Пока сотрясалась земля

Когда Чонгук приходит к нему в следующий раз, Тэхён бьётся головой о стену. Цепь звенит о трубы, он вторит ей непрерывным «уйди, уйди, уйди». — Тэхён? — Чонгук замирает в дверях, так и не заходя внутрь. Вот то, о чем говорил Фриц. Тэхён — отравленный. Он бредит. Его сознание затуманено ядовитыми парами, и он не способен мыслить здраво. В нём нет логики. Нет смысла. — Чонгук? Тэхён останавливается. У него в глазах слёзы; когда он моргает, сосредотачиваясь на фигуре в дверном проёме, они стекают по его грязным щекам. — Кому ты это говоришь? — спрашивает Чонгук, медленно продвигаясь вперёд. Он похож на зверя, тихо крадущегося в надежде остаться незамеченным. — Здесь никого нет. — Они… они кричали на меня, — качает Тэхён головой и всхлипывает. — Они хотят, чтобы я убил себя. Говорят разбить голову, и я…я… — он не договаривает, начиная дрожать так сильно, что по периметру комнаты раздаётся ритмичное звучание цепи о трубу. Чонгук сжимает пальцы в кулаки. В нём больше нет страха — только жалость. Бедный, бедный разум Тэхёна. Он совсем не в себе. — Всё в порядке, тебе лишь кажется, — осторожно проговаривает Чонгук. — Здесь безопасно. Совсем никого нет. Я знаю: я тут уже давно. Ты первый, кто появился здесь за много лет. Тэхён прячет лицо в коленях. Он шмыгает носом и качается, трёт друг об друга голые стопы. — Мне здесь не нравится, я хочу обратно. — Куда? — Чонгук осторожно присаживается на стул. Как, интересно, видит мир Тэхён? Какой он в его глазах? Чонгуку ужасно интересно. — Тебе хорошо наверху? Тэхён поднимает голову. Он точно оглушён, смотрит на Чонгука, но будто сквозь стеклянными, совсем неживыми глазами. — Мне везде плохо, но здесь хуже, чем везде. — Почему? Цепь звенит, будто бы отвечая за её владельца. — Здесь холодно и я не могу ходить. — Его водянистый взгляд скользит по собственной ноге, запертой железным обручем. — Меня не кормят, а я так ужасно голоден. Я скучаю по той дрянной каше, которую мне давали. Никогда бы не подумал, что буду мечтать о ней. — Каша? — Чонгуку интересны любые детали чужого воображения. Где бы Тэхён нашёл её, эту кашу? Интересно, что он ел на самом деле. Восприимчив ли он к пище, выросшей из напичканной отравой почвы? — Овсяная, — его лицо искривляется, но во взгляде проглядывается мечтательность. — Эта липкая жижа, похожая на слизняка. Я сейчас бы даже не поморщился, если б мне её дали. Чонгук хмурится и силится вспомнить тарелку, в которой обычно плавало много ягод с орехами. Он, если ему не изменяет память, очень любил овсянку. — Разве ты здесь ничего не ешь? — Чонгук волнуется, спрашивая об этом. Начинает выскребать грязь из-под ногтей, чтобы хоть чем-то себя занять. — Этого не может быть. — Но это так. Чонгук поджимает губы. Вероятно, в теплицах наверху опять пусто, а сухие припасы подходят к концу. Скоро наступят холодные времена. Он не удивлён, что Фриц не хочет растрачиваться на чужого. Непонятно только то, зачем он вообще привёл его сюда. Для своих исследований? Что ему нужно от него? Зачем он им? И, хотя вопросов невероятно много, Чонгук признаётся, что не хотел бы знать ответов. Понимает: правда ему не понравится.

…

В следующий раз, когда Чонгук готовит, он откладывает жмень муки в сторону и ест меньше, чем ему бы хотелось. На остатки, уже когда Фриц уходит, он жарит лепешку Тэхёну. Невероятно глупо отдавать собственные гроши кому-то патологически опасному, но Чонгук не может иначе: мама всегда говорила ему, что нужно делиться. — Это тебе, — произносит Чонгук и, стоя в шаге от Тэхёна, вытягивает вперёд руку с лежащей на ладони лепёшкой. Реакция мгновенна и незамедлительна: Тэхён резко подаётся вперёд и выхватывает ту, быстро запихивая в рот сразу целиком, будто бы Чонгук в любой миг может передумать и отобрать еду. Мальчик понимает: он и сам был таким. Бывало, когда красная пелена голода заволакивала мысли, он начинал кусать собственные пальцы. Если бы не боль, то он бы точно был готов отрезать и съесть собственную руку. Тэхён громко чавкает, отворачивается от Чонгука в угол, один в один напоминая зачуханного эльфа из фэнтезийных фильмов. Он грязный, невзрачный, встрёпанный — больно смотреть. Чонгук решает сжалиться над собственными глазами. Набравшись решимости, он мочит тряпочку и замирает у края койки, нерешительно гуляя взглядом по чужому измазанному в крови и грязи лицу. — Что ты хочешь сделать? — Тэхён сильнее вжимается в угол. Он смотрит остро и враждебно, опасливо складывая руки на груди. — Я не хочу вредить, я же покормил тебя, — Чонгук негодует. — Хватит меня бояться. — Я всё ещё не доверяю тебе. