Падение в бездну

Вот теперь можно расслабиться, немного подремать… Рангику открыла глаза и со стоном снова зажмурилась. Звякнула цепь, в животе неприятно ворочалось чудовище, которое скоро каким-то образом должно появиться на свет. И появилось огромное желание, чтобы оно появилось на свет самым кровавым способом — разрывая мышцы, кожу, вскрывая все кровеносные сосуды по пути, потому что нет ничего более страшного и болезненного, чем осознание… Нет. Её не вытащили. Её не спасли, это приснилось. А кожа ещё помнила все эти пьянящие прикосновения, жадные, ласкающие, как её сжимали дрожащие от похоти пальцы… Рангику с силой прикусила судорожно сжатый кулак, зубы яростно разорвали кожу, чуть ли не скрежетнули по костяшке. Стоило шевельнуться, как между ног противно хлюпнуло, под кожей метнулось жадной припадочной похотью. Она только сильнее стиснула зубы, понимая, что от острой горячечной ненависти сейчас просто заорёт, срывая горло. Не хотелось шевелиться, чтобы не стряхнуть с кожи остатки призрачного удовольствия. Нет, подсознание должно ей хотя бы это, хотя бы иллюзию, что всё было, и тело обязано подчиниться. Она трахалась, и не просто трахалась, она во всех немыслимых позах выебала досуха пятерых здоровых и сильных мужиков, поимела их так, как хотела, заставила себя обслужить по полной. Она… она смогла сделать это, она и отблагодарила их, и…. И ещё она ни за что не разрыдается сейчас. Ни за что. Рангику сухими глазами уставилась на уже давно побледневший рисунок ивы на стене. Откровенно говоря, теперь в этом еле различимом пятне вряд ли можно было угадать иву, но ведь она-то знала, что это именно ива, долбаная ива, на которую она смотрела, прихлёбывая рисовое вино под цветущей сливой! Глаза закололо острыми солёными кристаллами сухих невыплаканных слёз. Рангику ожесточённо и размеренно застучала ладонью по полу. Звонкие шлепки ладонью поглощались камнем, как будто звук тоже был духовной силой, и теперь даже звуки у неё отнимут, сожрут, чтобы обворовать её ещё надёжнее. Она била и била, пока ладонь не заболела. Только после этого она рискнула сесть. Между ног снова заныло, напряжённые соски болели. Ей хотелось трахаться, животно спариваться с кем угодно, а хотя бы и с той тварью под полом, сперма этой твари превращает её в течную сучку с вечно мокрой жадной пиздой. От унижения Рангику затрясло. Ей хотелось хотя бы руку между ног сунуть, но на этот раз она не собиралась сдаваться. Она поднялась на ноги и ожесточённо обмотала запястья цепью, при этом завела руки за спину. Сама себя сковала, вцепилась пальцами в звенья цепи и замерла, опустив голову и глядя куда-то в пол. Занавесилась волосами, спряталась на виду, чтобы никто не мог увидеть, как перекосилось её лицо, как не выдержали глаза и начали часто капать солёной водой. Рангику не всхлипывала, она только злобно и размеренно дышала сквозь зубы, цепляясь пальцами за цепь, как будто она могла удержать её от чего-то страшного. Будто пропасть разверзлась у самых ног, не просто дырка в земле, а жадная пасть, поблескивающая голодной слюной, готовая её поглотить. — Ты будешь очень благодарной блядью… Голос Нойторы, издевающийся и довольный, просто звучал в ушах. Рангику вцепилась в спасительную цепь ещё крепче. Казалось, что из-под ногтей вот-вот закапает кровь. Она с усилием покачала головой. Нет, всё было не так. И это был всего лишь сон, замученный и больной призрак её вымученного подсознания. — Отличная соска с отличными рабочими дырками. Как заставить его заткнуться, если Нойторы тут даже нет? Рангику стояла неподвижно, как камень, и даже слёзы наконец-то иссякли. Нельзя всё время плакать, невозможно, это просто физически не получится, потому что слёзы рано или поздно заканчиваются, остаются лишь острые соляные иглы, ранящие глаза. — Тебе стоит меня поблагодарить, сучка… О, она непременно поблагодарит. Единственная благодарность, настоящая и жаркая от всего сердца, это она непременно преподнесёт Нойторе, который умудрился испаскудить даже сон, даже невинную