Падение в бездну

Длинные безликие коридоры Лас-Ночес. Скорее всего, они созданы такими специально, иногда у Гина возникало ощущение, что он идёт на одном месте. Идеальная стена, идеальный пол, идеальный потолок, и между ними он перебирает ногами, как муха, ещё не сообразившая, что попала в смолу и неизбежно станет куском янтаря. Такой простой приём, ослабляющий критическую часть мышления — мог ли он возникнуть спонтанно? Просто когда строили дворец, и совершенно случайно сделали коридоры мистически ослабляющими волю? В такие случайности Гин не верил. Приходилось признать, что чем больше он думает о своём плане убить Айзена, тем большее значение придаёт всем нюансам, окружающим его. Что если на самом деле всё не так, как он представлял раньше, наивно полагая себя самым осведомлённым? держаться рядом с Айзеном, наблюдать, запоминать мелочи, и… оказаться слепым. Чем больше вы видите, тем проще вас обмануть, запутать, ввести в заблуждение. Если план кажется стройным и простым, то ищи подвох. Если совершенно уверен — иди перепроверять. Слишком просто и легко всё ложится в канву не менее простого желания — убить, но убить так, чтобы не навредить своему главному и основному плану, конечной цели. Вернуть Рангику то, что было отнято Айзеном. Наверное, в мире существуют люди, которые живут без главной ключевой цели. Одним днём. Сиюминутностью. Сейчас Гин даже в чём-то завидовал им, ведь в этом есть определённая прелесть, шарм бабочки-однодневки. Когда над головой многотонной глыбой висит тяжесть принятого когда-то решения, это рано или поздно тебя изменит. Он шёл по этим бесконечным коридорам, и краем глаза видел, как гипнотически мелькают едва заметные идеальные стыки каменных плит, сплетаясь в предопределённость с жутким оттенком неотвратимости. Это размеренное мелькание сплеталось в смутную паутину, и Гин спохватился, когда почувствовал дурманящий эффект. Будто нечто пыталось усыпить его бдительность, но так топорно и подчёркнуто наглядно, что поневоле опомнишься. Что-то не так. Слишком просто, слишком предсказуемо, Айзен так не работает. Если какие-то его поступки кажутся простыми и прямолинейными — значит, именно тут есть подвох, есть грандиозная западня, уже настроенная ловушка, готовая проглотить излишне самоуверенного противника. Казалось бы, сколько можно перебирать и взвешивать, перепроверять имеющуюся информацию, придирчиво высчитывать, в какой момент жизни он должен был заметить маячок, сигналящий о подвохе… но не заметил. И свернул не туда. Выстроил на этой ошибке всю стратегию, и вот сейчас, в решающий момент, всё рухнет, засыпав его обломками. Он едва не остановился на месте, но привычно продолжал мерять шагами постылые метры этих коридоров. Надёжно вбитая в лицо маска невозмутимой насмешливости привычно хранила его мысли, настроение, нервное состояние. Маски Пустых по сравнению с этой маской — так, гипсовая поделка, вылепленная неумелым ребёнком, костяное подобие, примитив. Неподвижная пародия на лицо на морде Пустого всего лишь отображает его внутреннюю суть — стазис, пустота, ноль. Другое дело, если маска сдерживает пылающий под ней ужас, сдерживает хаотические протуберанцы разрушительных эмоций, и раз от раза на любой вопрос внешнего мира с невозмутимой иронией отвечает: «Я — змея». Гин едва не пропустил поворот, и это добавило нервного волнения. Он пытался признаться себе, что это страх, только дурак не боялся бы, но страха при этом не чувствовал. Нет, всё было высчитано правильно, с запасом прочности. Даже если Айзен сейчас в камере Рангику, он может почувствовать активированный банкай в непосредственной близости от себя, даже если это будет за стеной. На удар у Гина есть доли секунды, не больше, и активация банкая требует хотя бы пары лишних мгновений… которых у него нет. Он войдёт и увидит… что именно? Разумеется, Айзен не станет уподобляться Нойторе и