that old Black magic

Ремус думал, что это будет странно — просыпаться с головой Сириуса на груди, его ногой, переброшенной через бедра. Он вспоминает рассказы Лили о ее неловком первом утре с Джеймсом. После пробуждения они не могли смотреть друг другу в глаза, и ей пришлось прокрадываться обратно в спальню девочек, пока не рассвело. После этого они избегали друг друга следующие два дня. Учитывая, что делал, или, скорее, не делал Сириус, после того, как они целовались, Ремус ждет, что это утро будет катастрофой. Как ни странно, это не так. Когда он потягивается, Сириус лишь прижимается ближе к его груди, что, казалось бы, уже невозможно. — Ты пахнешь Рождеством, — бормочет он в мягкую ткань пижамы Ремуса. — Не думаю, что это я. Скорее всего, это на самом деле Рождество. Это правда. Ремус никогда не видел ничего похожего на Рождество в Хогвартсе. Замок наполнен ароматом остролиста и елей, эгнога, корицы и жареных каштанов. Повсюду омела, которую, кажется, просто невозможно обойти, а вокруг снуют настоящие феи, которые появились будто из ниоткуда. Они порхают вокруг огромных деревьев, украшенных цветами гербов факультетов. Буквально вчера Ремус наткнулся на Дамблдора, Почти Безголового Ника и стоявшие поблизости доспехи, крайне воодушевляюще исполняющих Доброго короля Вацлава. И он не смог отказать, когда они потребовали присоединиться к заключительному куплету. Все это похоже на рай. Это похоже на Рождество из ваших самых сокровенных мечт, которые никогда не сбываются. Ремус не знает, сумеет ли когда-нибудь вернуться домой на праздники после этого. — О, да, — Сириус перекатывается на спину и потягивается, свешиваясь с кровати, а затем тяжело плюхается обратно и издает удовлетворительный стон. — Эй, как ты думаешь, мне сойдет с рук, если я надену куртку на завтрак? — Я думаю, тебе и не такое сходило. Сириус задумчиво мычит, немного ерзая под одеялом. Хоть они больше и не прижимаются друг к другу, Ремус все еще кожей чувствует тепло чужого тела, а если немного пошевелит ногой, совсем слегка, то сможет коснуться икры Сириуса через ткань его пижамы. — И то верно, — отвечает он, затем произносит: — Почему твоя кровать намного удобнее моей? — Чистейшая удача. Или, они, вероятно, раздают матрасы, основываясь на академической успеваемости. А твоя оставляет желать лучшего… — Кажется, теперь мне придется чаще спать в твоей постели, как считаешь? Ремус абсолютно не против. Рождество — любимый праздник Ремуса. Ему нравится в нем все: звуки, запахи, цвета; он любит песни, свежий морозный воздух по утрам и обмен подарками. В этом году он любит Хогвартс и его великолепие, любит сидеть перед камином на полу гостиной, скрестив по-турецки ноги, и бросать в огонь оберточную бумагу вместе с несколькими оставшимися гриффиндорцами, любит восхищенные вздохи и ахи, последующие за этим. Ему нравится дух товарищества — нет никаких домашних войн и споров, все просто поют хором рождественские песни и веселятся. Ему нравится, когда Сириус надевает кожаную куртку поверх пижамы — он надевает ее на завтрак, а МакГонагалл тяжко вздыхает, но не произносит ни слова. Поэтому Ремус ее тоже любит. Ремус любит праздничный завтрак, особенно когда Сириус хватает самый хрустящий кусок бекона из-под носа ничего не подозревающего первокурсника и бросает его на тарелку Ремуса («Я знаю, что тебе нравится хрустящий бекон»). Во время ужина Сириус наклоняется вперед с похотливой ухмылкой и произносит: «Эй, Ремус, не хочешь дернуть мою хлопушку?», а затем смеется над собственной шуткой целых пять минут. Ему