Падение в бездну

Ещё не остыв после гневного припадка, накрывшего её после кошмарного несправедливого сновидения, Рангику прерывисто дышала. Лицо сводило каменной неподвижной маской — она так ждала, что Гин придёт, и при этом ужасно не хотела его появления. И вот он здесь. И он смотрит на то, что из неё получилось. О, Рангику точно знала, что именно он видит — голое нечто, отдалённо напоминающее ту, давнюю Рангику. С большим животом, в котором постоянно ворочается нечто чуждое и страшное. И зачем он пришёл? Она не звала. Где-то за грудиной слабо дрогнуло ощущение наивной надтреснутой гордости. Она не позвала, её сгибали и уничтожали, но не сломали. Не позвала. А теперь Гин стоит на пороге и смотрит на неё так, как будто она птица со сломанными крыльями. — Рангику… Она не двинулась с места, и в лице ничто не дрогнуло, только глаза поблескивали сухим злым огоньком. Что она могла сказать? Что сделать? Так бедняк перебирает жидкие монеты в тощем кошельке, пытаясь наощупь решить, какую монетку достать — так и она не могла выбрать, чему именно позволить отобразиться на каменном лице. Защитная маска. Как у пустого. Под каменными плитами пола показалось еле слышное шуршание. Она даже не кивнула. Чуть наклонила голову в бок, мол, да, это моё имя. Меня так зовут, Рангику. Внимательно смотрела в его лицо, полное грустного сожаления, какой-то глубокой печали. Во рту появился привкус металла. Что с ним? Почему он такой грустный? Случилось что-то ещё? Он принёс плохие новости? Погибли не только Иккаку и Юмичика? Хотя, если бы погиб кто-то из Готей, с чего бы ему печалиться. Новости о смерти её друзей принёс бы кто угодно, лишь бы помучить её. Айзен лично прискакал бы. Она мстительно покривила бледные сухие губы. Её мнение о предателе с вселенскими амбициями было крайне далеко и от уважения, и от любого человеческого понимания вообще. — Когда здесь с тобой был Нойтора, — мягкий голос Гина будто сам вливался в уши. — Тут есть система видеонаблюдения, понимаешь… Я всё видел. Айзен наблюдал, а я был рядом, так что… Рангику безразлично пожала плечами, демонстрируя полное равнодушие. Господи, как это тупо и низко. Она только что думала, что не уважает Айзена? Теперь она испытывала что-то гадливое, как будто на голову свалилась суетливая многоножка. Значит, Айзен сидел и смотрел этот порнофильм, пристроив рядом Гина. Замечательно. Претензии на мировое владычество, оказывается, прекрасно сочетаются вот с такими вот интересами. Ха! А ну и слава всем богам, значит Готей сделает из него тонкий рисовый блинчик прежде, чем он успеет вякнуть «банкай». Личность разрушается, начиная с мелочей, уж она теперь эксперт по разрушению личности, на себе прочувствовала, как это происходит, как ощущается и в целом, и нюансами. Может преподавать эту суровую науку всем желающим. — Я получил распоряжение повторить всё это с тобой. Нет, ему всё же удалось. Рангику попыталась удивлённо поднять одну бровь, но вместо этого коротко всхлипнула, а потом расхохоталась в голос. Нда? И это всё? Всего лишь повторить? И кого тут наказывают? Её, испытавшую тут на собственной шкуре всё мыслимое и немыслимое, или Гина? Бедный, надо же попасть под прицел такого ничтожества. Зачем ты с ним пошёл, Гин, зачем? Чтобы повторять за Нойторой… вот это вот всё?! Она ведь только подумала, что стоит успокоиться. Сидела с выкрученными за спину руками, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в звенья цепи, и думала, что вот больше злобиться невозможно. А оказалось, что нет предела, его просто нет — впереди бушующий океан жгучей ненависти, и буря только набирает обороты. Рангику подтянула босые ноги, чтобы сесть удобнее. Подчёркнуто проигнорировала тянущее неприятное чувство внизу живота и отчётливо фыркнула сквозь зубы. Она чувствовала, как внутри поднимается горячая тёмная волна. Нет, не похоти, не болезненного желания. Её топило ненавистью к этому месту, ко всей ситуации и персонально к Айзену. Если можно было ненавидеть больше, то она будет ненавидеть ещё сильнее, пока её не порвёт в клочья этим ощущением всепоглощающей разъедающей злобы. Её всегда учили, что злость в битве является путём к поражению, и она всегда была хорошим бойцом, достаточно уравновешенным, чтобы не включаться в битву эмоционально. А вот сейчас, пожалуй, пошли в ход последние резервы, последние капли. Это — Ичимару Гин. Она любила его так долго, она мечтала, что у них всё будет, и когда они всё-таки отдалились, и так ничего и не случилось… она перестала ждать. Да, перестала, только хранила в голове и в сердце нежную привязанность. Рангику себя знала, она не какая-то дура с розовыми бантиками в голове, и пусть даже у неё ничего не было с Гином. Но это не повод, чтобы впадать в истерику, топтать ногами свои чувства и то непреходящее тепло, направленное на него. Неважно, что было, и неважно, что не было ни-че-го… Она просто знала, что она любит. Небо — синее. Вода — мокрая, Ичимару Гин любим ею. И вот, пожалуйста — ей преподносят это «всё» на блюде. Вот только это «всё» изуродовано, оно покрыто гноящимися ранами, облито какой-то мерзостью, и само блюдо невообразимо отвратительно. И не то, чтобы поднесли, а швырнули в лицо: на, держи, ты этого хотела! Что?! — Да неужели? Она сама изумилась своему спокойному голосу. Не жалкому, не надтреснутому. Таким голосом не говорят жалкие нагие пленницы, таким голосом произносят «банкай», полностью осознавая собственное превосходство. Лучше бы она кричала. Лучше бы ругалась, плакала или пыталась заявить что-то типа «не смей меня трогать». Это всё возможно, когда ты ещё не на грани. Она пыталась не кривить губы, но они будто самостоятельно выдали гримасу, подозрительно похожую на преувеличенно вежливую улыбку. Так улыбаются человеку как раз перед тем, как снести ему голову топором. Вот только это её собственная голова. В воздухе повисло мелкое, еле слышное металлическое звяканье. Это постукивали друг об друга звеня цепи. Она всё же не удержалась — Рангику трясло от ярости и ненависти. Она