на самом деле повторять весь этот акт насилия. Это совершенно не в его стиле, вот так опускаться до скотского состояния, если есть возможность повторить всё то же самое, всего лишь используя силу Кьёка Суйгецу. В этом есть своеобразная чистоплотность, поэтому пытка для Рангику будет заключаться в иллюзии. В этом Гин был абсолютно уверен. Да, возможно Айзен будет сосредоточен на богато расцвеченной иллюзии для Рангику, не исключено, что его занпакто в шикае оттянет какую-то часть внимания, но… а что, если нет? Айзен столько раз доказывал ему, что не стоит его недооценивать, что поневоле начнёшь переоценивать, и в результате всё равно окажется, что не дотянул, что-то не просчитал. Это повод отказаться от плана? Нет, это не повод отказываться. Это повод перестраховаться и добавить себе возможностей для победы. Поэтому сейчас нужно идти не в лабораторию Заэля, куда он чуть было не отправился, а к Нойторе. Одним ударом решить сразу две проблемы — активировать банкай, и заодно оказать миру большую услугу, прикончив эту тварь. Хорошо, если там же будет ошиваться его фраксьон, неизменно вызывающий у Гина приторно сладкое желание ударить его наотмашь по физиономии. Несоответствие обычного внешнего вида Теслы и его рессурексьона вызывало подспудное ощущение двуличной мерзости. В этом смысле Нойтора был честнее. Да кто угодно из арранкаров был честнее по данному параметру. Гин едва не помотал головой, чтобы избавиться от неожиданного раздражения. Посторонние размышления могли оказать ему плохую услугу, особенно сейчас, когда требовалось абсолютное сосредоточение. Мысленная отповедь самому себе сработала, встряхнув восприятие. Наверное, обычный человек остановился бы. Стоял бы с просветлённым и вдумчивым лицом, словно поймал ускользающую мысль за хвост. Гин поймал, но для этого не требовалось остановок в пути. Нет, это слишком. Потребовалась сотня лет, чтобы полученная информация отлежалась, успокоилась, сама собой приобрела упорядоченную кристаллическую структуру. Да, именно добрую сотню лет назад, когда Айзен не без определённого изящества устранил сразу несколько капитанов Готей 13, одновременно подставив Урахару расхлёбывать последствия. Но весь Сейрейтей видел, что капитан Айзен вполне благочинно занимается своими служебными обязанностями, всегда на месте, вежливый, предупредительный, с неизменно мягкими манерами. Но ведь его там не было… И Гин это точно знал, потому что он был рядом с Айзеном, с настоящим Айзеном. Он был там, на окраинах Руконгая, в ту злосчастную ночь чуть более ста лет назад, когда Готей 13 лишился шести капитанов из тринадцати. Шести, считая тех, кто был ложно обвинен и бежал. Сто лет назад почти половина Готея пала перед Айзеном за считанные часы, причем так, что остальные не смогли ничего понять. Они были обмануты силой Айзена. Как же они тогда говорили? Более сотни свидетелей, включая одного капитана, подтвердили, что Айзен не покидал Сейрейтей той ночью. В то время как настоящий Айзен был совершенно в другом месте. В лесу района Фугай, рядом с Гином, Тоусеном, жертвами Айзена и Урахарой. Более сотни свидетелей. Айзен не мог знать заранее с кем столкнется его подчиненный, игравший его роль под маской иллюзии. И это могло означать только одно - весь Готей видел сотканную силой Кьёка Суйгецу иллюзию даже тогда, когда сам Айзен на окраине Руконгая завершал холлоуфикацию Хирако и других и уж точно не поддерживал прямого контроля за иллюзией. А это, в свою очередь, означало что... У Гина продёрнуло противным могильным холодом под кожей. Он едва не кинулся в пропасть вниз головой. Всё так и будет. Он откроет дверь в камеру, где Рангику переживает очередной кошмар, и увидит ровно то, что Айзен изволит показывать. Зачем настраивать «проектор» персонально? Все, кто способен видеть, будут видеть одно и то же — как Ичимару Гин ломает пленницу в лучших традициях