чëрная роза

руслан глаза тяжело раскрывает, за окном птицы кричат, а он с болью осознаёт, что проспал всё, что только можно было. как минимум школу, а это значит, что поставят ещё один пропуск, который сейчас ой как не кстати. на телефоне пять пропущенных от старосты, но зато теперь можно быть уверенным, что точно не забыли про ваше существование и хотя бы дозвониться пытались. но, увы и ах, не смогли. сейчас уже без разницы, в голове только одно — юлик. руслан и подумать не мог, какой же он всё-таки прекрасный, такой романтичный и нежный, ни на что не настаивает, только целует всегда подолгу, без желания домой отпускать. встречает после художественной школы, провожает домой, пишет и звонит каждый вечер, в общем, внимания хоть лопатой греби, а это то, о чем мечтал парень столько времени. онешко — идеальный вариант дальнейших отношений, замечательный, можно сказать. настолько хороший, что есть желание специально недостатки выискивать, но сколько бы юноша не пытался, вообще ничего. прям божье отродье, а не юлий. на столе под лучами солнца маринуется записка. вчера её отдал юлик, это было самое прекрасное событие в жизни тушенцова, последний вновь возвращался домой вместе с юликом и после других поцелуев перед парадной получил в свои руки небольшую коробочку, которую юлий, фактически, приказал открыть только по возвращению домой. и стоило руслану сесть на кровать в своей спальне, чёрная крышечка открывается, а в мягкой обивке сверкает колечко. само оно тонкое, представляет из себя узор мелких веточек деревьев, переплетающихся между собой крепкими узами. рядом лежала бумажка, которую руслан со всей осторожностью ему присущей развернул, ошалевшими от такого подарка глазами пробегаясь по тексту, и чуть ли не рыдая. «живите так, как вас ведет звезда под кущей обновленной сени. с приветствием, вас помнящий всегда знакомый ваш сергей есенин.» юлий любит русскую классику и любит руслана, каждый день равняя его с чем-то большим, чем божество. часто читает ему стихи и поэмы, рассказывает что-либо о писателях и иногда ночами читает школьную литературу, потому что самому парню её скучно читать, а в исполнении своего молодого человека появляется больше желания, желания просто слушать. и он слушал, сидел возле окна до пяти утра, с улыбкой наблюдая рассвет, и уже сонный голос по ту сторону телефона. всё так прекрасно, так замечательно, думаю, даже нет смысла говорить о том, что из «модельного» бизнеса тушенцов ушёл с концами? у него нет ни единого желания возвращаться туда, потому что его юлик рядом, а больше ничего и не надо. правда, загадочный аноним, который так и норовит всем рассказать большую тайну, каждый раз даёт о себе знать, напоминая банальным «привет», которое уже настолько достало, что описать невозможно. юноша не отвечает ему, но видит все сообщения, строя теории кто это может быть. поглаживая края бумаги, руслан аккуратно складывает её в стол, слушая пение птиц, которое ещё пару минут назад казалось криком, а сейчас невероятной мелодией, которую хотелось слушать вечно. отец снова на работе, значит можно заниматься своими делами и не думать ни о чём, школа всё равно благополучно пропущена, а значит и дел никаких нет. так он думал, пока на телефон не пришло сообщение. уже ясно, от кого оно, так что тушенцов с улыбкой идёт к мобильному, который лежал рядом с кроватью. но, к большому удивлению, сообщение не от онешко, и даже не от кого-то знакомого. неизвестный номер. «через два часа в кофейне возле невского, не думай опаздывать» тушенцов занервничал, кто бы здесь не нервничал? идти на встречу непонятно с кем не было желания, даже более того, руслан и не собирается туда идти, это, как минимум, опасно. мало ли кто сообщение это отправил, может вообще номером ошиблись, но на телефон поступил звонок. цифры те же. — тушенцов? — слышится приглушённый женский голос. скорее всего, она стоит в туалете или в коридоре, ведь эхо невероятное. — а кто спрашивает? —парень садится на кровать, кусая костяшки пальцев. — конь в пальто, ты получил сообщение? — да, но я никуда не пойду, пока не представитесь, — это звучит разумно, мало кто пойдет к непонятной девушке в кафе на встречу. — там и познакомимся, до встречи. вызов завершен, а руслану голос до боли знакомым кажется, на языке крутится, а вспомнить не может, хоть убей. но, честно признаться, уже не так страшно, осознавая, что его ожидает девушка, а не двухметровый мужик средних лет. хотя, может она его сообщница? или это приманка? или она сама двух метровая амбалка, которая в два удара разнесет? страх. животный, невероятный, с каждой секундой