Lamb's lullaby

Его целью никогда не было саморазрушение. Просто почему-то так из раза в раз получается. В наушниках музыка из раздела «Популярное». Он не подпевает — не знает ни одной композиции. И похуй. Это все равно лучше, чем жужжание компьютера, от которого у него мозг плавится, и глаз дергается. Сидит на холодном полу настолько долго, что задница замерзла, на копчик вес давит — больно. В руках банку энергетика сжимает, алюминий под натиском пальцев хрустит, прогибается и выгибается обратно. Чонгук выпил его минут десять назад, а теперь сидит неподвижно, на край кровати облокотившись. На экране компьютера надпись «Играть» и какие-то кадры из надоевшей игры на заднем фоне. Сил нет, желания тоже. Он голову запрокидывает и на потолок пялится, освещенный только бледным синеватым светом монитора. А в голове пусто до боли. Чонгук не вслушивается в слова, не уверен, что они даже на корейском, а потом вовсе ставит на паузу. Он где-то далеко, не в этой реальности и не в параллельной, намного дальше. Банку к губам подносит, но сладковатый вкус и холод алюминия лишь на них остаются, ни капли в рот не стекает. В сторону откидывает, а она с лязгом об пол ударяется и катится куда-то под кровать, собирая на себя пыль. Выдыхает тяжело и отрывисто, закрывая глаза. Он зевает протяжно, обнажая клыки — его организм не вывозит долго без сна. А спать не может, потому что за Тэхёна переживает. Всякий раз, когда он думает о нем, сердце сжимается, а воздуха в комнате меньше становится. Злость испаряется, как утренний туман. Сам виноват, что Тэхёна гулять не выводил. Не хотел, чтобы кто-то на его омегу смотрел, чтобы думал или посмел вспомнить. Тэхён — только его тайна, которую он хранит в сердце. Грешно показывать его всему свету. Как он сейчас? О чем думает? Может, он простит его, если Чонгук сводит погулять куда-нибудь. Ненадолго. На бок ложится. По полу сквозняк гуляет — свежо и холодно. Толстовка не спасает. Чон себя за плечи обнимает и коленки к груди прижимает вместе с черным хвостом, покрытым короткой тусклой шерстью. Ему впервые одиночество так представляется. Без слез, истерик и страдания. Как черная дыра в груди и покалывание тысячи иголок во всем теле, тяжесть в голове и онемение конечностей. В животе урчит — не ел примерно столько же, сколько и не спал. С момента, когда на следующий день после попытки побега, он бледного омегу в кровати увидел. Тот не шевелился почти, и кожа его испариной покрылась. Чонгук тогда лекарства принес, все те же, которые ранее отложил, даже не предполагая, что они абсолютно бесполезны. А Тэхён будто не замечал его, лишь дышал тяжело, на мокрой от пота подушке ворочался в бреду. Лоб у него горячий-горячий был, обжечься можно. Что с этим делать — непонятно, но знает — это плохо. Тэхён пил лекарства какие-то, не факт, что от них вообще какой-то эффект есть, — видел, как он со стола их брал, пару раз по камерам, да и только. Они не виделись. Просто не было сил зайти в комнату и увидеть живьем страдания омеги. Чонгук соврет, если скажет, что не скучает. До безумия, мандража и крика. Но все, что он делает — сидит в комнате и ждет, а чего — неясно. Просто время прожигал и прожигает до сих пор, перемещаясь со стула на кровать и сползая на пол — нигде не находит себе места. Сомневается, что оно вообще есть там, где нет Тэхёна. Сейчас уже невмоготу терпеть. Чонгук желает тепла омеги, аромата и сладких губ. Чтобы не сорваться, он уснуть пытается прям тут — на грязном полу, подложив локоть под голову. Но как, если успокоиться не получается? Пыль в ноздри забивается, он чешет нос и от компьютера отворачивается, утыкаясь в свесившееся с кровати покрывало. Ткань мягкая, приятно на лицо спадает, будто обнимает его и может помочь заснуть, но старания тщетны и ничтожны. Чонгук снова глаза черные, как мутное стекло, открывает. На кровати телефон вибрирует. Белый свет рассеивается в холодном полумраке. «Кто это может звонить?» Чон не может встать и на звонок отвечать не хочет, игнорирует. Ему никто, кроме Хосока, не звонит, но голос брата слышать сейчас непосильно, не хочет снова видеться с ним. Ни к чему новому это не приведет: снова разговоры ни о чем и бесполезные попытки к врачу спровадить. Он так устал от навязчивой идеи Хосока, что в скором времени будет считать его одержимым психопатом. Врачи. Чонгук их не любит с самого детства. Белые халаты вселяют ужас, а глаза, повидавшие страдания и смерть, в душу смотрят, до самой ее сути способны докопаться. Он помнит доктора, который на дом приходил и раны, полученные от отца, обрабатывал. Унизительно и больно. Те, кто должны спасать и помогать людям, причиняют бóльшую боль. А про тех, кто копается в его сознании, и думать не хочет. Чон уверен, что они могут внушить волю свою, управлять памятью пациента, причем на расстоянии. Он не желает быть очередным подопытным, не хочет чужого вмешательства в разум. Звонок заканчивается, и Чон облегченно выдыхает. Но вибрация начинается снова. Второй, третий, четвертый раз. — Блять, — он вскакивает и на кровать падает, хватая телефон. — Что тебе надо?! Но там лишь частые короткие гудки — не успел ответить. Может, это и к лучшему. Чонгук выключает телефон и утыкается лицом в подушку.