не давала разрешения! Она не собирается позволять снова насиловать её прямо в душу, прямо в сознание, это всё — слишком! Давайте лучше продолжим с пустыми, с фраксьонами Заэля, со всем Готеем, и пусть Айзен смотрит, сколько ему влезет. Но не с Гином. Не с ним. Да что происходит, в конце концов?! Рангику одним рывком поднялась с пола, гневно дрогнули ноздри, чётко очерченные губы обнажили острые ровные зубы. Сейчас её бесило даже печальное выражение лица Гина. «Не верю! Я просто не верю! Я никогда его не понимала, а сейчас тем более не понимаю, и — НЕ ВЕРЮ! Здесь что-то не то!» Само его присутствие ранило. Хотелось указать на дверь и сказать что-то вроде «уходи, я тебя не звала». Но Рангику молчала, изо всех сил удерживая резкие слова за судорожно стиснутыми зубами. — Тебе должно быть легче, ведь это же я… От негодования ей стало жарко. Кровь бросилась в лицо, злое возмущение мечтало дышать. Вот в том-то и дело! Из-за того, что это именно он, ей не легче, ей не может быть легче, только тяжелее. В разы! В десятки раз! Неужели это непонятно?! Даже смотреть, как он приближается, было мучительно. Она не отстранилась, не сделала шаг назад, только смотрела в его лицо, такое знакомое, и невольно искала на нём что-то невыразимое. И не находила. Рангику не смогла бы сказать, что именно хочет увидеть, но при этом не позволяла себе двинуться с места. В конечном итоге, что было легче — так это смотреть на Гина и врать самой себе, что если она не видит ничего вокруг, то ей должно быть легче. Не шевелиться, чтобы не звякала цепь, и будто бы никакой цепи не существует. И нет стен, и нет этой вечной зеленоватой лужи на полу, только Гин с непередаваемо печальным выражением лица. Вот он стоит уже вплотную, чуть наклонив голову, слабо выдыхает через рот. Слишком близко, на её суховатые губы ложится горячее дыхание. Это не поцелуй. Нет, она не может, и он не целует — не та ситуация, не то место. Если оба знают, что должно происходить дальше — какие могут быть поцелуи?! И именно из-за этого одно дыхание на двоих становится болезненно драгоценным. Рангику без сопротивления позволила ему развернуть себя спиной. Отстранённо подумала, что действительно, так ему не будет мешать живот. Сложно, больно где-то в груди, дышать трудно, когда по спине мягко проводят руки Гина, пальцы очерчивают её ягодицы, плотно сжимаются на бёдрах, чтобы рывком прижать к себе. Она покорно наклонилась и больно укусила себя за губу, когда его пальцы скользнули между ног, ощупывая и потирая, проникая глубже. Она раздвинула ноги и чуть прогнулась в пояснице, в который раз с ненавистью отпустив мысленное проклятье собственному телу, такому сильному, такому живучему. Способному зачать от набора тупых животных инстинктов… То ли Гин счёл, что слова тут лишние, то ли подметил, что его слова лишний раз её ранят, но он действовал молча, и сейчас это было благом, воспринималось как маленькое милосердие — не трогать истрёпанные нервы. Поэтому Рангику так же послушно опустилась на колени под нажимом его рук, встала на четвереньки и напряжённо слушала шорох его одежды. Упрямо молчала и только сухо констатировала факт — его член уже толкается внутрь, и ему удобно, потому что она течёт. Она снова течёт, это вообще почти никогда не проходит, и это унизительно. Против воли она слишком внимательно прислушивалась, чрезмерно остро воспринимая каждый толчок, каждое его движение, когда плотная гладкая головка скользит в глубину мокрой дырки, растягивая и раздвигая стенки. В горле горький и солёный ком колких слёз, а глаза совершенно сухие. Лучше бы он её избил, но вместо этого Гин ласково перебирал пальцами её волосы. Она не думала, что возбуждение может быть таким страшным, раздробленным на составные части, когда тело отдельно, мысли отдельно, и вместо воздуха вокруг что-то мелко-режущее, и злые слёзы каменеют где-то на подступах, не давая сорваться. Всё было не так. Да, она мечтала о Гине, но не так же! И это принудительное соитие даже еблей нельзя было назвать — просто длинное тягучее мучение без особых физических страданий. Но всё равно хочется с сатанинским визгом колотить кулаком по полу, лишь бы всё это прекратилось, и никто больше не трогал её душу, не пытался выкрутить в новой немыслимой позиции слабый отсвет внутреннего мира, который ещё где-то светил глубоко внутри. Оставалось надеяться только на это возбуждение, которое стало её постоянным спутником. Если она настолько деградировала, то пусть это хотя бы поможет ей окончательно не сойти с ума. Рангику почувствовала на своей ягодице слабый ласковый шлепок и окончательно растерялась. Непонятно как на это реагировать вообще, и даже клиническое возбуждение и то испорчено душевным раздраем. Это Гин, это же Гин… сплошное мучение. Нет, наверное, лучше перестать мучить и себя, и его. Она почти решилась на открытый бунт, когда Гин наклонился, прижимаясь к её спине, и очень тихо выдохнул у самого уха: — Я знаю слабость Кьёка Суйгецу. Он будет убит. Осталось совсем чуть-чуть. Так шепчут, когда даже губы не двигаются. Так просто позволяют словам спорхнуть с губ на грани слышимости. И только в этот момент Рангику поняла, до какой степени была напряжена все эти невообразимо долгие мучительные минуты. Кто-то всхлипнул с длинным прерывистым стоном, и только потом Рангику поняла, что это она сама. Каменное тело стало мягче под ладонями Гина, Рангику поняла, что дрожит, как загнанная. Неужели? Неужели она действительно может верить ему? Она боялась поверить, и при этом ей казалось, что наступило некое долгожданное «наконец-то», как будто дверь открыли настежь, разрешили — лети, ты свободна! Конечно, в её положении это звучит как насмешка, но ощущение ликующей искрящейся радости наполнило тело какой-то новой жизнью, сменилась полярность, перестали трескаться и рушиться основы душевного равновесия, жестоко истерзанные постоянными испытаниями. Гин наверняка это почувствовал, потому что начал жадно и страстно вбиваться в её оживающее тело, и теперь она отвечала, подаваясь