нравится, что, когда ночью начинается снегопад, Сириус хватает его за руку прямо на глазах у всех остальных учеников и заставляет выйти на улицу, чтобы сделать снежных ангелов. Ремус сидит и смотрит на небо, пока Сириус медленно разводит руками и ногами, ловя снежинки языком и ресницами. Это выглядит так прелестно, что Ремус изо всех сил старается не наброситься на него прямо здесь, схватить его глупое прелестное лицо и целовать до следующего года. Когда они не могут больше не спать, Сириус забирается в кровать Ремуса, даже не спрашивая его разрешения, прижимает к себе и шепчет в волосы: «С Рождеством, Ремус». Он засыпает прежде, чем Ремус успевает сказать что-либо в ответ. В День подарков все рушится. Когда Ремус просыпается, Сириус сидит на краю кровати. Он уже одет в один из свитеров Ремуса, что заставляет его утренний стояк дернуться, вызывая непрошеную тяжесть внизу живота (очевидно, Люпин думает, что делиться одеждой невероятно горячо, но откладывает эту мысль на потом). Сириус выглядит непривычно задумчивым. Сириус никогда не бывает задумчивым. — Что ты делаешь? — сонно бубнит Ремус, одной рукой потирая глаза, другой — вслепую похлопывая по подушке. — Возвращайся в постель. — Я не устал, — мягко произносит Сириус. — Так не спи, — Ремус приподнимается на локтях, хватает Сириуса за лодыжку и тянет на себя, — только верни свой зад обратно. Сириус не двигается. — Мне нужно с тобой поговорить. — Прямо сейчас? — Я целую вечность ждал, пока ты проснешься. Ремус, я знаю. — Ты говоришь загадками, — ворчит тот, — и я не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь. И еще, честно говоря, в данный момент мне слегка все равно. Если ты не собираешься возвращаться в кровать, можешь хотя бы посидеть тихо? — Ремус, — его голос звучит почти отчаянно. Сириус сжимает чужую лодыжку под одеялом. Ремус тяжело вздыхает и приподнимается на локтях, принимая полусидячее положение, опираясь на подушки. Он знает Сириуса достаточно хорошо, чтобы понимать, что он как собака с костью — у Ремуса гораздо больше шансов заснуть, если он просто выслушает его. — Ладно. Что такого ты знаешь, что обязательно должен знать и я? Этому лучше быть чем-то хорошим. — Я знаю… о тебе. — Что конкретно ты знаешь? То, что я гей, вряд ли можно считать секретом. Если ты не понял этого, пока мы целовались, то момент, когда мы кончили вместе, определенно должен был натолкнуть тебя на подобную мысль, — он усмехается, в надежде, что сможет приманить Сириуса на свою половину кровати, чтобы продолжить разговор в более интимной обстановке. — Ремус, я… — начинает Сириус. Останавливается. Пару раз сглатывает. — Я… Мерлин, это… блять. Я надеюсь, ты понимаешь, что я правда пытался избежать этого — я пытался заслужить твое доверие, чтобы ты поговорил со мной и рассказал все сам. Но ты не расскажешь, а я так больше не могу. Не могу продолжать целоваться, будто все просто блять замечательно, когда ты продолжаешь скрывать от меня подобное. Так что, на самом деле, это твоя вина. Мы Мародеры, Ремус, ты должен рассказать мне. Ремус не способен даже сфокусироваться на том факте, что Сириус только что включил его в группу, назвав Мародером. Его сердце бьется слишком быстро, бушуя внутри грудной клетки… Это не волнение, не мандраж, появляющийся всегда, когда Сириус так близко. Это паника. Самая настоящая паника. Сириус не может знать. Просто не может. Ремус ведь был так осторожен. Должно быть, он говорит о чем-то другом. Но о чем? На самом деле, нет ничего кроме этого. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — говорит он, но голос дрожит. Даже в его собственной голове это звучит как полнейшая ложь. — Я знаю. Ремус, я знаю, что ты не падал с лестницы на той неделе, я знаю, почему ты был в больничном крыле, и я знаю, где ты был до этого, — он подчеркивает последнее, умоляюще глядя на Ремуса — его глаза кричат: «Ну же, помоги мне с этим. Пойди мне навстречу». Он знает. Ремус прекрасно это понимает — видит по его лицу, но Сириус не может произнести этого вслух. Не может сказать «я знаю, что ты оборотень». И Ремус не винит его: он сам не до конца смирился с судьбой, со своим премерзким недугом. Но вот он, наперекор этому, на следующий день после Рождества лежит в одной постели с прекрасным парнем, который, каким-то образом, узнал его секрет. Ремус думает, что сходит с ума. — Как? — тихо спрашивает он. Нет смысла отрицать, но принять это он также не может. — Как ты узнал? Сириус вздрагивает, будто осознание сказанного только настигло его. — Джеймс убьет меня за то, что я сказал тебе. Джеймс? Что? Он, должно быть, блять, издевается. — Как? — снова выдавливает Ремус сквозь стиснутые зубы, сжимая простыни в кулаках и впиваясь взглядом в глаза Сириуса. — Мы шли за тобой, — наконец, как можно мягче произносит Сириус. — В прошлом месяце. Мы шли за тобой в Хижину. — Экспеллиармус. Ремус даже не осознает, что тянется за палочкой. Он направил ее на грудь Сириуса и выплюнул проклятье, прежде чем задуматься о том, что делает. Не понимает, гнев это или инстинкт самосохранения, просто знает, что дрожит, как осиновый лист, и со всей возможной силой сжимает палочку в кулаке, едва не ломая ее. Сириус падает назад через полог кровати и с глухим стуком приземляется на пол. «Довольно неудачный выбор заклинания, — запоздало думает Ремус, выскакивая из постели и хватая одежду, — обезоруживающее заклинание, когда у Сириуса нет даже палочки под рукой». Но это помогло. Ошеломленный Сириус лежит на полу, когда Ремус вылетает из комнаты, даже не взглянув на него. Сириус, может, и знает замок как свои пять пальцев, но Ремус шестнадцать лет практиковал свое умение быть невидимым для остальных, поэтому скрыться до конца дня не составило труда. Ему требуется примерно 3 часа и 32 минуты, чтобы перестать трястись от самой сильной ярости, которую он испытывал когда-либо в своей жизни. Затем он ощущает лишь тотальный беспорядок в своей голове: панику и испуг, все еще чувствует небывалую злость и горечь предательства. Это все просто ебаный бардак. Это были его первые настоящие друзья, но теперь все кончено. Все разрушено. Все разрушено, потому что они называют себя гребаными Мародерами, думают, что все это — очередное приключение, и просто не могут не лезть не в свое дело. Жизнь Ремуса — их новое развлечение. Возможно, он станет одной из очередных историй, которую они смогут сделать чуть более драматичной и рассказывать на званных ужинах следующие шестьдесят лет. История о мальчике-оборотне в школе. Но они не имеют на подобное права, потому что это его реальность. Теперь они знают, и что ему делать? Ремус прячется, пока не стемнеет и не станет холодно. Он дрожит, пробирается обратно в общежитие на цыпочках, избегая скрипящих половиц и проскальзывая в постель. В постель, которая, почему-то, не пуста. Сириус открывает глаза, когда чувствует, что матрас рядом с ним опускается. Ремус не может поверить, что происходящее с ним — реальность. Он прикусывает губу и отказывается смотреть ему в глаза, хочет сказать, чтобы тот вернулся в свою кровать, но не собирается доставлять ему удовольствие возможностью