иллюзию, рождённую нормальной и здоровой мечтой вырваться из этого ада. Сначала она непременно лишит его возможности взять реванш, да. Никаких пафосных бесед, которые так часто дают противнику возможность переломить ход битвы в свою пользу. О нет, Рангику не так наивна. Сначала сильный смертельный удар, который не даст ему возможности сражаться дальше, но потом… о, потом она запустит пальцы в его глазницу, сожмёт их вокруг глазного яблока и выкручивающим движением без резких рывков вытянет его, обрывая сосуд. И раздавит в пальцах, как большую переспевшую виноградину. О да… губы Рангику скривились в страдающей гримасе, которая всё порывалась перетечь в мстительный оскал. А уже потом, слепого и орущего от боли, она его кастрирует. И заставит его сожрать свой член. И после этого… нет, не добьёт. Зачем? Достаточно отрубить руки и ноги, и сбросить его вниз, вот в этот люк. Познакомить своих любовников между собой, а почему бы и нет? Пусть Пустой делает с обрубком Нойторы что ему захочется, хоть жрёт живьём, хоть женится на нём с утра до поздней ночи и сутки напролёт. Рангику рассмеялась, понимая, что всё это жалкие попытки обрести самообладание. Смех звучал, как попытка не разрыдаться снова. — Даже если тебя когда-нибудь вытащат отсюда… тебе будет чем отблагодарить их. — Заткнись, скотина. Заткнись… Банкай…. Банкай… Она покачивалась еле заметно, как будто пыталась укачать и успокоить своё бунтующее тело. От ненависти мутилось в голове. Неужели, если бы её на самом деле вытащили, ей бы пришла в голову эта чудовищная мысль? Нет, она даже не думала, что идея потрахаться с кем-то из парней, это прямо так плохо. Сейчас, припоминая детали своего сна, Рангику понимала, что готова насадиться на любой из этих членов, а лучше сразу на два, третий взять в рот, а остальным двоим дрочить обеими руками, лишь бы это было не здесь, а там, на воле! Что угодно, с кем угодно, только не здесь! Мысль была чудовищна тем, что она оскверняет своих парней вот этим, что вбил ей в голову Нойтора. Что они будут рады. Что они согласятся. Что они такие же. Они такие же? — Нет, — ожесточённо процедила Рангику сквозь зубы, помотала головой. Перед глазами как бы качнулся пол, она видела свои босые ноги. Они не такие же. Даже если хотят того же, что Нойтора, всё равно — не такие же! Это её мальчики, она никому не позволит их очернять, даже самой себе! — Заткнись, сука, — прошипела она, не позволяя себе сомневаться. Если сейчас откроется дверь, и сюда ворвутся они… вбежит Шухей, и за ним Кира, такой же сдержанный, как и всегда, и Иба в своих неизменных тёмных очках, и Ренджи, и Иккаку… В груди больно ударило что-то горячее и принялось тут же истекать тяжёлой измученной кровью. Иккаку… он не ворвётся. Он никогда сюда не ворвётся, и не выведет её. Не будет яростно сверкать глазами, кричать, не разорвёт эти цепи голыми руками — о, он смог бы, Рангику была в этом совершенно уверена. Он погиб, как и Юмичика, и несомненно в этом есть доля её вины. Пусть малая, но она есть. Пусть микроскопическая, и даже не вина, а тень вины — она есть. Потому что в её голове, вот буквально только что, она предала его память, наделив погибшего вот этими животными инстинктами последней ебучей арранкарской твари… Иккаку бы никогда. Нет. Кто угодно, но не он. Ренджи? Нет. Не так. Не с ней. Ни за что. Иба? Боже мой, почему Иба?! Впору схватиться за голову и биться об стену, пока лицо не зальёт дурным мозгом, в котором мог родиться такой дремучий бред. Выбросить, вычистить всё. А Кира? А Шухей? Вместо того чтобы снова расплакаться, Рангику зарычала в голос. Ей было противно, просто до ужаса противно, что похоть разбивает её тело, вымогая снова ебли, вымогая и буквально выкручивая ей руки, заставляя и принуждая. И этим она паскудит своих парней, которые может и рады бы здраво потрахаться, но без вот этой грязи, без дряни этой. — Убью, тварь. Убить Нойтору. Убить этого его прихвостня бесцветного, жалкого прихехешника, который такой смелый, когда его хозяина нет рядом, а при нём «да, Нойтора-сама, нет Нойтора-сама, слушаюсь». Тварь, подстилка… — Не я. Нет, она не сучка течная…. по внутренней стороне бедра медленно и вязко потекла смазка. Кажется, эта сперма пустого что-то в ней меняет, не может нормальная женщина вот так обильно течь, и ведь это не кровь. А что, если она ошибается? Если Нойтора прав, и… Рангику зажмурилась, яростно затрясла головой, отмахиваясь от этой подлой мысли. Даже если Нойтора прав, и кто-то из её парней действительно хочет вот так с ней поступить, то они никогда, ни за что не дадут ей это понять! Просто потому что это её парни! — Тварь, убью своими руками, разорву на куски… Она слышала свой голос. Нет, он звучал не жалко, и это обнадёживало. Малейшая возможность, всего лишь возможность, и она обязательно убьёт этого мудака Нойтору и его прихвостня. Даже если он был прав… А если он действительно был прав? Если это чисто мужская черта, и на самом деле каждый, независимо от собственного воспитания и происхождения, всего лишь вот такое беспринципное зверьё, которое только и ждёт, чтобы попользоваться, унизить, сломать, размазать по полу? Сейчас Рангику была готова целовать эту проклятую цепь, которая её удерживала. Если бы не цепь, если бы не эти металлические витки вокруг запястий, она уже металась бы по своей тюрьме, заламывая руки. — Ну хорошо, даже если предположить… Её поразил собственный голос. В нём сухим песком, царапающим гортань, пересыпалась такая же сухая профессиональность какого-то записного адвоката. Если предположить, что все мужики такие, и каждый из её парней на самом деле всего лишь успешно маскируется. Под каждым дорогим ей лицом скрывается морда твари, которая хуже Пустого? Бред. Абсурд. — Нет, я вернусь, и я уверена, что… Она убеждала себя в том, что это всего лишь последствия усталости, вселенской огромной усталости от плена, последствия отравы, которой её так усиленно накачивали. Да, точно! Она ведь питается этой слизью, пусть питательной, но если эта жижа превращает её в похотливую сучку, то она наверняка что-то делает и с её мозгом! Ломает восприятие. Ха! Её можно обманывать, но кто служил в Готей 13, кто хотя бы мельком знал капитана Маюри, тот хотя бы в общих чертах может себе представить, какие обширнейшие возможности скрываются во всевозможных химических веществах, и универсальное слово «наркотик» на самом деле имеет куда больше вариаций, чем вмещает в себя обычный рассудок. Она задыхалась от бешеного желания переубедить себя, не верить, не поддаваться. В конце концов, её согнули, и неоднократно, но не сломали. Она ещё распрямится, и отдача будет такая, что… Но при этом Рангику внезапно поймала себя на том, что боится. Искренне боится взглянуть в лицо любому из шинигами, если он вот сейчас появится на пороге. Она понимала, что отравлена, что будет смотреть предвзято, будет искать признаки грязи в каждом взгляде, в каждом слове, в каждом вдохе и выдохе. Если сейчас откроется дверь, и войдёт кто-то из тех, кого она видела во сне, панику не удержать. Она вскипит, перехлестнёт через край, она просто не удержит это в себе, не сможет вести себя как обычно, как-то разумно… Да, Нойтора отравил её восприятие, беззастенчиво обокрал её, ограбил, лишил её возможности с чистым сердцем обнять любого из лейтенантов, которые непременно придут за ней. Они придут. Они не могут не прийти, они её не бросят. Потому что она отличная соска с отличными рабочими дырками? Пусть так. Они никогда не посмеют приподнять перед ней свои маски лейтенантов Готей 13. Рангику не поверила, когда увидела, что открывается дверь. Она так и стояла, натянув до предела цепь и удерживая её за спиной, опустив голову. Видела лишь нижний край двери, как она открывается, как чьи-то ноги переступают порог. Край белой одежды. Белой. А она, оказывается, надеялась, что сон был вещим хотя бы в самом главном — что за ней пришли. Но они пришли бы в чёрном, как положено. Рангику приподняла голову, исподлобья глядя на незваного гостя, и застыла на месте, окаменев лицом. Потому что порог переступил Гин.