навстречу. Невероятно мучительно было думать, через что прошёл Гин. Мало того, что он видел её позор — нет, по сравнению со всем остальным это мелочь, досадный дополнительный укол прям в истекающую кровью душу. Он добровольно пошёл на всеобщее презрение, не побоялся оказаться в глазах всего Готей предателем, день ото дня, год за годом, десятилетиями тащил в себе этот ужас, и всё это ради неё! Но, с другой стороны, если всё это время он тащил в себе этот ужас, при этом будучи в абсолютной уверенности, что с ней всё в порядке, то какой ценой Гину даётся это сейчас? А ведь она действительно была в порядке — лейтенант, со всеми прилагающимися привилегиями. При ней была вся её духовная сила, у неё был не самый проблемный капитан. Она была сильным бойцом, у неё были друзья, досуг, полная жизнь… Гин мог хотя бы не переживать за неё. Что сейчас? Сейчас его ноша стала тяжелее, ведь с ней далеко не всё в порядке. Мало осознания — ему пришлось быть свидетелем этой сцены с Нойторой, и всё это в присутствии Айзена, когда невозможно позволить себе малейшее душевное движение. Что произошло? О, она могла предположить. Рядом с Айзеном Гин наверняка продемонстрировал всё своё фирменное равнодушие к тому, что с ней происходит, а может даже и отпустил пару язвительных замечаний, удерживая свою маску. Это ведь не простая маска, рядом с Айзеном приходится держать под контролем всё, чтобы даже малейшая пульсация духовной силы не выдала, не разрушила многолетний труд и тщательно выстраиваемую легенду верного соратника, предателя, ненавидимого всеми шинигами. Смотреть, как дорогого тебе человека мучают и терзают, не позволяя себе ни на мгновение утратить самообладание. Рангику только представила это, и у неё тоскливо сжалось что-то в груди, от одной только мысли. А Гину пришлось смотреть, всё это время подыгрывая Айзену. И вот сейчас он вынужден снова изображать из себя бездушную тварь… Как же ему тяжело сейчас! А смогла бы она? Нет, она не смогла бы даже смотреть. Она выдала бы себя. А он смог. Какими силами он всё ещё держится? Сейчас Гин, пожалуй, страдает не меньше, чем она, а может и больше. Да, она пленница, но она вольна демонстрировать собственное отношение и к плену, и к Айзену, и ко всей его своре. А он заперт в страшную клетку из взятых на себя обязательств. Заперт много лет, очень много лет — больше века! С детства! На фоне таких мыслей жалеть себя окончательно расхотелось. Надежда оказалась более опьяняющей, чем вино, чем рисовая водка, чем чёртова зелёная слизь, которую она тут каждый день слизывала с пола. Надежда била в голову, переполняла её озорными пьяными пузырьками, оставляла восхитительный привкус на языке, как дорогое шампанское. Пока она здесь упивалась жалостью к себе Гин постепенно выстраивал способы убить Айзена, убить эту тварь, разрушить всю химеру наглого обмана, которую тот выстраивал более сотни лет. Затяжная битва, выматывающая, и со всех сторон — враги, ни одного союзника… и она! Хороша подруга, взяла в голову — люблю! — и оставила его одного с этой войной! Бесконечная битва против всего мира ради высшей цели! Осталось совсем немного! Он так сказал, и не просто сказал – не побоялся сказать прямо посреди омерзительного действа, навязанного ему против его воли. Рангику не подсчитывала свои потери, но сейчас она была абсолютно убеждена — это мелочи, если сравнивать с холодным рассудком. Что произошло с ней? Её взяли в плен, лишили духовной силы, раздели и непрерывно насиловали и унижали. Но она адаптировалась, как сумела. Ей не приходится превозмогать себя ежеминутно, у неё не отнимали её собственную моральную силу, потому что это невозможно. Она вольна негодовать, она вольна злиться. Проклинать, говорить что угодно, гордо молчать, плакать, жалеть себя, строить планы, грезить отмщением. Ей осталось вынести только это действо и набраться терпения дождаться полного и бесповоротного поражения Айзена. Ерунда, если вдуматься, сил у неё хватит. Гин прошёл длинный и тяжёлый путь, и вынес настолько много, что и ему осталось действительно совсем немного. Особенно если сравнивать с оставшимися позади вековыми страданиями и страшным одиночеством, когда даже не с кем поделиться своим грандиозным планом. Они справятся. Осталось совсем немного. Омерзительного… да, Айзен хочет, чтобы это было омерзительно, чтобы это было как с Нойторой. Сломать её! Но что она точно может, так это нанести ответный удар! пусть Айзен где-то там планирует в очередной раз насладиться её страданиями, но она ему покажет, что даже голая пленница в цепях способна сломать его планы, буквально не покидая собственной камеры! Рангику рассмеялась в голос. Ох, это оказалось слишком просто! Почему ей не пришло в голову раньше, что чем больше она страдает, тем больше радуется Айзен, сидя где-то перед монитором? Ну так хер ему на блюде! — Не спеши, — голос Рангику приобрёл неповторимые чарующие нотки, которые в своё время сводили с ума всех, кто её слышал. — Повторить за Нойторой? О, но зачем же повторять, если всё можно сделать лучше? Формально — да, это мы повторим, но по сути… Она подалась вперёд, снимаясь с члена, ловко развернулась, оттолкнулась от пола ладонями, непринуждённо поправила свои кандалы, как будто собиралась звякнуть кокетливыми браслетами. Подняла голову и провела кончиком языка по полной нижней губе, лукаво улыбнулась. — Есть много способов получить удовольствие. И красноречиво приоткрыла рот, беззастенчиво похлопывая его членом по своей щеке. Рангику с воодушевлением взяла в рот, едва только Гин толкнулся бёдрами вперёд. О, вот теперь она точно может показать всё, на что способна! Это не сон, не воспалённые фантазии в одурманенном мозгу, и не принудительный трах в горло от костистого арранкара с замашками садиста. Это совсем другое дело! И хорошо, что Гин быстро вошёл во вкус. Рангику снова рассмеялась, когда получила резкую пощёчину, и после этого член начал толкаться глубоко в горло под болезненным углом. Она давилась, с трудом дышала, но при этом не собиралась