***

Капли ударяются о поверхность воды, уже набравшейся в ванной. Чон уверен: они звучат громче колокола, который по утрам и вечерам в церквях звонит. С бледно-зеленой плитки тонкие змейки конденсата стекают, пар растворяется, как только вода остывает, а он даже не думает вылезать. Дым сигаретный выдыхает в потолок и зажигалкой без перерыва чиркает, закинув локти на бортики. Царит полумрак. Дверь приоткрыта — она пропускает рассеянный свет, но его так ничтожно мало, что обнаженного тела не видно. Пепел хлопьями на влажную грудь падает. Не обжигает. Чонгук его не чувствует. Вообще ничего: ни холода, ни боли. Их затмила усталость, взявшаяся непонятно откуда. Меланхолия сменяет апатию, и так по кругу. Яркий огонек то появляется, то исчезает, будто его мгла съедает. Точно так же, как гнетущее чувство к омеге, который сейчас наверху лежит. Чем он занят? Спит? Ест? Плачет? А… Не ест. Он же забыл принести ужин сегодня. Вот дурак. Безответственный, получается, он альфа. Пальцы ледяные разжимает, сигарета тлеющая в воду падает и коротко шипит. Чонгук поднимается и перешагивает на плитку. Скользкая, еле держится. К ступням мелкий мусор прилипает. Сколько он уже не убирался? Неделю? Две? Вроде это было зимой… Да, перед Рождеством. Вот только год не помнит, он вообще забыл, когда последний раз на календарь смотрел. Не удосужившись даже полотенце накинуть, сжимает зажигалку и выходит. По лестнице развязно спускается, за перилла придерживается. Со столика кофейного сигарету цепляет, меж губ засовывает и поджигает. Напротив холодильника стоит, он — единственный источник света на кухне, сразу же гаснет, как только Чон не находит там продуктов и захлопывает дверцу. Телефон отключен уже третий день, и соблазна включить нет. На тумбе около раковины мобильный Тэхёна лежит разряженный. Он скидывает его в мусорное ведро на гору протухшей еды и пустых одноразовых тарелок. С полки лапшу достает и заливает горячей водой из-под крана, палочками медленно перемешивает специи и закрывает на пару минут. В доме заметно похолодало. Может, из-за погоды, а может потому, что он без одежды расхаживает. Чону некого стесняться, его никто не увидит, а даже если и так, то что с того? Никогда обнаженных людей не видели? Мимо комнаты проходит и захватывает ключи. Дверь тяжелую открывает, от света яркого морщится, не сразу привыкает к нему. Будто из ада в рай поднялся. К столу подходит рядом с кроватью и лапшу ставит. Не вынимая изо рта сигарету дым выдыхает и на омегу смотрит. Тэхён наполовину одеялом прикрыт, заяц около подушки сидит, а вокруг — пустые и полупустые блистеры да упаковки таблеток разбросаны. В заляпанном стакане воды почти нет. Чонгук учтиво доливает в ванной еще. Тэхён в потолок смотрит, игнорируя каждый визит альфы. У него нет сил двигаться, нет сил ненавидеть и думать. — Дай, — просит он, смотря на сигарету. Чон ее к губам чужим подносит и слегка засовывает между, чтобы не выпала. Тэ кашляет глухо, несильно. Горло горечью режет, будто скальпелем. А Чонгук не помнит свою первую затяжку. Наверное, она была такой же противной и болезненной. Почему-то из памяти выпало. Как и многое другое. Сжав крепче ключи, выходит в коридор. Он мало помнит о детстве, частично родителей. Помнит, как отец бил, помнит, как мать с братом уроки учила, помнит Хосока, который перед друзьями делал вид, что не знает его. Воспоминания незначительные и пустые, как сейчас — голова. Рой мыслей, преследовавший его, исчез, но даже так легче не становится. Наоборот, тяжелее, будто все проблемы мира на его плечи валятся. Может, не хотел просто запоминать, а может, мозг освободил место для хороших, новых моментов, в которых он желает видеть Тэхёна. Нога Тэ синеет и опухает, а колени — мясо: трогать страшно, не то что шевелить. Вот опять он вернулся к тому, с чего начал. Побитый, сломанный в комнате одиноко сидит, как в первый день… или нет, точнее будет сказать — в первый раз, когда здесь очнулся. Изменилось лишь отношение к себе, к Чонгуку и ситуации. Себя жалеет, а страх пред альфой обращается в ненависть. Он ждет. Долго и упорно, обдумывает каждый шаг, который придется делать с большим трудом и еще большей решительностью. Он видел выход, в тот день почти приблизился к нему, а значит, сможет снова. Даже в бреду, закидываясь обезболивающим, не может оставить мысль о побеге. Ведь когда решение так близко, его просто найти нужно. Хорошо, что Чон дал ему то, в чем так нуждался. Для него время — безграничный ресурс. Его ничто не отвлекает, кроме боли, которую сразу заглушает надежда. Он покинет этот дом, как только сможет на ногах устоять, про беготню и ходьбу и речи не идет. Ему будет достаточно просто постоять пару секунд, чтобы понять, что все. Пора. Со временем жар спадает. Тэхёна только зайчик утешает, его шерстка, к сожалению, уже потеряла яркость и блеск — от товарного вида только воспоминания остались, но от этого он становится важнее и дороже в тысячу раз. Не на помойке его место, а в сердце рядом с семьей. Семья. Что будет с ними после всего этого? Тэхён же сможет им в глаза смотреть? А они ему? Будут ли обвинять себя в