известного «гуманиста» Нойторы Джируги. Кто сказал, что у него имеются какие-то привилегии видеть кукловода? Ну даже если они и есть, что вряд ли, то кто возьмётся гарантировать, что они сработают в этот раз? Никто. Вот как всё будет. Он распахнёт дверь, и увидит лишь Рангику и самого себя, свою копию. И лучше бы, во имя сохранения хладнокровия, не пытаться себе представлять, в каком именно виде он «себя» увидит, и в какой момент процесса он распахнёт эту трижды проклятую дверь. Но вот самого Айзена он не увидит. И даже банкай ничем не поможет. У него будет его законное мгновение на убийство, но тут приходится признать, что это будет самоубийство. Так бездарно раскрыться… Впору благословлять бесконечные коридоры Лас-Ночес, которые дают достаточно времени на размышления. Мысль металась примерно по таким же безликим и запутанным дорожкам, лихорадочно билась в поисках ответа. Гин был абсолютно уверен, что ответ прячется где-то в его голове. Он просто привык к неизменности событий, есть нечто прямо на поверхности, протяни руку и возьми готовый ответ. Где же он, где? Он привык. Есть что-то абсолютное, что он воспринимает константой, и не обращает внимания, настолько часто это видел. Но недостаточно часто, чтобы совсем стереть из восприятия. Гин перебирал заново все события, тщательно и придирчиво припоминал все малейшие изменения в интонациях Айзена, слова, действия, позы, решения, последствия. Анализировать мелочи — самая сложная работа, и самая коварная. Мысль пуглива. Стоит только наткнуться на что-то, хоть отдалённо напоминающее решение, она тут же пытается удрать, отвлечься на другое, подтасовать факты, связать в единую конструкцию то, что вообще относится к разным событиям и никак друг на друга не влияет. Уэко Мундо. Первое, такое дерзкое, появление Айзена перед Барраганом. Безрадостный чёрно-белый мир, жадные морды Пустых вокруг… даже их примитивных инстинктов хватало на то, чтобы сообразить — что-то идёт не так. И Айзен спокойно и доброжелательно предлагает: «Посмотри на мой меч. Это Кьёка Суйгецу». И всё. Что-то неумолимо тонкое, как струйка горьковатого дыма в звенящем ночном воздухе. Но такое было и раньше. Гин невольно замедлил шаг. Сторонний наблюдатель вряд ли заметил бы это, слишком мала была разница темпа, но для Гина эта разница была существенна. Сочетание слов, и позы. Возможно, даже интонация. Такое знакомое, такое привычное, прочно встроенное в мирозданье: небо синее, вода мокрая, а Айзен произносит эту фразу с неизменно доброжелательным выражением породистого лица. Непринуждённый изгиб губ даже не меняется, нет никаких помогающих жестов, хотя бы отдалённо напоминающих сложные хитросплетения кидо, и такие простые слова. Всё это выглядит до боли искренне и безыскусно, как сорванный цветок ромашки на протянутой детской ладони — смотрите, вот я весь перед вами, и я не лгу. И в этом заключается самая главная ложь. Да, Айзен умело выстраивал многослойные конструкции неправды, виртуозно манипулировал реальностью, создавая плотные и надёжные тенета заблуждений у всех, кто обладал хотя бы примитивной способностью мыслить. Поймать его на лжи — не такой уж фокус, но здесь подвох заключается в том, что если Айзен позволил поймать себя на лжи, значит это ему зачем-то нужно, и ваше прозрение это всего лишь часть его плана. И тем не менее… «Посмотри на мой меч. Это Кьёка Суйгецу». И та же поза, и те же слова, просто под копирку. Именно так Гин когда-то увидел его занпакто. И новички в Готей 13 тоже когда-то давно увидели именно этот ритуал. Сердце страшно стукнуло куда-то в горло, как будто пыталось подсказать. Это ритуал. Такая же убедительная связка, как определённым образом расположенные пальцы и цепочка слов в заклинании кидо, но обманчиво простая, максимально приспособленная для того, чтобы заморочить жертве голову. Если вдуматься, то этот ритуал идеально подходил