юноша чувствует себя всё хуже, его начинает тошнить. руслан подходит к зеркалу, приподнимая футболку, разглядывает плоский живот и выступающие рëбра, несколько порезов ближе к косточкам бёдер, которые обтягивали тонкие штаны. смотреть на себя ему нравилось, но не всегда. тело и правда шикарно, но лицом парень никогда не гордился, оно ему не нравится, хоть убей. неправильные черты, неаккуратный нос и до ужаса бледная кожа. не стандарт красоты, но и не урод, оценивать себя стало невозможно, после анорексии так вообще. раньше максим каждый день без умолку говорил о неземной красоте своего (бывшего) парня, а сейчас его слова не имеют смысла, разлетаются в воздухе, не оставляя и намека на былые чувства и греющие слова. ××× на улице холодно, хоть и солнце, но от него толку нет, только в глаза сильно бьёт и раздражает невероятно. если только по пробуждению оно приятно кожу ласкало, то сейчас... сейчас руслана бесит всё, начиная от надоедливого таксиста, который то и делает, что оппозиционеров грязью поливает, заканчивая прохожими, кои просто не так взглянули на юношу, а он уже думает, что козни строят ему за спиной. паранойя захлестывала волнами неуверенности. именно поэтому, прежде чем зайти в главный зал, он раз пятнадцать зашёл в туалет, поправил волосы, одежду, да всё, что только можно. когда прятаться уже не было смысла и времени, тушенцов проходит к столикам, замечая лишь молодую пару, группу подростков и девушку, но вряд ли это она, та какие-то бумажки заполняла и была очень занята, может, не пришла ещё? «к пятому столику подойди, чего трешься там» приходит сообщение на телефон, и парень шагает к злополучному столику. на диванчике сидит миниатюрная девушка, опустившая голову вниз к телефону, волосы её нежно-розового цвета, светлая рубашка, расстегнуты первые две пуговицы — это пока что всё, что может подметить руслан. он мягко садится напротив, поправляя челку, и наблюдает, как медленно девушка поднимает голову. ярко накрашенные глаза прикрывает прозрачная оправа круглых очков, в тонком носу красуется массивное украшение, а пухлые губы, покрытые бардовой помадой, расплываются в ехидной улыбке. даша. — даша, что ты хочешь? зачем пугать так? —подросток заметно расслабляется, одергивая ткань штанов, становясь вмиг более раскрепощенным. — привет, — шепчет она, отпивая кофе, который сильно пах кокосом, —есть разговор. — не томи, — у парня сдают нервы, а дарья неспеша поправляет волосы, так же отпивая напиток. — я знаю, ты с юликом встречаешься, и как тебе? — что конкретно? —тушенцов действительно не понимает, что девушка имеет ввиду. — член его, —одноклассница заливается смехом, но быстро успокаивается, снова примеряя образ спокойной и адекватной, — отношения тебе с ним как? — отлично, чего ты хочешь? — руслана начинает раздражать это всё ещё больше, он нервно кусает губы, слизывая поступившую кровь. дарья хищно ухмыляется, кончиками пальцев проводя по рукам тушенцова, закусывая нижнюю губу. парня как током дëрнуло, он аж подскакивает, начиная собирать свои вещи в сумку, а достал всего-то телефон и кредитную карту. ореховые глаза напротив расплывались, смывая границы, не наводя чётких контуров ярких человеческих границ, смешивая шоколадные оттенки с алыми, наполняя зрачки кровью и желанием мстить. тушенцов сидел спокойно, наблюдая как бы издалека, как медленно дарья теряется в смутных образах своего собственного подсознания, теряя без конца надежду на спасение. на лице её самая насыщенная палитра эмоций, которую можно запечатлить на видеокамеру и всю жизнь после этого писать картины, наполненные самыми правдивыми условленностями человеческой сущности, в этом случае агрессии. нескончаемой негой напряжение разливалось по застывшим венам, в которых, кажется, скоро потечет сталь. — как тебе его губы? —задаёт скорее риторический вопрос девушка, а юноша не видит смысла отвечать на некие глупости, подробности личной жизни — это переходит все границы любопытства, нужно быть настоящим нахалом, дабы спросить такое, в этом случае, самая настоящая нахалка. —после меня приятно целовать? у руслана кончики пальцев закололо, будто тысячи иголок одновременно вонзились в мягкую плоть. он опустил взгляд на свои руки, а подсознание само дорисовало кровавые подтеки, от чего парень ужаснулся, быстро мотая головой в разные стороны. сходит с ума, невероятно медленно расщепляя себя на мелкие кусочки, его будто давят каблуком, смешивая с могильной грязью, укладывая на скупую могилку те самые еловые веточки. — что? — слегка заикаясь, произнёс тушенцов, осознавая, что у них нет полноценного диалога, лишь