отстраняться. Напротив, с какой-то бесшабашной готовностью расслабляла горло, чтобы взять глубже, стонала, возбуждённо вскрикивала, ёрзая на месте. Можно было сделать ещё лучше и она начала торопливо дрочить, трахать себя пальцами, теребить клитор. Этого было мало, и она несколько раз сильно шлёпнула себя между ног. Звук получился звонкий, пошло чавкнувший из-за обильно текущей смазки. От шлепка к коже приливает кровь, и дрочить намного приятнее, остро ощущаются скользящие по смазке пальцы, набухает клитор, и сладко тянет внизу живота. Очень хочется чтобы ей вставили, сразу, без подготовки, сильно и глубоко, и трахали со всей дури, не заботясь ни о чём, кроме ебли. Короткая передышка, вдохнуть немного воздуха. — Нет-нет-нет! Давай, выеби меня, как шлюху! Это всего лишь игра. Мужчина и женщина могут играть в «шлюху и клиента», если оба этого хотят. Рангику снова задушено застонала, когда член ткнулся в заднюю стенку горла. Гин трахал её под каким-то неудобным углом, сильно перехватив за волосы, но ей сейчас это нравилось на самом деле. Она бросила вызов, и не собиралась пасовать, даже когда в носоглотку ударила тёплая струя спермы, из носа закапало. Липкая струйка очертила губы, сомкнутые вокруг члена, белёсые капли повисли на подбородке. На этот раз она слизала всё до капли, не дожидаясь, пока Гин ей это прикажет. А может и не прикажет, но зачем ему приказывать? Она всё знает сама! Она точно знает, как всё было, и как будет на этот раз. А Гин наконец-то окончательно перестал сдерживаться — он дождался, пока она закончит облизываться, и предоставил ей дочиста вылизать его член. Рангику снова опустилась на четвереньки, прогнулась в пояснице и широко раздвинула ноги, явно подставляясь. Она без напоминаний и подсказок взяла себя за ягодицы обеими руками, потянула в стороны, демонстрируя припухшие от вожделения дырки, из влагалища сочилась смазка. Рангику чувствовала, как они дрожат и судорожно сжимаются, расслабляются. От похоти мутилось в голове, ей срочно нужно было получить член, а лучше два. — Вставь мне. Давай же! Порезче, глубже, как следует! Я сегодня такая развратная блядь, что самой смешно. — Ах, тебе смешно?! Рангику снова коротко хохотнула, услышав в голосе Гина что-то отдалённо похожее на возмущение. Правда, ей быстро стало не до смеха, когда она получила сначала один увесистый шлепок, потом второй. Хлещущие удары ладонью попадали то по ягодицам, то между ними. Гин размазывал её смазку, и продолжал её шлёпать мокрой ладонью по раскрытой пизде. От этого тонкая нежная кожа быстро припухла, налилась краснотой и стала предельно чувствительной. Рангику стонала, тёрлась грудью об пол, пощипывала и выкручивала соски, едва успев наскоро облизать пальцы. Мокрыми пальцами это было в два раза приятнее. — Ещё! Ещё! — Рангику уловила паузу и застонала, когда в пизду начали протискиваться пальцы, сразу четыре. Самое широкое место ладони, сложенной лодочкой, Рангику приняла со сладким возбуждённым подвывом, от возбуждения её трясло. Она просила ещё, сдабривая речь бессвязными восклицаниями. — Кулак. Сожми внутри пальцы в кулак! Она смутно пожалела, что Гин один. Сейчас было бы хорошо, чтобы её действительно одновременно трахали и в задницу, и в рот, не давая отпрянуть и пошевелиться. Но у них много времени, можно не торопиться. Рангику хрипло стонала, насаживаясь на руку, кулак сильно растягивал стенки влагалища, особенно сильно, когда Гин почти вынимал руку, и снова плавно и сильно толкал внутрь. Так было хорошо, на самом деле хорошо, хотя и больно. Внутри всё до предела растягивалось, она ощущала его руку внутри, как он толкает глубже, до отчаянной резкой боли, натирая стенки влагалища. Раздавались хлюпающие звуки. Так она, кажется, здесь ещё не текла. Да, всё верно, это ведь Гин. Она его хотела, она всегда думала, что они будут вместе, и вот наконец-то. Рангику то не двигалась, то пыталась насадиться на его руку сама, когда он замирал. Наверняка специально замирал, только шевелил пальцами внутри. Она сначала просила, потом хныкала, а потом начинала сама резкими рывками насаживаться на его руку. Рангику скулила от удовольствия, извивалась, и только одобрительно постанывала, когда мокрые от смазки пальцы начали толкаться в задницу. Протестующее вскрикнула, когда Гин достал руку, но тут же довольно оскалилась, запрокидывая голову. У него быстро снова встал, это было хорошо. Теперь он выебет её в задницу. Она не просто натрахается досыта, она получит всё возможное и невозможное удовольствие назло Айзену и этой его шестёрке Заэлю! — Смотрите и завидуйте, ботаники очкастые, можете хоть обдрочиться! Торжествующий хохот Рангику звенел между этими стенами, ставшими безмолвными свидетелями её мучений. Айзен мысленно улыбнулся в ответ на этот крик. Боже, как это наивно. В этом крике была какая-то наивная надежда, как посвист ошалевшей ласточки, стригущей небо крыльями. Это было на самом деле смешно! В плену навязанной совершенной иллюзии, Рангику ползала по полу в самой униженной позе, и при этом действительно пыталась бросить ему вызов! Что же, он может быть совершенно спокоен на её счёт — как он планировал, так пленница себя и повела. Надо же, как она быстро и наивно купилась на этот тихий шёпот на ухо! Всё-таки она верила Гину именно настолько, насколько он думал, а не звала его на помощь, скорее всего, из глупых романтических побуждений. Впрочем, есть ли разница, что там на самом деле творится в её голове? Важно, что сейчас она полностью во власти иллюзий Кьёка Суйгецу, и когда эти иллюзии переполнят её сознание до краёв, он просто взорвёт дамбу чудом уцелевшего здравого смысла, и тогда… О, она сломается. Она сломается с такой же неизбежностью, с которой падёт Готей. С чего он взял, что он как-то неправильно прогнозирует поведение пешек? Вот она, упрямая, со своим упёртым «банкай, банкай». Чётко идёт по гибельному пути, нарисованному всего лишь одним росчерком его мимолётного желания — посмотреть, как она сломается и утратит этот краткий миг