под способность Кьёка Суйгецу — всё должно работать на качество иллюзии, даже если сама иллюзия ещё толком не началась. Если что-то работает хорошо, и система выверена идеально, то она будет работать всегда. Сто лет назад это работало, и в момент тактического отступления из Сейрейтея сработало, и сейчас всё так же безукоризненно взламывает сознание, населяя его химерами. И если Гин не остановит Айзена, не разорвёт этот заколдованный круг, система продолжит работать — неизменная, стабильная, как любой ритуал. Возможно, когда-то давно, этот ритуал был сложнее. Не исключено, что формула была длиннее, но как и с кидо — всё зависит от уровня духовной силы. При постоянном развитии рано или поздно наступает момент, когда уже не требуется помогать себе словами или жестами. В груди снова царапнуло что-то когтистое, сердце затравленно метнулось в сторону, пытаясь разорвать силки перикарда. А что, если это ещё не финальная форма ритуала? Нет предела совершенству. И дальше достаточно будет взгляда, чтобы отравить очередной иллюзией… Тогда тем более нужно сделать всё, чтобы устранить Айзена. Не нужно никаких речей, прощальных слов, победных жестов. Скупая необходимость, одно мгновение, а торжествовать… что же, отложенное торжество ещё никогда не было лишним. Ради такого случая можно и подождать с восторгами. Важно другое — ничего не существует в реальности. Обмануты чувства, обмануто зрение и даже мышление, но в незыблемой реальности нет и невозможно изменение. Кьёка Суйгецу не создаёт из ничего то, чего не существует, не меняет объекты, не вытаскивает мистического кролика из шляпы. И травинка не шелохнётся, если не шелохнуть её прямым действием — хотя бы лезвием махнуть. А значит, что? А это значит, что Айзен не сможет обмануть только тех, у кого нет ощущений — ни осязания, ни обоняния, ни зрения, ни слуха. Бездушную технику. Выстроить спектакль в камере Рангику таким образом, чтобы камеры транслировали именно иллюзию — не получится, просто в силу особенностей Кьёка Суйгецу. Да, конечно, он может принять во внимание, что некто будет смотреть и видеть, но кого он там ожидает застать, кроме самого Заэля? А уж кому совершенно плевать на происходящее, так это Заэльаппоро. Значит первый этап плана остаётся тем же, и он правильно идёт в комнаты Нойторы. Уже с активным банкаем он придёт в лабораторию, а там на месте — это уже детали. У Заэля нет поводов прятаться от Гина. Более того, он обладает тем чутьём, которое заставит его выйти навстречу особе, приближённой к самому владыке Айзену. На всякий случай, вдруг в будущем это обернётся какими-то дивидендами. Да чёрт с ним, с Заэлем, даже если он чем-то чрезвычайно занят, его же фраксьоны не посмеют ослушаться прямого приказа. А дальше дело техники. Мониторы покажут истинную картинку происходящего, и Гин увидит, что происходит на самом деле. Да, конечно, он увидит Рангику, снова страдающую, и увидит Айзена, который стоит в стороне и наслаждается процессом очередного выпаса химер. Гин только удовлетворённо кивнул. Можно будет затребовать трёхмерную модель лаборатории, чтобы правильно рассчитать угол удара, направление приложенной силы. Препятствия? Вот они-то как раз не представляют проблемы. Шинсо пройдёт сквозь любые стены, перекрытия, потолки, и как сквозь масло пройдёт сквозь тело Айзена. И оставит там яд. Нельзя упускать мелочи, если этот один удар не убьёт его. то яд непременно завершит всё с гарантией. И тогда, только тогда, можно будет выдохнуть с облегчением. Выдохнуть и, продолжив небрежное движение руки, оборвать жизнь этого треклятого очкарика. Никто из причастных к страданиям и унижениям Рангику не должен уцелеть. Никто. Единственный шанс. Тем важнее всё просчитать правильно, не позволить руке дрогнуть, не дать сомнениям себя отравить, перестраховаться по всем пунктам плана. Гин быстро провёл по пересохшим губам кончиком