Восток - дело сложное

Двадцать второго февраля 1918 года в здании Русско-Азиатского банка был подписан подготовленный большевиками «мирный договор». До смерти избитый, Коканда было не узнать. Пока его грубо подталкивая, вели в это здание, он наблюдал ужасные пустынные виды своего города. Разорванные от мин трупы, уже успевшие начать разлагаться, разрушенные дома, где до сих пор кое-где горели злосчастные огни некогда огромных пожаров. Сам Коканд выглядел не лучше. Сразу после того, как Ташкента насильно уволокли, его избили. Вряд ли поступал приказ добивать и так раненного, поэтому скорее всего солдаты сделали это как бы в отместку, мол, знай свое место. Сейчас шаркая и еле поднимая ноги, хлюпая обувью в лужах крови, он думал, что же случилось с Ташкентом. Он надеялся на лучший расклад. Преодолевая ужасные пыльные ступени здания, постоянно чувствуя на себе озлобленные и высокомерные взгляды, его втолкнули в коридор. А дальше его посадили на стул. Резко, без капли сожаления. Сев и наконец приняв более менее нормальное положение, Коканд почувствовал всю боль своего тела. Короткие, недавно отстриженные волосы, дабы они не мешали, свисали гроздями, пропитанными своей и чужой кровью. Руки были изодраны, рукава грязны. Одежду на нем нельзя более было назвать одеждою более. — Мне бы очки. Мои разбились и без них я вижу так себе. — хрипел парень. — Подайте ему. — приказал один из представителей «большевитской дипломатии». Очки ему дали, но подходить они ему не подходили. Парень лишь усмехнулся и снял их. А дальше начался нудный разговор на «светском» языке. Обсуждение договора, который был уже написан, пустые фразы агитации и обещания лучшей жизни и наконец последнее слово за Кокандом. Время истекло. — Население признает власть СНК.

***

Ташкент не находил себе места, все крутился и крутился вокруг стола, то вздыхая, то охая. Терпеливо игнорировал данное поведение Самарканд, а Скобелев наблюдал за снующим, которого свои все же называли Ферганой. — Чему быть, того не миновать. Ты от этого ничего не потерял, сядь уже, достал маяться. — сказала, как отрезала Фергана. Это была воинственная девушка, которая терпеть не могла находиться в чьей-то упряжке, создавая проблемы тому, кто пытался ей овладеть. Высокий хвост длинных черных волос, выжидающе прищуренные черные глаза, смуглая кожа и острый язык. Теперь вы знакомы с самой проблемной представительницей Средней Азии кроме Бухарского народа и туркменов. Она редко отзывалась о себе в женском роде, считая, что у воина не может быть разделения на пол и вообще это глупо — недооценивать женщину-воина. — Что мы будем делать? Большевики создают здесь свои органы управления уже без каких-либо препятствий. И похоже собираются установить республиканский строй и сделать меня столицей. — заправляет за ухо прядь волос Самарканд. — И как теперь тебя зовут? — и Фергана теперь игнорировала нервный «челночный бег» Ташкента. — Согдианов Фарход Амирович*. — немного улыбнувшись ответила новая столица. — Ташкент а… — Юниев Азиз Мингурикович*. Да какая вообще сейчас разница? Коканд чуть не помер! — спокойно ответив, помолчав, открывая и закрывая рот, и только потом снова войдя в режим «волноваться о любой занозе», на повышенных тонах негодовал. — Позднее зажигание. — Ага. — А ты, Фергана? — Маргиланова Фируза Скобелева*. — пожимая плечами, отвечает девушка. — Вы что, все с ума посходили? Вы меня слышите? — подошёл в плотную к двоим и встав между ними, просунул голову куда-то в это пространство, загораживая вид собеседников друг на друга. Парень и девушка лишь выглянули и посмотрев друг на друга, снова встали в исходное положение, где в поле зрение падает только голова Ташкента. — Ты о Коканде? Изначально было понятно, что долго он не продержится. Не беспокойся, все будет в порядке. — успокаивая, Самарканд запустил руку в волосы Ташкента, мерно поглаживая. Ташкент подостыл. — Не сдох и ладно. — разведя руками, хлопала ресницами Фергана. — Ты…! — вырываясь, начал Ташкент, а девушка лишь посмеиваясь, дразнила. — Стоп! — взмолился Самарканд.