вспыхнувшей надежды. Навеки. И это её торжество так же обманчиво, как театр его занпакто. Это не её торжество. Это миг его торжества. Но, право слово, стоит ли торжествовать по столь ничтожному поводу. Рангику подвывала в такт резким и жёстким толчкам, член сильно растягивал анус. Впору порадоваться, что уж чего-чего, а смазки у неё здесь хоть залейся. В бёдра больно впивались сильные пальцы, но разве она не решила, что получит от этого всё возможное и невозможное удовольствие? Хотя это было сложно чисто в моральном плане. Ощущение обволакивающей мерзости не оставляло её, приходилось постоянно себе напоминать, что это всё-таки Гин, что всё это не просто так, а значит это совсем другое дело! — Гин, — стоило напоминать себе об этом вслух (говори это, говори, это он, ты его ждала), — ну давай же, выеби меня жёстко! Ты ведь хочешь сделать со мной много, много грязных вещей? Не представляешь, Гин! Это совсем другое, чем просто смотреть, это нужно попробовать сделать! Со мной. Ты ведь можешь накачать меня не только спермой. Хотя твоя сперма это здорово, мне нравится. Но ты можешь спустить на меня и ещё кое-что. Ты ведь понимаешь? Понимаешь? Раньше Рангику и подумать не могла, что сможет говорить об этом вслух с такой убеждённостью, да ещё и прямо Гину. Но это необычная ситуация. Она сыпала грязными подробностями, пересказывая всё, что с ней делал Нойтора, и при этом не просто предлагала это Гину. Нет, она упрашивала, чтобы он повторил всё это. Это ужасно, что даже во время секса она может думать. Это на самом деле страшно, что даже возбуждение не оттеняет всех этих кошмарных мыслей о том, что она готова на абсолютную мерзость. И при этом не может не сравнивать Гина с Нойторой, внутренне передёргиваясь от того, что она на самом деле сравнивает, и хочет, чтобы Гин стёр эту память, перечеркнул восприятие. Пожалуйста, пусть это будет в разы отвратительнее, но зато это с Гином, и всё это ради высокой цели! — Ударь меня, Гин! Назови шлюхой, отшлёпай как следует! — Ты и правда стала шлюхой, Рангику? — Для этого я здесь! Она смеялась, жадно подмахивая, и всё-таки допросилась. Увесистый шлепок заставил ягодицу запылать огнём. За ударом последовал ещё один, потом ещё. По спине прочертили с сильным нажимом ногти — наверняка останутся припухшие красные следы. Такие получаются от поверхностных ссадин, когда нет ни капли крови, но кожа припухшая и красная, а потом эти места синеют и даже чернеют из-за гематом. Спина быстро покрылась горячей сеткой царапин, по которым резко и звонко ударила ладонь. Он чередовал хлёсткие шлепки и царапины, не переставая вдалбливать член в её задницу. Приходилось держаться, упираясь ладонями в пол, и Рангику быстро взлетела к границе удовольствия. Не пришлось даже себе поддрачивать, чтобы бурно кончить, выжимая из него оргазм. Ей показалось, что она чувствует, как глубоко в задницу стекает сперма короткими толчками, и Рангику рефлекторно облизнулась. Почувствовала, как обмякший член выскальзывает из растраханной задницы, обессилено сползла и села на полу. Ей нужно было перевести дыхание. Совсем немного. Блаженное ощущение отпустившей похоти — это обманка, Рангику это прекрасно знала. Короткий пароксизм довольства, несколько мгновений перед новой серией жадных тянущих спазмов, когда нутро снова потребует ебли. Много грязной развязной ебли. Она жадно дышала — сейчас воздух казался вкусным, как желанная награда. Рангику просто дышала, отлавливала плавные посторгастические судороги, которые благотворными волнами расходились по всему телу. Следом за такой судорогой вдвойне приятнее проводить ладонью. Она чувствовала, как сперма вытекает из задницы липкими крупными каплями, бездумно собирала её на пальцы, заторможено подносила пальцы ко рту и собирала эти капли языком. Губы сами собой сложились в бессмысленную пьяную улыбку, слабая тень смешка еле слышным шелестом погладила изнутри горло. — Мне нужно запить. Гин, ты слышишь? Это очень, очень неприличный намёк с моей стороны. Она отползла к стене. Так удобнее сидеть, опираясь верхней частью спины, широко раздвинув ноги. Рангику демонстративно открывала рот, запрокидывая голову, при этом одной рукой гладила себя между ног, лениво лаская клитор, а второй оглаживала груди, потирала соски, перекатывая их между пальцами. Тянула за соски, выкручивала их. Возбуждение — вот оно, уже здесь, начинает медленно ползать под кожей, заново раскручивая эту порочную спираль. — А ты действительно маленькая развратная потаскушка, а, Рангику? — голос Гина звучал с заметной долей ядовитого ехидства. — Вот как. Блядскую натуру не скроешь, ведь такие богатые сиськи не могут принадлежать скромнице. Шлюха-шинигами, обожающая, когда её ебут во все дыры. Потаскуха грязная. Оказывается, тебе всё это нравится, неужели Нойтора прав? Ох, — он рассмеялся. — Одноглазый дохляк оказался прав. Как он тебя имел, Ран-тян. Ты б видела это со стороны. Да ты кончала как из пулемёта, раз за разом, что бы он с тобой ни делал, тебе нравилось, сучка. Неважно, чей в тебе елдак, лишь бы он был побольше, потвёрже, и непрерывно накачивал тебя спермой, да, моя грязная испорченная девочка? А лучше два, или три. Как у твоего тупого дружка там, под полом, он весь состоит из хороших неутомимых елдаков, мечта любой бляди — бесконечная ебля во все твои жадные дыры. Должен сказать, сучка... у тебя на редкость шикарная рабочая задница, такая сладкая и жаркая, ебать не переебать! Шлюха, грязная шлюха. Рангику взвизгнула, когда на щёку обрушилась тяжёлая пощёчина. Не такая сильная, чтобы выбить из неё сознание, но это было на самом деле унизительно. Серия пощёчин под язвительный смех, до звона в голове, и вот сильные пальцы Гина сжимают её шею, перекрывая воздух. — Ты порадуешь меня, Рангику, верно? Оооо, ты меня порадуешь. Нет, конечно Гин её не придушит. Это игра, это всего лишь игра. Рангику была в этом абсолютно уверена! Но всё равно выдохнула с облегчением, когда пальцы на шее разжались, а по лицу тяжело с оттяжкой хлопнул влажный член. — Ещё? Ещё