языка. Сердце настырно пыталось выстучать изнутри какое-то шифрованное сообщение, все нервы подрагивали, как будто он несколько раз уже прошёл этим путём, всё попробовал, успел пару раз срезаться и всё завалить, и вот теперь последняя попытка. То всё были черновики, а это чистовик. Не получится всё исправить на ходу. Можно лишь идти до конца или отказаться прямо сейчас, ещё не начиная. Пока ещё живы Тесла и Нойтора, можно передумать. Остановиться, подумать, взвесить. Перепроверить план. А что, если он ошибается? Неважно — во всём, или в каком-то одном, но чертовски важном пункте, и из-за этого всё рухнет?! Нельзя позволять себе лихо отмахнуться от мрачных предчувствий, от тяжёлых сомнений. Не Зараки Кенпачи, в конце концов. Если психика сигналит, значит, она что-то знает. Или это и есть страх, а он настолько измучился, что перестал отличать его от других ощущений? Звук шагов в пустынном коридоре, как метроном, отмеряющий моменты, оставшиеся до взрыва. Гин краем сознания понимал, что он мечется по замкнутому кругу, снова и снова полируя все важные моменты, которые должны подтвердить правильность его плана. Вот и двери в комнаты Нойторы. Сейчас всё начнётся. Сейчас. Он даже не успел протянуть руку к двери, неожиданно поймав жуткое ощущение, что падает в пустоту. Нет, всё оставалось по-прежнему стабильным. Не разверзлись каменные плиты пола, стены незыблемо расчерчивали пространство, потолок прикрывал сверху всю эту шкатулку безумия. Но внутри… Гин падал, чувствуя, как сжимается всё внутри, и из горла рвётся отчаянный крик. Даже пальцы напряглись в усилии вцепиться в мчащийся перед внутренним взором покрытый стылым льдом склон, успеть схватиться хоть за какую-то трещину, не дать себе исчезнуть в голодной пустоте под ногами. Рассуждая о всемогущей силе Кьёка Суйгецу, самодовольно выкладывая по полочкам рассудка известные ему факты и доводы, Гин упустил главное. Если занпакто Айзена был в шикае гораздо раньше этого момента, и иллюзия начиналась как раз с невинного и почти бытового момента — вот Гин занимает своё место перед монитором, и видит на экране, как дверь в камеру Рангику открывается… и входит Нойтора. А Гин стоит и смотрит на раскрывающуюся хищным цветком иллюзию. «Посмотри на мой меч. Это Кьёка Суйгецу». И всё, что он видел — всё это было лишь наживкой, на которую он клюнул. Айзен пошёл к Рангику… а с чего он взял, что Айзен действительно туда пошёл? Зачем бы ему? Что Айзену за дело до того, сломается ли на самом деле Рангику или нет? Всего лишь лейтенант. Всего лишь женщина. А вот есть ли ему дело до того, сломается ли Ичимару Гин? Дышать стало больно. Нестерпимо хотелось оглянуться, потому что Гин просто затылком чувствовал, что сейчас за его спиной вовсе не пустота, не гулкое пространство коридора. Там стоит Айзен. Смотрит тёплыми карими глазами в его затылок и растягивает губы в своей обычной лёгкой улыбке, такой мягкой и великодушной, что хочется бежать, куда глаза глядят, чтобы не видеть больше этого кошмара. Ведь улыбка Айзена — это не фальшь, не притворство, не коварная игра отъявленного злодея. Всё намного, намного хуже. Он не злодей, не какой-то выродок — Айзен действительно не придаёт значения тому, что происходит с другими людьми, падающими в основание его глобальных планов. Когда человек строит дом, разве вникает он в проблемы муравьёв? Разве не всё равно ему, что он разрушает их жизни, уничтожает их слаженный и хрупкий мир? Возможно, он не хочет зла муравьям, просто — что ж поделать. И он улыбается, глядя на лихорадочные попытки муравья уничтожить превосходящего в размерах и силе врага героическим наскоком на мысок сапога. Возможно, где-то с сожалением улыбается. Но в самом деле, не отменять же свои планы из-за какого-то муравья? Пусть даже его зовут Ичимару Гин. Да, можно какое-то время исследовать его, подбрасывать задачи — туда положить кусочек