начать разговор. — Ремус. — Нет, — сердито шипит он, натягивая одеяло на плечи, и поворачивается на бок. Он все еще слышит тяжелое дыхание Сириуса позади. Ремусу требуется слишком много времени, чтобы уснуть. На следующий день Ремус отправляется в Визжащую Хижину сразу после завтрака. Он полагает, что скроется там до обеда, а затем поест за слизеринским столом — надежный способ держать Сириуса на расстоянии. Безусловный плюс в ослаблении школьных правил в период праздников, который лишь радует Ремуса. Этим утром они снова проснулись вместе, и конечности Сириуса снова были перекинуты через Ремуса. Его поразило, насколько правильно это ощущалось и как быстро стало привычным. Теперь он ходит кругами по маленькой пыльной комнате Хижины, которую привык видеть лишь один раз в месяц; она вызывает уже обыденную клаустрофобию. Очевидно, Ремус забыл, с кем имеет дело, поэтому действительно искренне удивляется, когда Сириус появляется в дверях. Он выглядит вызывающе, будто ожидает, что Ремус кинется вышвыривать его отсюда. — Привет. Он говорит мягко и достаточно тихо, чтобы Ремус подумал, что, вероятно, он мог бы притвориться, что не слышал этого. Что он и делает. Он продолжает ходить, выпрямив спину, чтобы быть чуть выше, чуть прямее. Было чертовски очевидно, что Сириус не поймет намеков, не поймет, что Ремус избегал его большую часть дня по какой-то причине. И вообще, кем он себя возомнил? Это место — Визжащая Хижина — его место. Ладно, поначалу это было лишь место, где Ремус становился волком, место, предназначенное для обеспечения безопасности остальных студентов. Тем не менее, как бы сильно он не ненавидел быть запертым в этих стенах, как бы сильно он не чувствовал здесь удушающую панику, это должен быть его островок безопасности. Сириус не имеет права забирать его. Сириус стоит прямо в дверном проеме, слегка наклонив тело, будто ждет, что Ремус набросится на него, будто он готов убежать в любую секунду. «Я теперь не волк, — хочет сказать Ремус, — тебе не нужно выглядеть таким чертовски напуганным». Но он не говорит ни этого, ни чего-либо еще. Сириус тяжело вздыхает. — Я не понимаю, почему ты так зол на меня. Ремус разворачивается к нему, сверкая глазами. Когда он делает шаг вперед, Сириус едва заметно вздрагивает, но стоит на месте. — Ты сейчас серьезно? Ты не понимаешь, почему я так зол? — Руки Ремуса сами по себе зарываются в волосы, хватая пряди и отчаянно дергая. Так вот, что означает фраза «рвать на себе волосы», теперь он понял. — Нет, потому что… — Ты мог быть убит, — кричит Ремус. — Ты понимаешь это? Я мог убить тебя. Вот и оно. Все то, что зудит под кожей с вчерашнего утра дает о себе знать. Он зол не просто потому что Сириус знает его секрет, нет. Он зол, потому что Сириус подверг себя опасности. Опасности Ремуса. Если бы волк почувствовал хотя бы намек на запах Сириуса, он бы мгновенно уничтожил его, и Ремус никак не смог бы остановить зверя. Одна только мысль об этом приводит его в ужас. — Но ты этого не сделал, — говорит Сириус так, будто это все решает. Будто факт того, что ему удалось — а Ремус даже не понимает как — вовремя унести ноги и остаться в целости и сохранности оправдывает его глупый, абсолютно бесцельный риск. — Ты ведь не убил меня, не так ли? — продолжает он. Ремус пересекает комнату в три больших шага, останавливаясь менее, чем в 15 сантиметрах от места, где стоит Сириус, и один раз щелкает пальцами в нескольких миллиметрах от его лица. Тот инстинктивно дергается. — Так быстро, — кричит Ремус. — Все закончилось бы так быстро. Я бы