«Спортанец»

В тренерской было тихо. Очень тихо, непривычно. Обычно в ней были прекрасно слышны разговоры парней — двери-то нет, только покрывало висит в проеме, — а сейчас ничего. Тишина давила, и Волкову больше всего сейчас хотелось услышать голоса. Пусть бы разговаривали, смеялись, да хоть его обсуждали! Лучше уж так, чем сидеть и ждать, боясь шелохнуться, чтобы не нарушить общее безмолвие. Он снова потер предплечье, до сих пор чувствуя на нем пальцы Андреева, который честно пытался его остановить, и тут же почувствовал новые пальцы — тренерские, теперь уже на плече, сцапавшие его и все-таки оттащившие подальше от динамитовца. Ну и что, что хватка ослабла сразу, стоило Петру Лукичу пообещать тренеру динамита во всем разобраться, ну и что, что он не ругал? Лучше бы ругал. — Посиди пока здесь, Сань, я улажу, потом разберемся, — попросил тренер и вышел. Именно попросил, даже не приказал, а Волков все равно сел, хотя и не хотелось, и сидел, не смея ослушаться. А вдруг тренер ушел именно чтобы не видеть его? Лишь бы тренер не ненавидел его сильнее, чем он сам себя… Себя винить было просто — и правда же виноват. Такое отличное утро было, и обед тоже, а теперь… Он всей команде день испортил, теперь вся команда сидит словно в вакууме — ни малейшего звука, и уже не важны ни утренняя победа, ни торты, ни праздник… Праздник. Он ведь и праздник тоже сам себе испортил. Лишь бы бабушка не узнала… Мысли Волкова так и метались из угла в угол, не давая ему сконцентрироваться ни на чем, кроме одного единственного чувства — стыд. Шагам, раздавшимся сначала по коридору, а потом ближе, в комнате, каждый громче предыдущего, Волков рад не был. А когда тренер вошел в тренерскую тихо, без злости и раздражения, и просто сел рядом, Волкову захотелось кричать. Только вот нельзя же кричать, нельзя давить на жалость, нельзя оправдываться. — Из лагеря тебя не выгонят, — пообещал тренер. И Волков только теперь понял, насколько далеко все зашло. А как было не зайти, если это его вторая драка в лагере? Интересно, что такого рассказал им тренер, что они послушали? — И бабушке твоей они тоже звонить не будут. Вообще-то, я пообещал, что сам ей сообщу, но и я не позвоню. Сами все решим. Волков закусил губу, тут же опомнился, почти прошептал: — Спасибо. Тренер кивнул. В тренерской снова стало тихо, и теперь, когда Волков был не один, эта тишина давила еще сильнее. — Сердитесь, — без тени вопроса или сомнения выдохнул Волков, чувствуя, что просто не может больше ничего не слышать — взорвется. — Не уверен, — покачал головой тренер. И это тоже оказалось еще хуже. Потому что он должен был сердиться, должен был ругать, схватиться за биту, отправить домой, отстранить от игр — да что угодно! — Расскажешь? — вместо этого попросил он. Волков молчал. Соврать, что полез драться просто так, совесть не позволяла. Рассказать все как было — значило бы оправдываться, снимать с себя вину, и этого совесть не позволяла тоже. — Переформулирую, — предложил тренер, понимая, что ответа не получит. — Андреев рассказал, что они Людмилу Сергеевну оскорбляли. Это он тебя выгораживает, или ты сейчас себя топишь? Волков хотел выбрать первое, тренер бы ему поверил. Лучше уж пусть злится, чем жалеет. Но ведь выбрать — значит обвинить Андреева во лжи, а это уж слишком. Ложь про ложь — получается какая-то ложь в квадрате, а он же обещал тренеру вообще не врать. — Это не важно, — попробовал он. — Значит, Андреев не врет, — кивнул тренер, и Волков покраснел. — Это важно, Сань. Мне — важно. — Петр Лукич, драку начал я, и виноват тоже я! — крикнул Волков, вскакивая с кровати и замирая, понимая — уйти нельзя. — Сядь, — попросил тренер, утягивая его за руку на место. — Начал он… Начал, а закончил-то я. Вот и спрашиваю, почему? — Вы же знаете, — бессильно пробормотал Волков. — Я знаю то, что видел Андреев, и то, что могу додумать сам. А хочу знать, о чем думал в тот момент ты. — Да не думал я… — Опять себя топишь. — Просто правду говорю. Не думал — просто кинулся. Тренер покачал головой. — Да не просто ты кинулся, Сань. Я понимаю, что не просто. Но я уже говорил тебе — ты не можешь закрывать собой всех. Не можешь бить тех, кто косо смотрит на твою семью, не можешь фолить на тех, кто фолит на парнях, не можешь вечно забывать, что всем тем, кто тебе дорог, ты тоже важен, и им ты нужен, а не твоя защита. Волков крепко, до белых костяшек и боли в ладонях сжал кулаки, заставляя себя сидеть тихо — не спорить. Разозлить тренера — одно. Обидеть — совсем другое. — Сань, скажи хоть что-нибудь, — попросил тренер. — Разочаровал? — Ты меня? Нет. Я, пожалуй, злюсь, но не только на тебя, и я расстроен. Но не разочарован. Ни за что. Волков постарался убедить себя, что судорожный выдох, все-таки вырвавшийся из него, был облегченным. — И все равно я виноват. — Виноват, — признал тренер, понимая — придется. Сам себя Саня не простит. — И как? — За прошлую драку я вам сколько обещал? — Пятьдесят, — чуть слышно отозвался Волков. Да, виноват, но ведь все равно страшно. А потом будет больно. — Дурной ты, — покачал головой тренер. — Не обещал я вам пятьдесят, пятьюдесятью я вас стимулировал к правде. — Двадцать? — уточнил Волков, стараясь не испытывать стыд хотя бы за это. Наказание выбирает тренер, его право снимать удары. — В прошлый раз было двадцать. В этот тридцать. Волков скованно кивнул. Все равно много… Но заслуженно ведь. — Сань, — начал тренер неуверенно, — пообещай мне кое-что. — Больше не драться? — уточнил Волков, отбиваясь от ассоциации. Он уже так обещал никогда не врать. Именно после этой просьбы. — Не считать себя разочарованием. Я могу злиться на тебя, могу ругать или наказывать, но бросить тебя не смогу. Понял? Волков кивнул, чувствуя, как тяжесть, сидевшая все это время в груди, перебралась в горло. — Куда мне встать? — спросил он, понимая, что надо пройти через это, что он заслужил. — Лучше ляг, — бросил тренер, поднимаясь с кровати и отходя к шкафу. — Тебе так… Так удобнее. Волков встал всего на секунду, чтобы развернуться и снова плюхнуться на тренерскую кровать — теперь уже животом. Осторожно вытянулся на ней, стараясь не сминать покрывало, зажмурился, тут же заставил себя открыть глаза. Лучше видеть. Он видел, как тренер достал из шкафа ремень — тот же, которым грозил им в прошлый раз, как свернул его пополам, плотно зажимая концы в кулаке. Тренер помедлил. Слабо бить нельзя — Саня поймет, и совесть сгрызет его окончательно. Бить сильно — жалко. И невыносимо слышать крик, видеть, как он дергается и плачет, будь это хоть сотню раз заслуженно. А сейчас и с этим можно было поспорить. — Тридцать, Саш, — напомнил тренер, собираясь с духом. Замахнулся, ударил. И снова. И снова. Саша не кричал, и от этого было еще тяжелее.