***

Такого хаоса у нас ещё не было. По крайней мере, документально подтвержденного. Слишком много всего случилось за каких-то два года, все пошло наперекосяк. Да, мы и раньше жили, постоянно совершая друг на друга набеги, но все это растягивалось и за долгие века успела стать частью наших душ. И даже если бы мы остались под скипетром, мало что бы изменилось. Но теперь власть имел пролетариат. Весьма грубый, агитационный, амбициозный, совершенно не жалеющий ни себя ни других в вопросе о… Да о чем угодно. Что уж мы. Весь мир полыхал и молча наблюдал за красными, подбирая челюсть с пола. Нам лично не было дела, что там в мире творится и кто такой этот Вильсон, что получил доверие всех и вся, просто чуть-чуть переделав «Декрет о мире и земле»*. А ещё больше было плевать на Москву, заразу такую, который разрывался между договорами с Австро-Венгрией и Германией, пока Киев со своей Радой и Харьков (настроенный положительно московской власти) конфликтовали. Коротко об их ситуации: Рада не имела никакой власти, но воспользовавшись суетой в Питере, быстро перехватила власть и Киев забрал (безосновательно) статус властимеющего, пока Харьков, тот ещё коммунист, сидел и пытался эту самую власть у Киева забрать, потому что последний часто вы5бывался и искал подкрепления у запада. Вообще хотел независимым быть. И даже вроде как ради этой независимости разрешил ставить какие-то войска, как у Польши, вообще хер его знает, вообще, на правах города, который уже устал от всего этого вокруг, я был абсолютно холоден к этому вопросу, но слушок есть слушок. Я — Ташкент о многом знал. Мозг был забит. А потом пошла коза по базару: большевики напрочь забыли о существовании хомо сапиенсов среди нас и решили все решать без нас - к власти мы вообще не допускались, следовательно террор, грабежи, восстания и голод. Последнее стало настоящим ужасом, начавшимся ещё в 1917 и закончившимся только в 1923. В одной Фергане умерло около миллиона человек. Несмотря на кризис, с наших земель продолжали вывозить продовольственные запасы, особенно зерновые культуры. Для нашего сельского хозяйства, не предрасположенного к данным культурам зерно было на вес золота, но вывоз в Россию продолжался, пока наши люди умирали от голода. Однако любому ужасу приходит конец. И этому нашлась управа. Новая власть вела политику «военного коммунизма», суть которой заключалась в полнейшей централизации экономики и перехода ее полностью в руки государства. Все продовольствие распределялось властью, продукция и ее излишки народ сдавал власти (развертка или подразверстка), любые рыночные отношения были ликвидированы, денежная валюта упразднена, на её место пришел естественный обмен. После окончания войны, когда голод и террор новой власти улеглись, а их авторитет полностью закрепился, стали ощутимо заметны проблемы нового плацдарма, нового государства. Советская власть принимает решение перейти на НЭП — новая экономическая политика. Столицей у нас всё-таки назначили Самарканд, Коканда пусть и приняли в ряды, но формально. Оклемался он, мягко сказать, так себе. — Выглядишь ужасно. — без приветствия начал Самарканд. — Тебя не ждали, следовательно, не так уж и рады видеть. — от третьего лица парировал Коканд. Самарканд лишь хмыкнул, плавно ведя плечами, пока осматривал давнего знакомого. — Чего пришел? — перелистывая страницу книги, спросил пострадавший. — Узнать как ты. — И все? Как видишь отлично, свободен. — Эй. — спокойно, но с заметным напором, пришедший слегка наклонил голову и лишь присел рядом. Коканд в ответ захлопнул книгу и резко повернулся к рядом сидящему. — Я же сказал. Свободен. — Вытыриваешь столицу республики? Как грубо. Немного помолчав, снимая очки, Коканд все же сдался. — Газеты пестрят заголовками о моей «смерти», да и вообще всячески принижают меня и запугивают моим опытом. Не особо приятная известность, знаешь ли. — Тебя это задевает? Я был о тебе более высокого мнения. — Я просто… — Мы не имеем права быть слабыми или же поддаваться эмоциям. Знай свое место Коканд, я призываю тебя на службу. Никогда и никому ты не должен показывать истинного себя. Я вот теперь я откланяюсь. Как только дверь за гостем тихо закрылась, Коканд тихо стянул свои очки и потёр переносицу. — Кто, как ни ты лучше всех нарушаешь собственные обязательства.