проснулся утром, а ты был бы мертв и, вероятно, изуродован до полнейшей неузнаваемости. Ты был бы мертв, и это я убил бы тебя. Как думаешь, смог бы я с этим жить? — Ремус. — Как ты не понимаешь, Сириус? Тебе не всегда удастся быть в курсе подробностей жизни каждого человека на твоем пути. Людям разрешено хранить секреты, разрешено не рассказывать тебя все — у них есть на это полное право, и им не нужно твое разрешение. Особенно, когда они делают это для твоего же блага. — Ремус, прекрати. Ты не понимаешь. — Нет, Сириус, это ты не понимаешь. Ты даже представить не можешь, во что ты ввязался. Что нам, блять, теперь делать? Пустить все на самотек? Просто продолжать, будто ничего не изменилось? Все изменилось. Они все еще стоят очень близко. Достаточно близко, чтобы Ремус мог видеть каждое вкрапление золотого, зеленого и коричневого отблеска в глазах Сириуса. Широко распахнутых и уверенных глазах, сосредоточенных прямо на нем. Ремус давно не был настолько вне себя — его грудь яростно вздымается, все тело бешено трясет. Сириус выдерживает его взгляд и ведет себя совершенно спокойно, говорит совершенно спокойно, как если бы они сейчас обсуждали ту же погоду: — Знаешь, мне все равно. Все равно на то… кто ты. — Конечно, тебе не все равно. Ты даже не можешь произнести этого вслух, — выплевывает Ремус. — Отлично. — Сириус все еще смотрит прямо в его глаза. — Ремус Люпин, мне все равно, что ты оборотень. — Тебе должно быть не все равно, ты, тупица. Должно быть. — Я понимаю, что ты решил все за меня, но я очень редко делаю то, чего от меня ожидают люди. Поцелуй кажется доказательством его слов, или, быть может, ответом на вопрос. Будто Сириус забрал «Что нам теперь делать?» и ответил на него, соединяя их губы, что, очевидно, не является ответом, над которым он долго думал. Видимо, он вообще не думал. На самом деле, это даже не застало Ремуса врасплох. Он начал узнавать блеск в глазах Сириуса, когда тот принимает это мгновенное решение прикоснуться губами к Ремусу; он замечает движение руки Сириуса, когда тот тянется, чтобы резко притянуть Ремуса к себе, сокращая пространство между ними. Люпин не сопротивляется и хотел бы сказать, что это все потому, что в этот момент он слишком сбит с толку, чтобы сделать хоть что-то, кроме как смириться с этим. Но правда в том, что он действительно не хочет сопротивляться. На самом деле, как только Сириус касается его губ, Ремус становится слишком беспомощным, чтобы сделать что-нибудь, кроме как просто отвечать на поцелуй. Если поцелуи Сириуса кажутся доказательством его правоты, тогда Ремусу хочется доказать, что он ошибается. Он держит руку в волосах Сириуса, скручивает и тянет их, даже отдаленно не заботясь о том, чтобы быть нежным. Сириус — упрямый тупица — целуется так, будто это решит все проблемы; Ремус целуется так, будто ничего уже нельзя исправить. Но как он может от этого отказаться? Он практически бесповоротно влюблен в Сириуса с того дня, когда они впервые встретились, и просто не может представить, что делал бы, не имея возможности целовать и отвечать на поцелуи. Кроме того, если это способ, которым Сириус хочет с ним общаться, то кто Ремус такой, чтобы с ним спорить? Прямо сейчас он готов передать свое сообщение любыми возможными способами. Поцелуй вроде как злой: они дергают друг друга за волосы, стучат зубами и слишком сильно впиваются укусами в чужие губы, чтобы это можно было назвать обычными щипками. Ремус не думал, что, выплескивая все накопившееся таким образом, он будет чувствовать себя настолько хорошо. Он