тебе? Он наклонился, погладил ладонью по покрасневшей щеке, снова отвесил пощёчину. — Не расслабляться, сучка. Расселась. Давай, на колени. Приподнимись, не раскисай, ты хотела ебли — ты получишь еблю. Обжигающий хлёсткий удар ладонью пришёлся прямо по соску, больно отозвался в груди. Сосок моментально отвердел. Гин размеренно и неторопливо шлёпал её по сиськам, стараясь специально попадать по соскам, смеялся, отпуская какие-то подчёркнуто мерзкие комментарии. Рангику замутило. Как он может всё это говорить? Она просто не верила своим глазам, собственным ушам. Как он может? Он ведь не думает так на самом деле, правда? С другой стороны — это же Гин. И это хорошо, что он, а не Нойтора. Он ведь просто притворяется, потому что Айзен наблюдает, и нужно хорошо сыграть эту мерзкую роль, чтобы наконец покончить со всем этим кошмаром. Её страдания – это ничто по сравнению с главной задачей. Как же противно и мерзко, особенно от того, что несмотря ни на что, у неё снова мокро между ног, кажется даже подкапывает на пол. Рангику страдальчески изломила брови, губы дрогнули, на глазах блеснули слёзы, но так и не вырвались наружу. Где-то глубоко в душе она ощущала — там похрустывает, колко и ломко, как будто образовалась крохотна трещинка. Маленькая трещинка, в которую утекает стойкость и умение сопротивляться. Нет, это ей кажется. Нет. Банкай. Она справится. Это притворство. Нужно помнить, что Гин более сотни лет занимается этим — виртуозно лжёт и Айзену, и всему миру вокруг, и всё это ради того, чтобы наконец одержать победу. Он разгадал секрет Кьёка Суйгецу, он сумеет! У него наверняка есть хитроумный план, который позволит им выйти отсюда, и наконец рассказать всему Готей правду. И кое о чём умолчать. Да, ведь на самом деле никто не обязывает её рассказывать всем, что было с ней в плену! Нет, это секрет. Немного бессонных ночей, много рисовой водки, сотню раз отмыться, отмокая в настоящей ванне с очень горячей водой. Она забудет это, она сумеет выбросить из головы это отвратительное ощущение собственной запятнанности, липнущей со всех сторон грязи, развращённости, подтачивающей душу. Это не она, это всё зелёная слизь, которая, кажется, уже течёт у неё по венам вместо крови. Иногда ей казалось, что стоит разодрать кожу, чтобы потекла кровь, и убедиться, что она всё ещё красная, всё ещё горячая, настоящая. Что она не превратилась в нелепое чудовище из влажных фантазий Заэля. Осталось чуть-чуть. Можно немного потерпеть. А раз никто не узнает… Гин никому не скажет, а мёртвый Айзен тем более ничего не сможет рассказать. Можно даже получить удовольствие от того, что происходит, отдаться этой непреодолимой жадной похоти, выжирающей её изнутри. — Пожалуйста, не надо! Да, да, она помнила, что должна умолять. Так было с Нойторой, она умоляла и упрашивала. — Я прошу вас, воспользуйтесь моим ртом! Она перешла на вы, униженно ползая у Гина в ногах. — Я проглочу всё, что вы зальёте мне в рот, всё! — Смотри на меня, шлюха! Она стояла на коленях, широко открыв рот и запрокинув голову, чтобы ему было удобно. Смотрела снизу вверх на Гина, как он неспешно берёт в руку член, направляет ей в рот, как его губы растягиваются в улыбке, едва она воровато сунула руку себе между ног, и начала одержимо тереть клитор. В рот ударила горячая тугая струя мочи, прямо в нёбо, рассыпалась брызгами. Брызги попадали на щёки, и Рангику это чувствовала. Запах ни с чем не перепутаешь, вкус она едва различала, но всё равно вряд ли можно спутать с чем-то другим. Он ссыт ей в рот, едва ли не посвистывая, как может бессмысленно посвистывать любой слегка выпивший мужик, отойдя за куст, чтобы отлить. Такое обыденное действие в таком кошмарном для неё антураже. Моча текла ей в рот, вынуждая часто сглатывать, а для этого приходилось на миг закрывать рот, и тогда моча стекала по лицу, в зажмуренные глаза, лилась по щекам, стекала с подбородка, и Рангику снова торопливо открывала рот. — Не переставай дрочить, шлюшка. Засунь в себя пальцы, заткни свои похотливые дырки и займи себя делом, которое приличествует шлюхе. Ты же не хочешь заставить меня позвать фраксьюнов Заэля? Там есть экземпляры, которые могут утешить тебя, раз тебе мало моего члена. Ты что-то сказала? — Нет! — А кто разрешал тебе говорить, блядь? Глотай. Всё, что ты не проглотишь сейчас, придётся… придётся что? Отвечай. — Слизать с пола… Он закончил, стряхивая последние капли. — Слижи. Открой рот, высуни язык. Сильнее, ещё сильнее. Рангику зажмурилась, когда головка члена ткнулась в язык. Он вытирал член об её язык так, как будто это была просто салфетка, за каким-то чёртом закреплённая на бездушном чурбаке. Специальная салфетка для втирания члена после малой нужды. Она униженно переползла так, чтобы ему было удобнее её трахнуть, не прижиматься задом к стенке, как пугливая самка. Да, придётся слизать всё с пола, она просто физически не могла всё проглотить в процессе. — Ниже, наклоняйся ниже. Она наклонялась ниже, лакала с пола, как животное. Один плюс — её уже не мучили тошнотные спазмы отвращения, как в прошлый раз с Нойторой. Просто пьёшь с пола то, что туда налито, не давая себе труда задуматься, осмыслить. Хоть что-то получалось у неё идеально — применить грубую силу и выставить из головы мысли, которые грозятся обрушить всё здание здравого смысла. Рангику с каким-то облегчением почувствовала, как Гин пристраивается сзади, как тугая головка водит по пизде, то нажимая на клитор, то поддразнивания у входа, и наконец протискивается внутрь, в мокрую глубину её нутра. — Не забудь, ты должна всё слизать! Она только кивнула, вздрагивая в такт грубым толчкам. Она и не заметила, как Гин перешёл грань грубости, жёстко вламываясь в её тело. Её выдрессированная и одурманенная плоть жила отдельно, подставлялась, насаживалась на член, ликуя и радуясь этому примитивному процессу. Даже когда Гин начал проталкивать ей в задницу пальцы, сильно растягивая анус в разные стороны, она даже не всхлипнула. Да, больно, но в то же время ей хорошо, всё