сахара, здесь устроить препятствие. Надо же, какой разумный, а ну-ка, давай попробуем ещё вот это. Но рано или поздно строительство всё равно будет завершено — создан Ключ Короля, дрогнет фундамент мирозданья, и взгляд довольного Айзена обратится на какой-то другой объект… Гин дышал так спокойно, как будто внутри простиралась ровная бела поверхность, и только свежий ментоловый ветер наполнял это пространство. Он давно освоил этот приём — раскатать мандраж по белизне, бесконечной и сверкающей, как моментально удлиняющееся лезвие Шинсо. Рангику. Могла ли она на самом деле оказаться вот такой, как он увидел тогда? Увидел ли он на самом деле, как эти упрямые губы произносят заклинением «Банкай», а вовсе не «Гин, спаси меня»? какие варианты не подставь, всегда окажется, что какой-то не заметил и он непременно хуже того, что успел просчитать и попытаться принять к сведению. Если всё так, и для него финальный спектакль Кьёка Суйгецу начался именно в тот момент, то это всё. Конец. Он уже ничего не может изменить, только чувствовать, как в затылок дышит тяжёлая неотвратимость. Нет, есть ещё ничтожная надежда. Ведь Айзен был уверен, что Рангику позовёт Гина, сломается, и он получит возможность увидеть его реакцию. Если это всё было иллюзией, то в ней Рангику обязательно позвала бы его, молила бы о спасении. Не мог Айзен показать ему иллюзию, в которой Рангику поступает не так, как он от неё ожидал, потому что — господи, да просто потому что это Айзен и ему не нужны поражения! Даже в мелочах. Даже в незначительных мелочах он должен иметь возможность улыбнуться и сказать с довольным прищуром, что это был его план, что снова всё произошло так, как он и рассчитывал. Споткнуться всего лишь об стальную волю женщины, которая и без того на грани? Немыслимо. Хорошо, предположим. Нет, у него ещё есть время. Пока рука приближается к двери, чтобы её открыть, у него бездны времени. Мысль работает как нельзя быстро, точно и чётко. Айзен в лаборатории. Если нет, если это был именно этот многоэтажный план, и сейчас Айзен у него за спиной, то можно уже ни о чём не волноваться — он погиб. Уже погиб, уже умер, и просто по стечению обстоятельств не понимает этого, а если так, то не о чем беспокоиться, и этот ледяной страх под кожей — бессмысленная рефлексия живого существа, ещё не сумевшего понять, что жизнь закончилась. И можно его не учитывать. Дышать стало немного легче. Если ничего нельзя сделать, то можно уже не беспокоиться. Он даже последствий не увидит, и это на благо. А если у него есть шанс, то он всё рассчитал и взвесил правильно, и предаваться сомнениям и страху уже не осталось времени. Более того, это опасно. Айзен в лаборатории. Что он может сделать? Максимум — сработать на опережение, реакции у него быстрее. Тогда он может попытаться показать ему, что атака достигла цели. Подразнить. Подсунуть иллюзию умирающего себя, и при этом получить возможность немного посмеяться… чтобы потом содрать тонкую плёнку морока и безжалостно показать: «Смотри, Гин. Ты проиграл». И смерть наступит именно тогда. Дать надежду и отнять её — это намного изощрённее, чем просто не давать надежды. Эту тактику Айзена Гин изучил за долгие годы рядом. Самое банальное сравнение обычно оказывается самым точным — кошка, играющая с мышью. Кошка может отпустить мышь лишь слегка помятой, и крадучись на мягких лапах предоставить своей испуганной жертве надеяться, что всё закончилось. А потом снова хватать, подбрасывать, теребить. По крайней мере, кошка при этом не смеётся. А Айзен наверняка отпустит короткий смешок, который Гин непременно услышит одновременно со своим последним вдохом. Но у него есть козырь. Не один Айзен умеет хранить секреты своего занпакто. Чтобы достоверно изобразить смерть, нужно знать, что тебя убивает. Банкай. Камишини-но-яри. Что знает весь Готей? Что Шинсо мгновенно выстреливает, с огромной