предполагал, что поцелуи должны иметь лишь положительные эмоции в основе, являясь молчаливым заявлением о том самом слове из шести букв, которое он чувствует слишком явно, но боится, что оно станет более реальным после объявления вслух. Теперь, когда он прижимает Сириуса к стене, крепко сдавливая коленом чужие бедра, хватаясь за верхнюю одежду и целуясь с такой силой, что, вероятно, после этого они обнаружат по паре синяков, — теперь это совсем другое. Это ощущается как нечто хорошее. Найти способ выразить эмоции не через длинные слова и осторожно подобранные интонации. Это нечто неизвестное и приносящее огромное удовольствие одновременно. Ремус все еще немного злится, когда Сириус, наконец, прерывает поцелуй, повернувшись, чтобы прижаться губами к изгибу его челюсти. Он знает его секрет, он последовал за ним в Хижину, он мог умереть, и ты не можешь исправить это с помощью поцелуя. Ремус слегка вздрагивает от испуга, когда Сириус прижимается своим лбом к чужому. — Мне абсолютно плевать, Ремус, — мягко проговаривает он. — Тебе стоит перестать быть таким нервным уебком из-за всего этого. — Я не нервный уебок, я… — и Сириус усмехается, закатывает глаза и снова наклоняется, прижимаясь сухими поцелуями к лицу Ремуса: подбородок, щеки, челюсть, ниже по переносице. Люпин изо всех сил пытается рассердиться, правда-правда пытается, но это действительно трудно, когда Сириус предпочитает игнорировать его возмущенные крики и покусывает кожу над кадыком, бормоча нежное «тише, тише» ему в шею, запуская под кожу множество щекочущих разрядов. Ремус должен подавить улыбку. — Ты не можешь просто процеловать себе выход из всего этого, — возражает он, заставляя себя вырваться из объятий, и сердито смотрит Сириусу в глаза, скрестив руки на груди. — Я не процеловываю себе ниоткуда выходов. Я пытаюсь процеловать вход тебе в штаны. — Ты неисправим. — А ты говоришь так, будто словарь проглотил, — Сириус протягивает руку в попытке схватить его. — Вернись сюда, мы еще не закончили. — Нет, — Ремус качает головой и делает еще один шаг назад. — Ты не можешь просто делать так. Я действительно чертовски зол на тебя прямо сейчас, и вся эта ситуация — просто ебаный беспорядок. Ты не можешь отмахнуться от этого, будто у меня случилась неконтролируемая истерика, а теперь все позади и мы можем двигаться дальше, будто все в полном порядке. — Ну, так и есть. Я имею в виду истерику. — Ты самый раздражающий человек, — Ремус рычит в ответ. — Только потому что я прав, — парирует Сириус, нежно качая головой. — Ты не прав. Ты полная противоположность слову «прав». — Ошибаешься, человек-словарь. Ремус игнорирует его. — Ты не прав, а я не устраиваю истерику, а справедливо зол. На тебя. Здесь есть разница. Ситуация очень серьезная, и ты должен относиться к этому соответствующе. Ты не можешь просто отмахнуться от этого и забыть. Не в этот раз. Все намного серьезнее, чем ты можешь себе представить. Сириус смотрит в ответ немного насмешливо — его часто веселит, когда Ремус делает что-то, чего Блэк не может понять, например, читает ради удовольствия. Это приводит в ярость. Ремус не его объект для изучения. — Я хочу, чтобы ты ушел. — Ремус говорит тихо, но настойчиво, делая очередной шаг назад и многозначительно глядя на дверь. Сириус немного выжидает, и Люпин чувствует тяжесть его взгляда, когда он отталкивается от стены и демонстративно смахивает пыль со своих брюк. — Достаточно честно, Ремус. Если уж ты действительно этого хочешь. — Да, пожалуйста. — Просто знай, что я говорил серьезно. Мне правда все равно.