чем-то? Мама, наверное, да. Потому что это мама и все тут. Она всегда переживает и все близко к сердцу принимает. А если они не знают, что его похитили? Ну, вдруг, если предположить. Стоит ли им тогда рассказывать? Для Тэхёна они сейчас — маяк, к которому идти надо во время шторма, но родителям этого знать не обязательно. Надо будет как-то до полиции добраться. Он улыбается уголком губ. Это уж точно не будет проблемой. Кто-то из прохожих заметит его в таком виде и патруль вызовет, мол псих-эксбиционист по двору шастает. От таких мыслей легче становится, пусть немного, но все же. Так легко рассуждать, лежа в кровати без малейших сил и энергии. Очередную таблетку на язык кладет и запивает водой, а пустой стакан на стол ставит. Его мочевой пузырь явно потом спасибо не скажет — путь до туалета и обратно занимает слишком много времени и терпения. В основном терпения к боли. Но как дни проходят, так и она прошла или стала такой слабой, что легко удается игнорировать. Вообще, чувства — довольно странная штука. Люди могут закрыть глаза и не видеть тех вещей, которых не хотят, но с чувствами подобный финт не пойдет. Невозможно закрыть сердце от того, что чувствовать не хочешь. Вне зависимости от пола, возраста, вторичного пола, неважно хищник или жертва. Чувства, которые долгие годы теплятся в человеке, нельзя взять и выкинуть. Чонгук сам его на эту мысль наталкивает и сам же глупо подставляется очень много раз, повторяя одно и тоже, как мантру. Семья. Тэхён знает, что это для него значит, а Чонгук нет, только представление со стороны имеет и пытается воссоздать, будто копию картины, не умея при этом рисовать. Может, поэтому это и стало его отправной точкой, началом и концом всей его жизни. Тэхён не будет жалеть и не собирается сочувствовать. У него есть планы на будущее. Он на море в конце концов побывать хочет, выйти замуж, детей родить. Создать свою такую дорогую семью. Для многих это — святое и неприкосновенное. Тэхён всего разочек дотронется до святыни. Чонгук хочет семью, значит он ее получит.

***

Кассир в круглосуточном пробивает покупки. Чонгук зачем-то считает, сколько раз кассовый аппарат пикнет. Где-то на десятом сбивается и пересчитывает яркие жвачки, которые пестрят с витрины. Он бросает скомканные купюры и забирает пакеты с прилавка. Черное небо где-то на востоке начинает золотить солнце. Он не знает, во сколько начинается рассвет и когда закат, для Чонгука это просто не имеет никакого смысла, его жизнь не привязана ко времени. Он никуда не ходит, никуда не спешит. Некому звонить и не с кем встречаться, даже телешоу по телевизору не смотрит. Спит тогда, когда захочет, кушает, когда проголодается, играет столько, сколько душе угодно. В кармане толстовки мертвым грузом лежит телефон. Он до сих пор выключен, но что удивительно, Хосок к нему даже не заглянул. Уже не переживает? Решил забить на младшего брата? Или просто устал от него? Ну и все равно, он в семью к нему не навязывался и на общении не настаивал. В любом случае оно сводится к одному и тому же, что так ненавидит Чонгук. На улицах нет людей. Он один, и кажется, что не только в районе, в городе, но и во всем мире. Это угнетает и пугает одновременно. Мир такой большой, что может убить, поэтому он так редко из дома выходит, лишь по необходимости. Если некоторые воспоминания стирались, будто их никогда и не существовало, то насчет прогулок точно уверен, что таковых никогда не было. Тогда, давно, как и сейчас, он нигде не мог найти свое место: что улица, что дом — все одно. Звенит ключами и открывает дверь. Взгромождает на стол покупки и возвращается в комнату. Все же решается включить телефон. Экран загорается, высвечивая десять пропущенных от Хосока за все восемь дней и еще один звонок с неизвестного номера. Чон хмурится. Все же, несмотря на игнор со стороны младшего, Хосок не приехал. Часы не скрашивают ни игры на компе, ни сигареты. Они за последнюю неделю как-то слишком быстро начали заканчиваться, а в комнате смог повис и приглушает яркий свет монитора. Захватив банку энергетика и еду, он снова идет к Тэхёну. Дверь неспешно распахивает, а омега спит, свесив руку, пальцами длинными почти пола касается. Интересно, он уже успокоился? Чон ставит тарелку и уже по привычке набирает стакан воды. За запястье его берет, а кожа будто холод всех льдов мира вобрала в себя. Такая нежная, хрупкая, одно неловкое движение — и легко сломается. Он на накрытый одеялом живот кладет чужую ладонь, не забыв поправить ткань. Заяц на бок свалился, альфа сажает его и с закрытых век Тэхëна кудряшки отросшие убирает. Так давно не слышал его голоса, не уверен, услышит ли снова. Почему это желание появляется именно сейчас, когда Тэхён спит? А если не спит? Вдруг притворяется? Но дыхание спокойное и размеренное, видно по обнаженной груди. В лоб целует на прощание и покидает комнату. Закрыв дверь, еще стоит недолго, не вытаскивая ключ из замка. — Тэхён, ты спишь? — шепчет он в закрытую дверь, так и не решившись спросить у омеги. Прислоняется к железной поверхности и выдыхает тяжело. Здесь как-то мало воздуха, явно меньше, чем у него в комнате.

