Восток - дело сложное

— Много воды с тех пор утекло. — говорит мужчина со светло-карими глазами и темными волосами, аккуратно уложенными, поправляя очки в старинной оправе. — Вправе ли мы использовать подобное выражение? Всего-то век, ну чуть больше. Правда был перенасыщен до невозможности. Кто же знал, что все так будет, Самарканд? — говорит парень, такой же темноволосый, поправляя свой пиджак и закидывая ногу на ногу. Старший внимательно следит за действиями уверенного в себе парня, сидящего напротив и выдает: — Ты изменился, Ташкент. — тихо выдает Самарканд, делая свой ход белыми на доске шатрандж*. — Боюсь спросить, что же ты обо мне теперь думаешь! — в шутку отвечает Ташкент, ловко парируя оппонента своими черными. — Твои глаза… Отливают зелёным, ты знал? — внезапно выдает он, внимательно всматриваясь своими черными омутами. — Опять эти смены тем. — вздыхает старший. — Быстро же ты углы сглаживаешь, рано или поздно я ведь все равно выведу тебя на разговор. Ты ведь столица, пора задуматься! — Двадцать восемь лет уже. — нарочито невинно выдает Таш, поправляя дорогие часы на запястье. — А вот у Бухары глаза голубоватые — тихо бормочет он, продолжая рассматривать старшего. — А то время? — А вот это мы в расчет не бере… — Хватит! Сначала закрылись, еле концы с концами сводили, чтоб их там в Беловежске; сохранили независимость, а после и консервация полная; натянутые отношения с Ашхабадом, проблемы с границей на реке, что аж целую военную структуры создали, а ведь у нас и выхода к воде нет, кроме высыхающего Арала! Ещё и этот Кабул, с ним проблем выше гор ещё со времён совета. Игнорировать будешь? — хмурится Самарканд. — Я. Не. Повторю. Ваших. Ошибок. — отчеканивает Ташкент. — Напомнить, почему мы тогда этому чёртовому Питеру проиграли? Почему под ним полегли, под чертовой его империей, а позже и совет и Москва! Это же вы не объединились! Где была Бухара со своим напыщенным Эмиратом? Хиве вообще дела нет, она сдалась почти без боя! Каждый раз одно и то же, вам всем плевать, вы все ради наживы, даже мной воспользовались и в итоге скинули ответственность столицы на меня! Что арабы, что монголы, что русские! Все одни! И кто теперь все держит? Ты? Бухара? Я! Это делаю я! — резко встав, Ташкент отворачивается. — Где же ты был, о Великий Самарканд — столица империи Темура, когда я тщетно спасал горстки независимости во время февральской революции. Где был твой тысячелетний опыт, когда меня назначили столицей, лишь бы Алмате территорий не досталось? Где? Хватит с меня советников, не хочу видеть, как страна будет стоять в крови. Вы все свое на троне отжили, пора бы и честь знать. Резко забирая ключи от дорогой машины, парень громко выходит с летней веранды украшенной арабскими надписями и тапчаном из чинары, хлопая дверью и пугая павлина во дворе. Стремительно идёт к выходу, по длинным красочным коридорам, где то и дело мелькают произведения искусства: вырезки из «Пятерицы», «Бобурнаме» или же Корана. Огни старинных фонарей украшают лазурные стены, переливаясь самыми разными цветами. Ташкент застывает около картины. Нарисованная карта звёзд. — И все же, шанс у меня есть. *** Назвать самого себя мелким и незначимым у меня вряд ли получится. Не помню, чтобы мной пренебрегали. В конце концов я ведь был одним из перекрестков Шелкового Пути. К слову мне уже больше двух тысячи двух ста лет, считать себя молодым просто напросто не получается. А ещё ценился немного немало культурным центром своей области, был известен и уважаем, что Питером, что Москвой. Но вот во всем этом меня превосходил Самарканд. Единственный город в Азии, имевший все права конкурировать с древним Римом или Константинополем или же с нынешней Москвой, каждый из этих городов называют Римом, разве нет? Создание красоты и восточного совершенства, я узрел его впервые множество веков назад и так и не смог забыть этих мудрых, но кокетливых глаз. Со временем кокетство сменилось бесконечной печалью, Самарканд чах на глазах. В каждую новую встречу он рассказывал мне немного из своей жизни. Устные мемуары, так сказать, помнятся мне очень ярко. Что раньше называли его Мараканда, столицей Согдианы и уже тогда он был богат красив и обворожителен. Я лично, вот правда, застал его в период расцвета сил и возможностей. Тогда он был столицей Мавераннахра (вот же гад везде самый первый). Усеянный золотом и драгоценностями, он восседал на троне, а вокруг него на шелковых коврах лежали тигры и павлины. Его длинные волосы были всегда собраны, голову украшала корона с гербами трёх кругов. Символом власти на трёх континентах: Европе Азии и Африке. Он властвовал на бывших землях Чигатайского улуса, но до централизации ему было ещё далеко. Я и Балх приняли его влияние сразу же, а вот Хорезм стоял на своем. Упертый козел не меняется даже сейчас. А если вернуться к Самарканду, не было ни момента, когда я не восхищался им. Длинные ресницы, словно самые прекрасные веера, обрамляли и красноречиво прикрывали шальные глаза, играющие на свету. Он всегда был прекрасен. Я