пылает, и хочется ещё, ещё, пусть ей будет больно. Он вынул член из её пизды, тут же грубо вставил в задницу, трахая без жалости, как последнюю подстилку. Кажется, она всё слизала, насколько Рангику могла видеть, а если не увидела — что же, это неважно. Важно сейчас другое, а именно — острое разочарование каждый раз, когда Гин рывком вынимал, чтобы вставить в другую дырку. Он трахал её попеременно то в жопу, то в пизду, добавляя туда пальцы, тянул в стороны, как будто пытался порвать. Перерастянутые дырки едва ли не выворачивались, когда член шёл наружу, и снова резким рывком загонялся внутрь, до упора, до звонкого и пошлого хлопка по её ягодицам. Рангику скулила, стараясь быстрее добраться до очередного оргазма, и всё-таки добралась до него, бурно содрогаясь и всхлипывая, но это не принесло облегчения, сперма снова лилась из неё и струйками стекала на пол. — Жадная шлюха. — Да, я жадная шлюха… — Здесь на пол повыливалось, ты ведь хочешь это слизать? Хочешь, я знаю. — Да, я хочу слизать, — Рангику торопливо повернулась, припадая губами к полу, слизывала смесь спермы и своих выделений. — Хорошая сучка, послушная, я тебя награжу. Она взвизгнула и застонала, когда поняла, что сейчас будет. Гин только усмехался. Это было слышно по его дыханию. Он неторопливо вставил ей руку в пизду, сжал пальцы в кулак, повернул, снова разжал пальцы. Вторая рука начала втискиваться в задницу, сильно растягивая натёртый растраханный анус. Две страшно растянутые дырки наконец-то были заполнены от и до, так ей было нужно, так она получит всё удовольствие, отпущенной ей в этом плену. Она скоро перестала понимать, что он трахает её руками. В ушах поселился тихий звон, мутилось в глазах, только ощущалось, как две твёрдые горячие руки ритмично и глубоко ебут её то одновременно в обе дыры, то вразнобой, натирая и полируя пизду изнутри, едва не выворачивая кишки. Конечно, не выворачивая, её уже давно прикончил бы монстр из подвала, если бы выворачивалось. Когда Гин сжимал внутри кулаки, Рангику начинала орать в голос, срывая горло, рефлекторно скребла пол и, кажется, рыдала, наконец-то прорвавшимися слезами. Ей было до отвращения хорошо и одновременно плохо. Омерзительная реальность, захватившая её в плен, наконец-то отползла в сторону, как насосавшийся кровосос. Она была в каком-то междумирье, где хорошо и горячо, где наслаждение накатывает непрерывно, без судорог и потрясений. Длинный вялотекущий оргазм выполаскивал мозги до девственной белизны. Рангику слабо скулила, кончая, по телу вялыми спазмами ползало затянувшееся наслаждение. На грани полуобморока она едва понимала, что Гин убрал руки, оставив её опустевшей и наконец-то удовлетворённой. Кажется, сознание на какой-то миг её покинуло. Рангику едва понимала, что уже лежит на спине, а Гин жёстко насилует её в рот, не обращая внимания, что она не может даже губы сжать, чтобы отсосать как положено. Он крепко держал её за волосы, резкими рывками насаживая её голову на член, головка больно толкалась куда-то в горло, лицо сильно вжималось в лобок, член надолго затыкал горло, не давая дышать. Она не вырывалась, только слабо понимала, что ещё немного, и она перестанет дышать. Просто перестанет дышать. Но это ничего, ведь это же Гин. Вяло и бессильно проползла бесцветная мысль, что Гин не может так с ней. А вот, оказывается, может. Он хрипловато задышал где-то там, где она не видела, больно перехватил её за подбородок, вытаскивая член из её рта, и спустил ей на лицо. Рангику в очередной раз почувствовала, как сперма выплёскивается в глаза, едва успела зажмуриться, течёт по щекам, попадает в ноздри. Гин захватил в горсть её волосы и обтёр член, как бесполезной тряпкой, поднялся на ноги. Рангику валялась на полу, смутно надеясь, что это уже всё. Нет, не всё. Она потеряла счёт соитиям. Челюсть болит, натёртые губы саднит, в горле тяжёлый спазм, и она не может уже стонать. Боль перешла в константу, у неё все дыры болели, натёртая кожа, кажется, начала трескаться. Всё слишком, всё чрезмерно. Слишком много спермы для одного мужчины, а может ей это кажется? Кажется, он снова её обоссал, она точно помнила, как моча снова била в лицо, в рот, и даже между ног, как будто он задался целью нассать внутрь её тела со всех сторон. На неё сыпались шлепки, снова внутрь протискивался то член, то рука, Рангику покорно сосала, что бы он ни вложил ей в рот, и кажется в какой-то момент вылизывала его ноги. Её тело мелко вибрировало от постоянной нервной дрожи, на смену возбуждению и удовлетворению пришло опустошение, смешанное с омерзительным ощущением, что её грязно пользуют, как последнюю подстилку. Но это же Гин. Это Гин. Она подумала, что справилась, когда он наконец оставил её валяться. «Я справилась. Я по-настоящему справилась, я выдержала. Это Гин. Всё будет хорошо, он так сказал, осталось совсем чуть-чуть. Я справилась, и не потеряла сознание, а эта дрожь – это просто усталость. Я сейчас поднимусь. Он должен видеть, что я справилась, и ему не нужно за меня тревожиться». Рангику подтянула непослушные ноги. Как же этот огромный живот мешает, к этому невозможно привыкнуть. Ничего, скоро всё закончится. Она слушала, как еле слышно шуршит одежда. Гин одевался, неторопливо и обстоятельно. Действительно, а куда ему спешить. Он выполнил приказ Айзена, и сейчас даже не может подбодрить её тихим шёпотом. Он должен сыграть свою роль до конца, она это понимала. Рангику с трудом обтёрла лицо, едва подняв свинцово-тяжёлые руки, повернулась на бок. Она сумела приподняться и сесть, подобрав под себя ноги. Тянущая боль во всём теле притупилась. Нет, всё же она очень сильная и выносливая, иначе уже умерла бы просто от истощения душевных сил. Гин оделся и шагнул к двери. Рангику смотрела ему в спину, и мысленно просила повернуться. Пусть он повернётся. Она прочитает в его лице правду, за какой бы маской она ни пряталась. Всё будет хорошо, осталось немножко. Он так сказал, а она приняла решение верить. Открылась дверь, через которую он вошёл, и каждый его шаг