***

Тэхён на локтях приподнимается и садится выше, поправляя подушку под спиной, когда слышит приближающиеся шаги. С большим трудом дается не только для тела. Ноги неприятно ноют и ощущение немного странное, будто кости местами переставили и сказали, что так было. Взглянуть страшно, почему-то кончики пальцев ног видит размыто. Это еще какая-то травма сказывается? Чонгук его ведь и по голове часто бил. Альфа, как всегда, ставит глубокую тарелку с лапшой и берет стакан. Тэхён следит за ним, ждет удачного момента, чтобы заговорить. Это же не будет казаться странным, если он первый начнет диалог? Чон, немного сгорбившись, из-под крана наливает воду, а смотрит будто сквозь раковину и стену, на то, что видит только он. Тэхён так же взгляда не отрывает, когда он выходит и вяло к нему приближается. — М-мы можем поговорить? — на выдохе проговаривает Тэхён и запрокидывает голову. Альфа думает, а лицо не выражает ни единой эмоции, как маска уродливая или плохо получившаяся статуя. Но он кивает и поворачивается к омеге, отчего Тэхён одеяло сжимает. Чон стоит над ним, его фигура отбрасывает огромную тень. От этого еще больше не по себе, он таким беззащитным себя ощущает, совсем крохотным, поэтому и просит Чонгука рядом сесть, чтобы хоть не приходилось задирать голову. Они какое-то время молча сидят, не смея взглянуть друг на друга. Тэхён не решается, хоть и сам начал разговор, а Чонгук не торопит. Ему просто даже находиться рядом с омегой приятно, ощущать, что он рядом лежит. Побольше воздуха набирает. — Ты обещаешь быть со мной до самой смерти? В ступор Чона ввергает вопросом. В отличие от альфы Тэхён не может смотреть ему в лицо, плохо врать получается. Он и так не уверен в том, что говорит, но продолжает накидывать вопросы после тихого «да». — И никогда не бросать, что бы ни случилось? Снова согласие слух режет. Он на живот руки кладет и кожу вокруг ногтей погрызенных ковыряет. Слишком поздно отступать и забирать слова назад. Тэхён неожиданно даже для себя руку альфы берет; та необычайно теплая. Поверх одеяла кладет, чуть ниже пупка, и сжимает крепче, выдавливая из себя пару слезинок. — Там твой ребенок, — сознательно делает акцент на слове «твой» и шмыгает носом. — Я никуда не сбегу и даже пытаться не буду. Только, пожалуйста, не делай мне и ему больно. Судорожно выдыхает и находит в себе силы поднять взгляд. Чон рот приоткрывает от удивления. На руку свою смотрит и на ладонь Тэхёна, которая кажется слишком маленькой по сравнению с его. Мягкая такая, едва заметно дрожит, что он списывает на легкий мандраж. Он не знает, что чувствовать и как реагировать. У него будет ребенок, крохотный такой, не от какого-то омеги, а от Тэхёна. Чонгук будет отцом. Не таким, как его собственный, совершенно другим. Руку поднять не посмеет, не сможет и грубого слова сказать, будет отдавать силы и всего себя на его воспитание. Будет гулять с ним ходить, на детских площадках на качелях катать и придерживать за капюшон, когда тот научится ходить и бегать. В школу на собрания приходить, делать уроки до поздней ночи. Он уже знает по какому сценарию действовать станет, собственный отец антипримером послужил. И Тэхёну помогать будет. На руках носить, когда на последних месяцах даже тяжело встать будет, а на ботинках шнурки завязывать. Подрываться в любое время суток за любой едой, какую попросит, пусть такой даже и нет в Корее, он все равно найдет и принесет. Бессонными ночами рядом ребенка на