вообще мало что знал и понимал в политике в те времена, но не запомнить блондинистую макушку, мелькавшую среди богатых даров, привезенных из какой-то страны было трудно. Кто бы мог подумать, что с этим неугомонным и жестоким идиотом по имени Москва, я в будущем буду знаком лично. Тогда я учился каллиграфии и часто заседал рядом с писарем Самарканда. Мне довелось слышать и видеть десятки делегаций, одни даже пытались угрожать нашей прекрасной столице. Угадайте с трёх раз. Конечно же Золотая Орда. — От их могущества не осталась и следа. Они словно степные шакалы, ценой жизни пытаются ухватиться за то, что уже им не по силам. — высокомерно высказывался Самарканд, припоминая, как был утполен и сожжён несколько раз. — Вскоре у нас будут интересные гости, Таш болям*. — интригующе заверила столица. — И как же ты это понял? — саркастично спросил Шахрисабз. Он был одним из немногих, кто мог разговаривать и даже смотреть в глаза Самарканду. Его верный союзник и товарищ. Мне лишь оставалось ждать и гадать, кто же мог быть этим гостем, пока столица многозначительно улыбалась, а в глазах пылал огонь мести. Из дворцовых сплетен я узнавал много чего, порой даже интересное. И это интересное порой набирало огромные обороты. — Говорят Мамай пал, а на место его взошел Тохтамыш. Но это неблагодарное животное отплачивает нам подлостью. Говорят, он строит план по свержению Мараканд ибн Амира*! — Да кто же посмеет! Он один на нашего правителя? Ни шанса у этого шакала нет! — отзывалась другая. — Да не один он! — начала шептать первая, приближаясь к собеседнице. — Египет и Стамбул создали с Ордой союз. Слухи были негласно подтверждены внезапным советом. Прибыл к Самарканду ещё один товарищ — Бухара. — Бойся раба, что несёт дары тебе. — ехидно ухмыляясь начал новоприбывший гость. — Кто обмануть меня намерен, Сам ляжет в землю, я уверен. Коварство проявив своё, Он сам погибнет от него. — красноречиво ответила столица. — Приветствую тебя, друг мой, отрада моя, Бухара! Бухару ответ удовлетворил, он мягко улыбнулся и чуть поклонился в знак уважения. Калоритный и харизматичный, он производил неизгладимое впечатление на всех, кто видел его впервые. Да даже если и не впервые. Но при всех его шуточках он был ужасно набожным. Темная кожа, длинные ресницы, яркие одежды, голубые глаза и родинка над губой слева. Весёлым и предвукающим, таким я его запомнил. А дальше события пустились вскачь: завоевание земель аж до Кавказа, гонения Тохтамыша до Москвы и захват некоторых территорий этого княжества. Дойдя вплотную до Москвы, правитель повернул назад, а после столица княжества явилась к нам сама, как я уже упоминал. — Так вы говорили про Восточную Европу, при упоминании о гостях, всесильный правитель? — украдкой спросил я, после упоминания в письмах о прибытия гостя. — Именно. — только и произнес мужчина, раскладывая фигуры для игры в шатрандж. Тогда ситуация складывалась так, что Москва, Рязань и ещё несколько мелких личностей составили мирную делегацию с дарами, свидетельствовавшими о мирных намерениях. Война с таким сильным противником Москве была не по плечу, она только только освобождалась от оков Орды. И Самарканд косвенно ему помог. — Мы рады видеть вас в здравии и благополучии, О Всесильный правитель, Мараканд ибн Амир! — четко сказал Москва, поклонившись в пояс. — Мне радостно и сладостно на душе от того, что встретились мы с Вами не на поле брани, а в землях спокойствия и процветания, да будет это добрым знаком для нас всех! — мягко улыбаясь, отвечает Самарканд. Так и завязались отношения дружественные и теплые, имеющие место быть до сих пор. Такого об османах сказать было нельзя. Сразу же после отбытия Москвы Самарканд охладел ко всему. — Готовиться к войне. Несмотря на свою яркую любовь к искусству и науке, он является очень жестоким и холодным. Не будь он таким, не смог бы создать империю таких масштабов и могущества. Его неудовлетворения и пугающего молчания хватало для понимания лишь одного — османы падут и падут унизительно. Так и случилось. Османская империя была разграблена и разорена. Под Анкарой вся сила ее пала под натиском Самарканда. Значительные территории были присоединены к нам, а Константинополь был взят наиболее унизительным образом. Как и было обещано. Планировалось многое, а времени не хватало. Самарканд приезжал после долгих боёв и мог урвать время только ради партии в шатрандж. Мы всегда встречались с ним в полной темноте, под мягкий и непостоянный свет свечи, самозабвенно играли, отдавая каждый всего себя и забывая обо всех государственных обязанностях. Время перед рассветом мы тратили только так. Каждую ночь пробирались кто к кому и говорили о всякой ерунде: о размере перьев павлина и удобно ли такими писать, о смешных рожицах на картинах, о гранате, растущим в саду. А потом шли кто куда. Я к Диван-Беги*, а он надевал корону. А потом что-то пошло не так. Наступили кровавые времена. Бесконечный делёж земель, временные объединения и снова по кругу. Пока не пришел Питер. Пока мы не пали сами.