки, расставленные по обе стороны от головы альфы, на его шею кладет. По вене пульсирующей проводит, на кадык давит, не сильно, но ощутимо. Чон сквозь поцелуй улыбается, стон непонятный с хрипотцой издает — Тэхён пальцы сжимает с каждым толчком все сильнее. Грубее, пока стон не превращается в хрип, но и они пропадают. На лице альфы улыбка пропадает, на лбу морщинки появляются, когда он брови к переносице сводит и с непониманием на омегу смотрит. Тэхён целует, будто весь воздух себе забрать хочет, помнит, как Чонгук насиловал, помнит темп и старается его повторить, отвлекает внимание от рук, переводит на поцелуй, на тело, которое так обожает альфа. Мозг Чонгука — в кашу. Ему хорошо, ему сладко, ахуенно и даже то, что он почти дышать не может — никак не смущает. Дискомфорт? Нет, к черту. Он кончить хочет в омегу, которому уже плевать, что Чон подумает. Его плач истерический пробивает, глаза красные, как у наркомана, на губах слюна блестит, а альфа не видит этого — взгляд дымкой туманной окутан, где редкие искорки мерцают. Тэхён со всей силы шею его сжимает. Видит ли Чонгук фиолетовые мушки? А конечности холодеют? Мысли путаются, как у него в тот раз? Удушение для них одинаково? Нет, у альфы глаза закатываются, лицо краснеет, вдох не может сделать, пусть и хочет, поверх его ладоней руки кладет, но не делает ничего. Внизу так приятно, по телу разряды тока проходят — до кончиков пальцев и обратно, останавливаясь, где-то чуть ниже живота. Омега — светлое пятно перед глазами, все стремительнее в темноту погружается. Боится упустить момент, поэтому глаз с Чона не сводит. Чуть-чуть осталось, но сил нет больше, руки расслабляются. Мысленная пощечина заставляет заново сжать пальцы. Не перестает бедрами двигать. Глубже, резче, сильнее насаживается, вымещая весь скопившийся гнев, внутри стенки сжимая вокруг члена, на бедрах смазка с кровью вперемешку, растягивается между двумя телами. Ему больно, но это чувство ярче и красочнее экстаза, который накрывает Чонгука. Тэхён спрыгивает на пол, живот скручивает, по ногам сперма стекает. Хромая, стремительно к двери подходит и за ручку хватается. Открыто. Не оборачиваясь, покидает свою клетку. У него всего несколько минут, он слышал что-то о похожей игре — «собачий кайф», вроде бы люди это так называют. В доме темно, он уверенно за перилла деревянные хватается и как можно быстрее спускается. Если бы не мандраж от произошедшего, то засмеялся бы громко. Неужели все получилось? Он и вправду сделал это? Ким Тэхён сделал это! Тяжело, но быстро ноги передвигает, обеими руками держится — боится упасть и не встать. Темнота и заброшенность дома не давят, он вообще не замечает ничего, кроме рельефа входной двери, за которой — свобода. Там мама и папа, голоса и звуки, запахи, голубое небо, по которому он так соскучился. «Быстрее, Тэхён, быстрее». Уже больше половины прошел, ступенек пять осталось. Тихонько посмеивается, в улыбке расплывается и моргнуть не смеет, будто все миражом окажется, и придется заново начинать. Сердце быстрее колотится, дыхание перехватывает. Для счастья так мало надо — всего-то свобода. Не успевает на последнюю ступень наступить, как падает лицом вперед от тяжелого резкого толчка. — Ты меня уже заебал своими попытками побега! Чонгук за ногу его хватает и по лестнице вверх за собой тащит. — Чего тебе, блять, не хватает! Мы же семья! — голос хрипит и срывается. Омега хватается за выступ на ступени, свободной ногой в Чона упирается и пяткой в живот бьет. Он не готов вот так просто сдаться. Он не облажался! — Мы никакая не семья! Отпусти меня! — так же надрывно кричит Тэхён. Пальцы на руках холодеют, и стоит альфе сильнее дернуть, как он отпускает последний шанс на побег. Кожа на коленках об дерево треснутое сдирается, мелкие щепки под кожу входят. Тэхён извивается, ухватиться за стену пытается, за те же ступеньки и балясины, но пальцы назло или соскальзывают, или сил не хватает под титаническим напором альфы. — Мы всегда будем вместе, почему ты этого принять не можешь?! Чонгук мертвой хваткой вцепляется, он испугался, когда в сознание пришел, а омеги нет рядом. И еще больше, когда тот к порогу бежал и тянулся к замку на входной двери. На секунду показалось, что жизнь его оборвется, и она вправду