руках укачивать, позволяя омеге поспать на пару часов дольше. Клянется. Вот прямо сейчас, положив руку на живот беременного Тэхёна, что не будет таким, как его отец. Руку омеги в своей сжимает и к губам подносит, одаривая долгим нежным поцелуем. На колени встает рядом с кроватью, сухие губы облизывает. — Можно? Приподнимает одеяло, а сам до сих пор не верит счастью своему. Долгожданной мечте, которая сбылась наконец-то. — Конечно. Старается эмоции под контролем держать и не оттолкнуть альфу от себя, когда тот впалого живота касается пальцами. Вдоль проводит, поперек, целует косточки таза и место, где располагается матка, кладет поверх влажного следа ладонь. — Я могу тест на беременность купить, чтобы убедиться или хотя бы срок узнать. Я знаю, есть такие. Тэхёна пронзает разрядом тока. Он не думал о том, что альфа какие-то доказательства потребует. Мечется взглядом по комнате, хорошо, что Чон его замешательства не видит, иначе бы с потрохами выдал себя, только-только начав игру. — Ты мне не веришь? — удивляется омега и заламывает брови. Чонгука толкает в плечо прочь от живота. — Верю, извини. Противится он, мягко убирает чужую руку с плеча, снова поглаживает бледную кожу. Тэхён запрокидывает на спинку кровати голову, облегченно вздыхая. Теперь осталось грамотно разыграть, невзирая на последствия. У обмана, который он начал, только два итога может быть, а финал, к сожалению, представить не получается. Если слабину даст, то поплатится не только ногами, ведь эту ложь Чонгук вряд ли ему простит, как все прошлые выходки, и на этот раз придется заплатить жизнью.

***

«Давай кушать вместе». Именно после этой фразы Чонгук стал приходить с двумя тарелками лапши, а около стола появился деревянный стул, прямо напротив кровати. Чаще всего они едят в тишине, изредка переглядываясь. Тэхён замечает улыбку на лице альфы и иронично закатывает глаза, пока тот не видит. Даже осмеливается просить какую-то другую еду, не наглея и понимая, что кулинарных шедевров ему не видать. Альфа ему яблоки приносит, из кожуры зайчиков вырезает, на пальцах потом тоненькие царапинки проступают. Тэхён все принимает, бурча под нос «спасибо», и откладывает пустые тарелки на сторону Чонгука. Редко, но все равно Тэхёну не удается сохранять тишину, и Чон доканывает вопросами о ребенке. Совершенно ненужными, которые раздражают еще больше, чем его присутствие. «Ты хочешь мальчика или девочку?» «А как мы его назовем?» «Думаешь, это альфа или омега?» «А какого вида он будет?» На горло себе наступает и отвечает развернуто, сжимая лапу зайца, который в ногах сидит. «Мальчика хочу, но и если девочка, то тоже неплохо, буду ей косы заплетать». «Я не думал над именем, хочу, чтобы его ты выбрал. Или просто напиши список, какие тебе нравятся, а я решу». «Если честно, то мне все равно на вторичный пол, главное, чтобы здоровым рос». «Вида… Даже не знаю, генетика никому неподвластна, но я буду рад, если родится таким же хищником, как и ты». Ему просто остается надеяться, что Чонгуку этих ответов хватит, чтобы тот еще больше в его ложь поверил, привязался к ребенку, которого нет и не будет. Чтобы альфа стал зависим от мысли о семье, как наркоман и дня не мог прожить без переживаний о скором рождении младенца, чтобы в голове только он был. Чон помогает ему удобнее сесть, подушку взбивает и одеялом накрывает худые ноги. Тарелку двигает и палочки деревянные разламывает. — Приятного аппетита, — желает он. — И тебе, Чонгук-а.