***

Оглядываясь назад, странно то, что Сириус действительно вел себя так, будто ему все равно. По сути, он ведет себя так каждый раз, когда между ними что-то происходит: будто ничего не случалось. Ремус не совсем понимает, чего ожидал, но думал, что изменится хоть что-то, раз уж теперь они оба не держат этот секрет в себе. Он думал, что Сириус захочет высказать свое мнение на этот счет, или, возможно, хоть как-нибудь отреагирует. Что-нибудь, чем он хотел бы поделиться сейчас, когда появилась такая возможность. Но Сириус не делает ничего такого. Он едва заметно ухмыляется, когда Ремус появляется на обеде. Позже он пробирается к дивану, на котором Ремус читает оставленный кем-то журнал о квиддиче. Сириус зарывается поглубже в подушки и ложится рядом, кладя голову ему на колени. Он все еще спит в постели Люпина каждую ночь, ни разу не спросив на это разрешения. Однажды ночью Ремусу снится кошмар, в котором он в обличье волка, но сохраняет человеческий рассудок больше, чем обычно. Он (Они? Ремусу нравится думать о волке, как об отдельной личности) — они гнались за Сириусом через лес, пока тот не рухнул на землю, тяжело дыша, рыдая и моля о пощаде. Зубы волка обнажились и сомкнулись прямо на шее Сириуса, пока он повторял его имя снова и снова. Ремус, Ремус, Ремус… А Ремус абсолютно бессилен перед зверем. Он просыпается, выкрикивая имя Сириуса, трясясь и обливаясь холодным потом. Сириус здесь. Его надежные руки обхватывают дрожащее тело Ремуса, укладывают обратно, крепко прижимая к себе. Сириус целует его волосы и водит ладонями по спине, кажется, на протяжении нескольких часов, пока Ремус снова не уснет. И он не может перестать об этом думать. Сириус знает. Джеймс знает. Они могли бы быть уже мертвы. Они знают. Они всегда будут знать. Теперь все изменится — должно измениться — и как ему теперь обеспечивать их безопасность, как он может продолжать оставаться рядом? У него никогда не было таких друзей, и теперь он должен их потерять, потому что не понимает, как спасти их от себя самого. Особенно, когда Сириус, кажется, обращается с ним, как с исследованием всей своей жизни, своим детищем. Он проводит следующие три дня, преследуя Ремуса по довольно безжизненным коридорам Хогвартса, и ведет себя так, будто, раз уж он теперь знает о волке, то имеет полное право задавать любые вопросы, которые только могут придти в его голову. — Когда будет следующее полнолуние? Ремус не отвечает. — Это больно? Больно обращаться? Ремус не отвечает. — Это сделал Грейбэк? Ремус не отвечает. — Может, у нас получится найти лекарство? Ремус не отвечает. — Следующее полнолуние через две недели. Я сходил в библиотеку и узнал, потому что я хороший друг. Ремус не отвечает. — В следующий раз я пойду с тобой в Хижину. О, остальные как раз тогда и вернутся. Мы все придем. Вот и все. — Вас там не будет. Ты будешь держаться оттуда подальше, Сириус, иначе, богом клянусь, если тебя не убьет волк, то это буду я. — Извини, дружище, ничего не поделаешь. Теперь ты Мародер, а Мародеры всегда держатся вместе. Один за всех и все за одного. — Это Мушкетеры, идиот. И нет. Это не обсуждается. Это тебе не цирк уродов. Ты не можешь привести своих маленьких дружочков, чтобы посмотреть на большого злого волка. Это совершенно не тот случай, когда стоит держаться вместе, по крайней мере, не со мной. Вы можете держаться вместе как можно дальше от меня. Ты услышал меня? — Просто выслушай меня. Я пытаюсь сказать, что мы можем помочь. — А я пытаюсь сказать, что вы ничем мне не поможете. Волк — не та ситуация, я не могу… Абсолютно не важно кто ты, Сириус. Его не волнует, насколько ты важен для меня, для него не существует различий. Если ты последуешь за мной, если он узнает, что ты там, то он либо убьет тебя, либо обратит. — Я важен для тебя? Правда? Ремус не отвечает.