чуть не оборвалась. Без Тэхёна та ему не нужна — блеклая и скучная без любви. Уже не сможет вернуться в пустой дом, ничего никогда не будет, как раньше. — Не будем! — противится Тэхён. — Отпусти меня, больная тварь! Коленками ступеньки пересчитывает, на тех кровавые разводы остаются. С заживающих ран корка отрывается, поверх бледных синяков появляются новые. Он подбородком об деревяшку бьется так, что зубы скрипят. Наотмашь Чонгука бьет: куда-то попадает, а куда — не понимает. Дышит тяжело, кислорода не хватает, будто сам проклятый дом его выжигает. — Перестань этой херней страдать! — Чонгук почти затаскивает омегу на второй этаж, когда получает очередной удар в бедро. — Тэхён! Терпение не бесконечное, а особенно — у него. Омега за столб хватается, за ним снова эта комната с давящими белыми стенами и кажущимся таким низким потолком. — Нет! Я не хочу туда! Он двумя руками вцепляется и подтянуться ближе старается. Даже у Чона нет сил оторвать крепко сжатые пальцы от гладкого лакированного столба. — Все что угодно, — в истерике бьется омега. — Только не туда, умоляю! Я не могу больше там находиться! — Ты все время сбегаешь! Все время, Тэхён. Пальцы скользят, омега испуганно хватается снова, но Чонгук продолжает тянуть по полу. Не успел, он упустил свою свободу. — Я убью тебя, — сквозь зубы цедит Тэхён и альфу гневным взглядом смеривает, обернувшись. Они друг на друга смотрят несколько мгновений, дыхание переводят и о чем-то своем думают. Во взгляде альфы читается растерянность, непонимание и легкий шок. Тэхён не верит, что смог сказать это. И кто теперь больший псих? Но сказанное — правда. Под адреналином или на эмоциях он это сказал — не имеет значения, если все же озвучил дикое желание. Готовность забрать жизнь другого человека ради своей. — За языком следи. Грубо парирует Чон, и все начинается заново. Тэхён дергается, за воздух хватается, потому что не за что больше, он тупо все шансы упустил. Безнадежный идиот. Альфа в комнату заходит и замедляется около порога. Ручку двери сжимает и ногу удобнее перехватывает. К стальным наличникам прикладывает, отчего кожу холодит, и омега отвлекается от безрезультатных попыток сбежать. Чонгук дверь захлопывает со все силы, что у него есть. Крик омеги оглушает, кажется, его даже на улице слышно. На ноге кровь от удара тяжелой дверью появляется, и с порога стекает лужицей неровной. Тэхён что-то сказать хочет, не успевает, снова утопая в агонии. Второй удар. Бессмысленно эмоции сдерживать, истерикой одержимый, как демоном, мычит что-то, слова проглатывает, но старается произнести жалкое «Хватит». Волосы мокрые ко лбу прилипают, тело в конвульсиях бьется, сгорает каждый его миллиметр, а ногу не чувствует. Только боль, которая вместе с кровью циркулирует. Третий удар. Он выбивает все желание, надежду и цель, как Чонгук и хотел. Последний крик в стон перетекает, и тогда альфа решает, что достаточно. На ноге углубление в месте удара, его под вытекающей кровью можно рассмотреть, даже несмотря на наливающуюся опухоль. Чон отпускает. Нога на пол падает, а Тэхён трупом лежит, коротко воскликнув. — Ну, давай, — отстраненно проговаривает альфа. — Беги, ты же так этого хотел. Теперь я даю возможность. Уверенно говорит, потому что омега не в силах даже дышать, не то что двигаться. Однако тот руку вытягивает. Кисть дрожит, как лист на ветру, в сторону выхода тянется. Тэ подтягивается и понемногу к лестнице ползет, оставляя кровавый след. Чонгук цокает, за здоровую лодыжку хватает и в комнату затягивает, закрывая дверь. — На меня смотри. Он за подбородок Тэхёна на себя поворачивает, но тот рассеянный взгляд сосредоточить не может, веки тяжелеют и закрываются. От очередного приступа боли открываются неестественно широко. — Еще раз такую херню выкинешь, и я не стану ограничиваться ногой. Ты и я — теперь семья, так прими и наслаждайся этим. К кровати оттягивает безвольное побитое тело и, пнув ножку стола, выходит в коридор, заперев дверь на три оборота. Из еле заметной щели между дверью и наличниками тонкая струйка крови вытекает. Тэхён, опустив голову, сидит, ничего не ответив альфе. В его голове такое же месиво, как на сломанной ноге. Сил хватает лишь руку поднять и показать запертой двери средней палец, глотая слезы.