***

На губах быстро тает фисташковое мороженное, Тэхён его даже слизать не успевает. — Будешь? — он ложку с лакомством зайцу протягивает. — Ну, как хочешь, — и запихивает в рот. Чон его будто на убой откармливает, даже в весе прибавил, что удачно описал альфе, как один из верных признаков хорошо протекающей беременности. На столе курочка хрустящая — еще не тронутая — и бутылка газировки полупустая. На кровати фантики от конфет и снеков валяются, он отодвигает их к стенке и поправляет одеяло, на котором банка мороженного стоит. У него сейчас такое чувство странное, будто пришел домой в пятницу вечером после тяжелой недели и никуда идти не надо. Вот что-то есть схожее, потому что уже не спешит. Не наслаждается едой, ведь Чонгук приносит ту чуть ли не десять раз на дню, а выжидает подходящего момента. Но в том и проблема, что не знает, когда он наступит. Сколько ждать нужно, чтобы привязаться к ребенку? А на каком сроке появиться должен живот? А если Чонгук в положенное время его не увидит? Тэхён мало о беременности знает, кроме того, что ребенок в животе постоянно требует еды, ломит поясницу и мучают токсикоз и головные боли. Пока хорошо справляется только с первым, закусывая курочку мороженным. Он так давно не ел вкусной пищи, что готов в себя впихивать все без разбора. Это намного лучше, чем голодать или трястись от спазмов в животе и страха. Он откладывает мороженное в сторону и свешивает ступни с кровати. Все чаще пытается встать на обе ноги, но из раза в раз скулит от боли и чуть ли не падает, придерживаясь за стол. Тэхён на здоровую ногу наступает, за столешницу держится и неспешно больную на пол ставит, вес не перенося. Уже чувствует, как кость кожу натягивает, вот-вот порвать собираясь. Далеко он так не то что не убежит, даже не доковыляет до двери входной. — Так, спокойнее, надо расслабиться. Он на стул опирается и равномерно вес на обе ноги распределяет, взвизгивая от боли. «А если лучше уже не будет, — со страхом рассуждает он. — Если это — мой максимум?» На мысок поломанную ногу ставит и быстрый шаг делает, дыхание задержав на всякий случай, силы лишние не расходуя. Получается, но боль все равно расползается по телу. Пробует еще раз. Все так же. Третий, четвертый. Привыкает постепенно. Уверен, какой-нибудь врач, узнав, что он делает, точно бы врезал ему. Тэхён и сам себе может и хочет, когда на стул садится, потому что слабый и терпеть больше не в силах. — Все хорошо? Чонгук на корточки перед ним садится и за ладошки берет. Омега кивает слабо несколько раз, уже привыкший врать, обманывает так легко и просто, как дышит. — Я хочу ванну принять, можно? И взгляд как у голодного щеночка строит, потому что Чонгук ему отказать не посмеет. — Я провожу в душ. Он хочет помочь подняться, но Тэхён его резко прерывает. — Нет. Я… Мы с ребенком хотим именно в ванную. Мне стоять тяжело, — демонстративно рукой взмахивает и на живот ту кладет. Ждет. Следит. Любопытно, сможет ли он покинуть комнату с чужого разрешения. А Чонгук будто назло медлит, с двери закрытой на него взгляд переводит и мнется, с губ невидимую грязь стирает и поправляет ворот толстовки. Тэхён уверен и одновременно нет, что верно решается попроситься выйти, будто проверку любовнику устраивает, что несколько раз изменил ему. — Ага, хорошо. Альфа его на руки подхватывает, а Тэхён от неожиданности чуть ли не кричит и за его шею хватается. Омегу на руках только отец носил, и очень прискорбно, что первым альфой, который этот делает, оказывается Чонгук. Он почти во всем, что было так сокровенно, интимно для Тэ, становится первым. Все, что он мечтал разделить с любимым, он делит с ним, даже такую фразу драгоценную, которую не бросишь просто так: «У нас будет ребенок», он просто выплюнул цинично Чону. Будет надеяться, что когда все закончится, в его жизни появится альфа, которого всем сердцем полюбит, который так же будет на руках носить. Но пока только сильнее прижимается к Чонгуку, боясь упасть. Он помнит коридор и обратную сторону двери. Он со второго этажа вниз смотрит на последнюю ступень, с которой так и не смог спуститься. Отворачивается, утыкается носом в шею альфы. Не позволяет себе вспоминать и не поддается соблазну сбежать прямо сейчас. Чон его в ванную заносит и почему-то не включает свет. Глаза, не привыкшие к темноте, не видят абсолютно ничего. Может, оно и к лучшему. Он одну ногу на весу держит, не уверен, что поставить колено на бортик — это хорошее решение, а второй в ванную наступает, все еще рук с плеч Чонгука не убирая. Вцепляется в толстовку, как в спасательный круг, и пальцы разжать боится, опасается упасть и снова что-то себе сломать. Теплая вода ласкает кожу. Ванна постепенно набирается, а Тэхён расслабляется, хотя и не должен, но черт возьми, это же горячая ванна… Чонгук его в воду сажает аккуратно и медленно, придерживает за локти. Не отпускает, когда омега почти полностью погружается. Он его больше никогда не отпустит, а Тэхён не убежит. Пальцы их переплетает и голову на бортик кладет. Света из коридора достаточно, чтобы