вопросом на вопрос. — что слышал, — девушка победно улыбнулась, отбрасывая розовые пряди назад, от чего по воздуху пронесся приятный запах ежевики с нотками чего-то кислого, но невероятно дурманящего, — мы с ним целовались, незадолго до начала ваших отношений, — она выгнула свои густые брови, заламывая их в своеобразный «домик», смотря на парня, будто с вызовом, но от него не последовало никакой реакции, лишь чистое и невинное непонимание, — и не только целовались. последнее предложение звоном отдалось в ушах, руслан неприятно поморщился из-за резких звуков. тяжело задышав, он зыркнул на каплан, обвиняя её во всех бедах всленной. а ведь действительно, если бы не она, тушенцов спокойно не знал этой информации и дальше, ведь всё было до него, но теперь его будут мучать сомнения и вопросы, дескать: «а не была ли она лучше?» — я сосала ему, — шепчет дарья, звонко захихикав, её очень веселила эта ситуация. руслан сглатывает горький ком липкой неуверенности в себе, будто даша не факты констатировала, а унизить пыталась, если она задумывала сделать второе, то у неё прекрасно вышло. — продолжай заниматься этим дальше, у тебя отлично выходит, — парень махнул на неё рукой, переводя сбившееся к черту дыхание. каплан откровенно сказала глупость, простые словечки, по иному говоря «кваканье», этому нет цены, гроша ломанного не стоит, а вот если говорить про поступки, то, ох, история набирает совершенно новые обороты. что уж говорить о правильности дальнейших поступков? тушенцов поднимается со своего места, уверенным шагом, направляясь на выход из кофейни под четким наблюдением девушки. взгляд её лисий, недоверчивый, она замышляет какие-то злодеяния и этого стоит ожидать. она может напасть со спины, воткнув нож-бабочку прямиком в горло, а руслан и вдохнуть не успеет, упадёт бренным телом на заснеженный асфальт, который нежной пастилой рассыпается по зяблым дорогам. ××× улицы промерзают невероятно, люди накрываются своими сумками, чтобы не промокнуть под крупными снежинками до нитки. но помогает мало, юлий входит в число этих прохожих, у которых в глазах сияет радость из-за приближающихся праздников. а это значит, что совсем скоро можно будет спокойно выпить в кругу семьи, или с друзьями, съесть огромное количество салатов и жаркое. сейчас парень идëт домой с пакетом мандаринов, кои очень приятно пахли, развевая тонкий аромат, неуловимый, но такой дурманящий. запах был уютный, домашний, руслан пахнет так же. за всё время их отношений юлий поймал себя на мысли, что всё прекрасное сводит к молодому человеку. и даже ранние лучи солнца, которое едва ощутимо припекали открытые из под одеяла части тела, и даже изворотливые узоры морозного инея на промерзлых окнах, и даже детский лепет во дворе, яркое обсуждение построения будущего снеговика из мокрого снега. всё это наполняло ощутимой эйфорией, сравнивая с детством, счастьем, безмятежностью и русланом. его имя вертелось на языке двадцать четыре часа в сутки, не слетая с кончика, не проронив и буквы из тянущегося и созвучного имени. такого прекрасного и тёплого, как мамины ладони на тонких плечах, как бабушкины объятия, как дедушкины подколы на счет всего на свете, всё сравнивалось с семьёй, ведь она — олицетворение светлого, не во всех случаях, само собой, но во многих. эфемерный аромат зефира и маминых духов заполняет каждый квадратный метр квартиры, а юлик с грустным лицом уплетает ужин, бросая перед уходом сухое «спасибо» и покидая кухню. уже девять вечера, а руслан не отвечает на сообщения и трубки не берёт, у юлия паранойя, ведь нельзя отменять того факта, что могло что-то случится. телефон громко звенит, оповещая о новом сообщении, и, отбрасывая доклад по истории, онешко бежит к кровати, с жадностью всматриваясь в текст на экране. «выходи к беседке, я глинтвейн сварила и мармелад купила» не возлюбленный, и этого было достаточно, чтобы настроение упало ниже нуля. писала анастасия, казалось бы, навсегда ушла из его жизни, документы из школы забрала, не звонит, не пишет, а сейчас, поздно вечером, зовёт выпить на богом забытую беседку, про которую онешко, честно говоря, не вспоминал. это была беседка, где они с настей, ещё когда дружили, всегда собирались, что-то обсуждали и в принципе там много времени проводили, а сейчас это всё расстворилось, будто и не было, словно чужие. никто друг другу, проходя мимо, даже в глаза не посмотрит, смысла говорить о банальном «привет» нет. юлий ответа не печатает, он знает наверняка, шпагина дождется его, обязательно, сколько на то времени не понадобится, она дождется. всегда будет ждать, всегда будет