скоростью удлинняяссь. Что Гин быстрый. Что его удары точны. А вот чего Готей совершенно точно НЕ знает? Никто не знает о порции яда в клинке. Никто не знает, как он действует. Айзен должен не просто упасть, истекая кровью, он должен распадаться на глазах, настолько разрушительно отравляющее действие маленького смертельного секрета Шинсо. Если Айзен просто упадёт, как раненый, значит это иллюзия. И тогда Гин получит ещё один шанс — сыграть в поддавки, сделать вид, что поверил, дождаться, пока Айзен сбросит иллюзию, и вот тогда убить его на самом деле. Вот это и будет последний шанс. Что же, он высчитал всё, что может быть, и даже не может. Он должен победить. Айзен должен быть в лаборатории. Улыбка Гина стала чуть живее и шире, чем обычно, и он толкнул дверь. Он ждал, что первым, кого встретит, будет именно Тесла — на то и нужен при Эспаде фраксьон, чтобы было кому встретить визитёра в дверях. Гин сделал только один шаг навстречу, и даже не завершил его. Всего один молниеносный удар наискосок, от плеча к бедру, практически развалил тело Теслы надвое. С такой раной не говорят, с такой раной не кричат, не дышат, и уж конечно не могут никого ни о чём предупредить. Гин медленно потянул воздух, тонкие ноздри дрогнули. Часть долга перед Рангику он списал. Ничтожно малую часть, но всё-таки списал. Он переступил через труп, не испытывая никаких особенных эмоций. Слово, которое так часто звучало между арранкарами, невольно вошло в лексикон. Мусор. Это просто мусор, к нему не испытываешь ни мстительной злости, ни торжества. Это просто бытовая необходимость — убрать мусор, и сразу становится чище и легче. Тесла ему не противник. Впрочем, Нойтора ему тоже не противник, что бы он там о себе ни думал. Пятый Эспада даже не поднялся навстречу, только оперся локтем на колено. Взгляд быстро и цепко перескочил с окровавленного лезвия на невозмутимое лицо Гина, метнулся к двери, откуда уже не появится Тесла. И вот в этот момент Гин почувствовал сладкое и опасное предвкушение. Особенно от того, как у Нойторы расширяется зрачок. Быстро, затопив узкую радужку, намного быстрее, чем он успел бы встать, или хотя бы открыть рот, чтобы успеть выкрикнуть хоть что-то в свою защиту. — Банкай. Камишини но Яри. Нет, Нойтора всё-таки успевает приоткрыть рот, и даже вдохнуть, чтобы сказать что-то… в свою защиту? В оправдание? Чтобы что-то сказать, нужно успеть вдохнуть немного воздуха. Вдохнуть он успел. На выдох Гин не дал ему времени. Не было ни замаха, не было объяснений, слов. Ни к чему детали, важен результат. А результат — вот он. Лезвие Шинсо как раз повернулось в руке, разворотив рану шире, как раз между глаз. На Нойтору не нужно было тратить яд, достаточно скорости банкая. Если верен худший из возможных вариантов и Айзен сейчас здесь, где-то за спиной, то он увидит лишь то, что он и ожидает увидеть. Секрет о скрытом в лезвии яде останется в тайне. Тонкие ручейки тёмной, почти чёрной, крови эффектно обрамили единственный глаз Нойторы, в котором Гин с неповторимым ощущением удовлетворения прочитал ужас и обречённость. Только после этого он вернул себе лезвие, и смотрел, как падает Нойтора. Не было ничего эффектного или героического. Рутина. Да это ещё сильно сказано, что Нойтора упал — он и так встретил свою смерть полулёжа. Всего лишь уронил руки, откинул голову, и это не было притворством. Гин кожей чувствовал, как он погас. Не было ничего, перед ним валялось всего лишь тело, которое перед смертью успело причинить вред Рангику. А ведь это не было иллюзией. Если бы Нойторы не было в камере Рангику, если бы он над ней так не издевался, то сейчас у него не было бы повода бояться Гина. Максимум — взыграл бы весёлым бешенством, с азартом ценителя вступил бы в бой. Но это был ужас того, кто подозревал, что вовсе не является неуязвимым. Знал, что поплатится, и понимал, что Гин пришёл именно за расплатой.