любоваться сияющими, как драгоценности, глазами. — Тепло? — Угу, — соглашается омега и едва заметно улыбается. — Давно я так не расслаблялся. — Если хочешь, я могу каждый день тебя в ванную водить. — Хочу, — признается он. Неясно, сколько еще времени ему придется провести бок о бок с Чонгуком, так пусть хоть что-то хорошее будет. Он немного соскальзывает и не боится с головой под воду уйти, ведь Чон его держит. Крепко, чтобы не бояться ничего, кроме его самого. Кудряшки светлые намокают, когда он голову запрокидывает, уши закладывает, а лицо на поверхности остается, и его обдает легким сквозняком. Жалеет, что раньше почти все время работе уделял и так редко в ванной нежился. Времени не оставлял на это, считал роскошью и излишеством, потому что помыться и под душем можно. Чонгук щеки его гладит, влагу размазывая по коже, а думать ни о чем не может, кроме него. На трепещущие ресницы смотрит, они отбрасывают тени на скулы и появившиеся щеки. Ключицы выпирают, с ямочек тонкие змейки воды стекают, которые он с охотой слизывает. Омега вздрагивает, почувствовав язык на коже, и еще больше подставляется, шею альфе открывает, напрашивается на поцелуи и несильные покусывания. Выдыхает шумно, сжимает руку Чонгука сильнее. Тот неловко устраивается поудобней, а вода мочит рукава толстовки. Внизу живота тугой узел тянет с каждым влажным поцелуем, с выдохами на шее и за ухом. Нет ничего на свете, что может помешать наслаждаться купанием, и Чон — не исключение. Тэхён ластится щекой к щеке, как ленивый кот, и тихо шепчет: — Я хочу спать. Обрекает альфу на влажные сны, но с каких пор они стали его проблемой? Чон помогает ему выбраться из ванной и полотенцем насухо вытирает. Кожа омеги мурашками покрывается от контраста температур. Заметив это, Чонгук толстовку с себя стягивает и на Тэхёна надевает, немного закатав длинные рукава. — Так теплее? — Да, теплее. Спасибо, — неловко жмется он, стоя на одной ноге. Тэхёна альфа снова на руки поднимает и выходит из ванной, захлопывая дверь. — Я могу с тобой поспать? Чон улыбается, а Тэхёну кажется, что он никогда прежде не видел такой искренней улыбки. — Я принесу еще одну подушку, — и направляется к ненавистной для омеги клетке. — Нет, — слишком громко выкрикивает он и тут же объясняется. — Я хотел бы у тебя в комнате остаться, если ты конечно не против меня и ребенка. На больное специально давит, будто ржавым ножом в душе альфы ковыряет и будет продолжать это делать, пока срабатывает. Чонгук его в свою комнату заносит и сажает на кровать неубранную. Тэхён от сигаретного смога морщится и осматривается, как в музее. Окна зашторены: через них ни свет фонарных столбов не проходит, ни солнечный. Подле валяются вещи какие-то, под столом клубки проводов, покрытые толстым слоем пыли. Он не решается на пол наступать, опасаясь чем-нибудь испачкаться. Около мусорного ведра белеют скомканные салфетки. Он откашливается и натягивает одно из покрывал, что лежат недалеко. Чонгук же рядом ложится, придвигая омегу к стене и отказываясь спать под одеялом, отдавая все три ему, чтобы ночью теплее было. Наверное, это единственный момент, в который Тэ уверен, что уснет. Но кутается во все одеяла, потому что Чон прав оказывается: у него в комнате действительно холодно. А еще шумно. Системный блок не дает уснуть, на какой бы бок он не повернулся и сколькими бы слоями уши не закрывал — все без толку. — Чонгук-а, — зовет шепотом, положив голову на плечо, а в ответ мычание любопытное. — Выключи, пожалуйста, компьютер, — просит он, не подозревая, что Чон никогда его не выключал. Камеры пишут двадцать четыре часа в сутки. Через них может заглянуть к Тэхёну на работу, домой, провожать туда и обратно. За этим компьютером вся его жизнь проходит, он помогает с ума не сойти и всегда быть рядом с омегой. Они вместе кушали, пусть и по разные стороны экрана, вместе засыпали и смотрели глупые расслабляющие сериалы после долгого и тяжелого дня, где Чонгук тоже был рядом с ним. Видел, как Тэхён продукты на прилавке раскладывал и как по десять раз обходил витрины в поисках товаров, на которые нужно ценник поменять. Смотрел на улыбку, которую он просто так зашедшим впервые покупателям дарил и желал удачно дня или вечера. До дома провожал, рассматривая теплый шарф, обмотанный вокруг шеи холодной зимой, и черную кепку, чтобы летнее солнце голову не напекло. Злился, когда тот плакал декабрьским вечером, потому что родители сказали, что не смогут приехать на его день рождения. Они вместе ели пирожные с соленым от слез чаем и пили кислое шампанское в новогоднюю ночь под телепередачи и клипы. Ради этих мгновений он жизнью бы пожертвовал и не только своей. И горы свернул бы, и океаны бы осушил. Чонгук пальцами в кудряшки зарывается и в лоб целует. Тэхён сейчас здесь, с ним, на плече его лежит и почти засыпает. Не изображение на экране, а вполне реальный, до которого можно дотронуться, который может дотронуться до него. Под ним кровать протяжно скрипит, а непогасающие экраны затухают, погружая комнату во мрак и тишину.