отдавался в груди Рангику болезненным толчком сердца. Она угадала его поворот по едва изменившейся линии плеч, подняла голову. Пусть видит, что она дождётся его победы! Но к ней повернулась эта его неприятная тонкая улыбка, из-за которой некоторые недоброжелатели называли Гина «змеемордым». — Знаешь, Рангику, а ведь я пошутил. Айзен ничего не приказывал мне, и нет никаких слабостей у Кьёка Суйгецу. Но все равно было очень весело. Спасибо, Рангику-сан... спасибо и прощай. Мы больше никогда не увидимся. И он безразлично отвернулся, переступая порог. Почему дверь сразу не закрыли? Почему? Она напряжённо смотрела, как Гин уходит, в тёмном прямоугольнике дверного проёма его белая фигура медленно скрадывалась тенями. До неё не дошло. Нет, не дошло. Рангику даже головой не покачала недоверчиво, как вдруг Гин, не оглядываясь, небрежно поднял руку и помахал ей, остающейся в прошлом. Айзен переступил порог, дверь закрылась, и он наконец услышал пронзительный вопль Рангику. До неё дошло. Осознание раздавило её, как будто рухнул потолок, и тяжёлая каменная плита своим весом перемалывает кости, давит мышцы. Она кричала пронзительно и страшно, с безнадёжной отчаянной ненавистью, не меняя позу, как была на коленях, так и окаменела, только запрокинула голову, и этот страшный вопль перешёл в надрывный вой. С таким криком умирает душа, разрывая свои связи с надоевшим грязным телом, использованным и преданным. Что? Что она себе думала? Банкай? Нет, это даже не смешно. У неё не осталось сил на ненависть и злобу. Внутри, где-то в грудной клетке, что-то истекало кровью, слабая затухающая пульсация выдавала всю степень безнадёжности. Бездушный стеклянный хруст надлома отдавался в ушах, всё трескалось, опадая острыми осколками. На месте только что живого и горячего в груди разрасталась чёрная пустота, милосердное ничто, где нет больше никакой борьбы, никаких опасных в своей убедительности проблесков надежды. Рангику попыталась вдохнуть, и даже не поняла, удалось это или нет. Боль… Её тело, определённо, испытывало боль. Наверное. И усталость. Но это уже не имело ровным счётом никакого значения. Она как была на коленях с запрокинутой головой, так и осталась, разве что крик прекратился. Чтобы кричать, нужно совершать какие-то привычные неосознанные действия — вдохнуть, с силой выдохнуть, пропуская воздух через голосовые связки, чтобы вынудить их издать звук. А вот какой механизм придаёт этому звуку оттенок радости или горя — это знание утеряно для неё, теперь нет никакой разницы, и никакого смысла. Воздух будет курсировать туда-сюда, то в лёгкие, то наружу, и это совершенно неважно. Пустое и тёмное в груди несло в себе успокоение и забвение, но Рангику не могла этому ни радоваться, ни горевать. Здесь нет эмоций, здесь нет ничего, кроме бесконечно расширяющегося «ничто», полного отсутствия любых проявлений жизни. Она сдалась, и даже не могла это осознать. Для осознания тоже нужно было что-то сделать, позволить себе мыслить, но это бесполезно. Время остановило свой бег, она дрейфовала в пустоте, не испытывая ничего. Вымотанные истрёпанные нервы отключились, мыслей не было, и не было слёз — чтобы плакать, нужно горевать или хотя бы злиться. Тело бесконечно долго падало на пол, и Рангику не почувствовала удара. Лежала в нелепой позе марионетки, которой обрезали все нити, которые придавали ей живой вид, и невидящими глазами всматривалась в безликий потолок. Видела она не каменный свод, нет. Из окружающей её темноты постепенно вступали смутные силуэты, хрупкие и нищие в своей лаконичной бедности. Рангику опустила глаза и увидела, как её босые ноги ступают по неслышно похрустывающему снегу. Под ногами колко ломались бесконечные мириады снежинок. Вокруг теснились голые деревья, в безмолвном крике поднимающие ветви-руки в бездушной темноте небес. Замёрзший пруд, заметённые снегом дорожки. Сочетание чёрного и белого, царящая над всем эти пустота, и по белому снегу только лёгкой вуалью позёмки проносился пепел её внутреннего мира — пустого, замёрзшего, застывшего в этой опустошающей безнадёжности. Здесь нет никого. Здесь нет Хайнеко, потому что она — духовный меч, а у неё не осталось того духа. Ладно, у неё никакого духа не осталось. Нет души, нет душевных сил, откуда здесь взяться духовному мечу, откуда? Не будет больше никаких прогулок вокруг пруда, потому что его нет. Ничего не осталось, здесь царит мёрзлый холод, скалится пустота обломками мёртвых деревьев. Холод сковывал Рангику до такой степени, что она даже дрожать не могла, покорно отдавая себя на волю пустоты. Очередной шаг, и она ощутила, что стоит над бездной. Прямо под ногами распахнулась бездонная пасть бездны, под пальцами ног незаметно и подло шуршит песок и мелкие камешки, скользкие снежинки. Сделай шаг вперёд, сделай шаг, и бездна поглотит тебя, не оставляя тебе больше горестной надобности бороться и что-то делать. Рангику не видела этой бездны глазами, нет, но она её ощущала всем телом, застывшая и окоченевшая в своём мёртвом внутреннем мире. Бездна ждала её, она услужливо распахнулась под ногами, предлагая поглотить её. Нужно всего лишь сделать один шаг, один маленький шажок. Даже не шаг, достаточно качнуться вперёд, позволить себе упасть, и бездна примет тебя. Исчезнет всё. Рангику не сделала этот шаг, и даже не качнулась вперёд. Она бесконечно долго стояла над бездной, пропитываясь её пустотой. Здесь, в её личном внутреннем мире, больше нечего делать. Здесь больше ничто её не удерживает, тут ничего нет, кроме пустоты и жадной бездны, в которую можно падать и падать, вечно, не испытывая при этом ничего. Она даже не вернулась из внутреннего мира, а позволила ему истаять. Безразличие — самый сильный яд. Она безразлично валялась на полу, чувствуя, как в животе шевелятся какие-то существа. Их точно было несколько, но это неважно. Ей совершенно всё равно, шевелятся они или нет, одно там существо или их несколько, родятся они или просто прорвут её бездушную оболочку. Это не имеет значения. Ей совершенно плевать.