рядом. парень надевает джинсы и кофту, в коридоре впопыхах натягивает ботинки и, чуть ли не прищемляя себе подбородок молнией на куртке, вылетает в подъезд под звонкий вопрос матери, мол, куда он так поздно. но родной голос позади, впереди лишь блестящий снег, который совсем скоро будет хрустеть под тяжёлой подошвой, оставляя глубокие следы. глубоки, как море, глубокие, как шрамы, глубокие, как бесконечность. бездна, руслан самая настоящая бездна, которая засосала в себя как можно глубже, а чем дальше, тем лучше для них двоих, но точно ли им хорошо? не убивают ли они друг друга каждый день, ненароком? и хотя картинка красивых отношений была у всех на виду, у каждого были свои мысли. у юлия — за гранью человечности, образы плачущего от боли тушенцова, безобразные и тошнотворные, любой другой бы скривился, а юлик не может, потому что нравится до безумства, до искр перед глазами. ××× руслан с силой отбрасывает сумку далеко от себя, как побитый котенок мостится возле стены, без сил скатываясь на пол. холодные слëзы текут по скулам, стряхивать их нет смысла, никто не увидит его в таком состоянии. юлик позвонил уже десять раз, а руслан нагло игнорировал, без желания общаться с кем-либо сейчас. слова дарьи не ранили, он полностью доверяет юлию, про них можно сказать «я доверяю тебе, а я доверяю себя тебе». на руках свежие полоски, вчерашние, онешко любит эти шрамы, хоть и ругается, когда видит. ругается, как злобный родитель, как учитель, да как кто угодно, но тушенцова это смешило. парень мелко дрожит, рассматривая тонкие руки, тяжело вздыхая, осознавая всю плачевность ситуации. не хватает кого-то рядом, не хватает поддержки, любви, внимания, простых человеческих эмоций, а не смутных теней подсознания, кои эмбрионом расползаются по мозгу, заставляя умирать, умирать от собственных мыслей. умирать от своих рук, будто мама с нежностью трогает его за лицо, а не фантомный сквозняк в спальне. её волосы всё ещё, кажется, остаются на расческе, а горячие ладони ощущаются, словно ударом, на щеках. парень утробно взвывает, издаёт некий крик, тяжко закрывает глаза и плачет. плачет громко, истошно, настолько, что услышь это посторонние, то подумают, что тут убивают кого-то. а тут действительно убивают, безжалостно и без остатка или даже намека, на здоровую душу, которую истерзали дикие собаки давным давно, выгрызая мягкую плоть, разбрасывая по всей улице. руслан на грани, на грани собственной жизни, на грани понимания. его ничто и никто не держит в этом мире, даже юлик, даже папа, вообще ничего. от прежнего жизнерадостного парня не осталось и следа, лишь мелкие щепки костного мозга, да окурки. плакать или радоваться — вопрос риторический. ××× юлий докуривает вишневую сигарету с настей напополам. девушка красными губами прикасается к фильтру, глубоко затягиваясь. выпуская дым, который растворяется в морозном воздухе, смешиваясь с вальсом снежинок, рассекая приятный блеск снега прозрачными полосами. тонкие пальцы вытаскивают мармелад из упаковки, выуживая оттуда сахарную конфету, отправляя в теплые уста. она с неприязнью морщится от количества сладкого, передавая упаковку юлику. парень отпивает уже слегка теплый глинтвейн из термоса с котами, грея об него руки, кои изрядно оледенели на холоде. анастасия топчет носком ботинка окурок, забирая из чужих рук алкоголь, делая большой глоток. красные волосы покрылись изморосью, на ресницах появилась влага, и сама она тяжело задышала, смотря на юлия исподлобья. — что я делаю здесь?—спрашивает онешко, съедая мармелад, стараясь даже не смотреть на шпагину, он и так не понимает, зачем здесь, излишний контакт, даже зрительный, будет некстати. — я не знаю, — девушка пожимает плечами, протягивая ладонь, намекая на то, чтобы ей дали сигарету, а онешко понимает и из сумки пачку протягивает. — мне уйти? — парень уже встает с лавочки, намереваясь уйти, но, на удивление, теплая ладонь останавливает его. — останься со мной ещё на пару минут, — сквозь зубы цедит настя, убирая ладошку с руки юлика, пытаясь зажечь никотиновую палочку. — тебе плохо? анастасия смотрит на него, а во взгляде всё читается и так, смысла что либо говорить - нет. — допустим. это «допустим» оставляет множество недосказанностей, оставляет юлика дальше сидеть с ней поздно вечером, оставляет его пить рядом с ошибкой прошлого глинтвейн на улице, не думать о руслане хотя бы час, просто не думать ни о чем и даже не догадываться, что происходит в холодной квартире, в которой только один забитый собственными терзаниями руслан. его бесконечность, которая скоро станет простой лужей бензина на асфальте, никем.