***

На телефоне музыка играет. Тэхён в такт словам что-то неразборчиво бормочет и пытается пританцовывать, стоя на одной ноге перед раковиной на кухне и промывая овощи, после складывает на салфетку рядом. Сегодня солнечно, хоть из-за грязных стекол почти ничего не видно. На сковородке омлет шкварчит и пахнет так вкусно и маняще. Он освоился в доме, заглянул в каждую комнату и заставил Чонгука вынести мусорные мешки. Точнее не заставил, а попросил, уверяя, что для ребенка так будет лучше. Чон, как и обещал, каждый день ванную для него набирает и сидит рядом, придерживая за руку. На руках продолжает носить, даже когда Тэхён без боли может наступать на мысок больной ноги и хромать, готовя вкусный завтрак на двоих. Тут стало заметно светлее по сравнению с тем, что он увидел в первый раз. Боялся к посуде жирной и заляпанной прикоснуться, а от прогнившей и испорченной еды в холодильнике, от которого труповиной несло, вообще чуть сознание не потерял и сразу же захлопнул дверцу, закрыв рукой нос. «И из этого холодильника он мне еду приносил? Хорошо, что я тогда просто отравился, а не помер», — единственное, о чем смог продумать. Тэхён побольше воздуха в себя вбирает и животик слегка надувает, наверное, срок позволяет так сделать. Чон к нему со спины прижимается и руки на талии переплетает, целуя в светлые пушистые волосы. Ближе к себе прижимает и вдыхает сладкий запах молока и солнца. — Тэ, — тянет он и голову на плечо омеги кладет. — Чего, Чонгук-а? — Я придумал имя ребенку, — произносит гордо. Он и не замечает, как с лица омеги улыбка исчезает, а из рук чуть перец сладкий не выпадает. — И какое же? — Его Барым будут звать. Воду выключает и полотенцем руки вытирает. С овощей прохладные капли скользят, а время показывает, что пора бы омлет с огня убирать. Соглашается с выбранным именем. Ему все равно, как Чон назовёт их несуществующего ребенка. Руки альфы с живота убирает, просит тарелки с верхней полки достать и раскладывает еду. Наскоро режет салат и выставляет закуски на стол. Чонгук разливает по стаканам сок и отодвигает стул, помогая своему омеге сесть. Он каждый день кулинарные навыки хвалит. Даже когда Тэхёну надоела ежедневная похвала и он высыпал половину солонки, то все равно получил комплимент и упоминание, что это самое вкусное, что Чонгук ел. Не удивительно, что у них быстро заканчиваются темы для разговоров. Точнее, их изначально не было, просто Тэхён из себя выжимал все, что только можно и нельзя, чтобы не казаться чужаком и убедить альфу — он свыкся и принял его чувства. Сейчас же все надоело, а в глупом театральном представлении, где он явно переигрывает, больше нет нужды. Когда ребенку имя дают, значит, уже и отношение другое. Не как к плоду, а именно как к чему-то своему, родному, частичке себя. И Чонгук это отношение показывает, попадается на крючок собственных чувств. Тэхён кусок за куском в рот кладет, не жует, а сразу глотает, уставившись на появляющееся дно тарелки. Вкуса не чувствует — нервничает. Игру заканчивать надо, но не поспешит ли, если сейчас ее оборвет? Вот Чон, а там, за его спиной дверь, за дверью же — свобода. Точно так же думал в тот день, когда он ему ногу сломал. Глупый, поспешил — и вот как вышло. Только в этот раз иначе все. С самого начала по-другому и жертвы другие. — Я помою посуду, а ты убери оставшуюся еду в холодильник. Тарелки звенят, когда он друг на друга их ставит, в стаканы воду наливает и мягкой губкой протирает, пена в раковину стекает и падает. Чонгук закуски крышечками закрывает, защелкивает и, сложив друг на друга, к холодильнику несет. Стеклянные баночки с соусами несильно ударяются о соседние. Ниже лежат свежие фрукты и овощи. Закуски на среднюю полочку кладет, рядом с курицей и остатками пиццы. На дверце соки стоят и полупустая бутылка вина, которую он хочет допить сегодня вечером. У него никогда дома не было столько еды, даже когда Хосок приносил полные пакеты, то и половины холодильника не набиралось, а тут полный, а главное — ничего не портится. Он слышит, как вода перестает шуметь и лязг железа сбоку. Не поворачивается, только взгляд на омегу переводит. — Все еще… «Хочешь сбежать», — продолжает он мысленно, не осмеливаясь озвучить. Игнорирует кухонный нож в руках у Тэхёна и продолжает: — Попробуй, — равнодушно и отстраненно. На кухне резко холодеет, а солнце за облаками скрывается. Альфа сжимает рукой дверцу холодильника. Он ждет. Не смотрит, ему это и не нужно, чтобы знать, с каким взглядом стоит Тэхён, и что хочет его убить. Он не понимает, не знает, почему так получилось и как его жизнь докатилась до того, что собственный омега решил его зарезать. Только не получится ничего у него, как бы ни старался и какое оружие в руки ни взял. По своей природе он сильнее. По своей природе он хищник, а Тэхён — жертва. Так было всегда, есть и будет, вне зависимости от того сколько лет пройдет и сколько митингов устроит общество. Им не перечеркнуть гены и инстинкты. — Попробую, — хромая, на два шага назад отходит Тэ. А Чонгук слышит отдаляющийся голос и поворачивается, разжимая пальцы на ручке двери. Клыки обнажает, хмурится и голову наклоняет, уже готовый набросится. Тэхён нож острием к себе поворачивает. Больше нет слов, они и не нужны, чтобы все сходу понять. Омега играется, еще шаг назад делает, на всякий случай. Дает себя, одетого в толстовку Чонгука, разглядеть. — Ты не посмеешь, — рычит альфа и срывается с места. — Хм, — усмехается Тэхён и вонзает нож себе в живот.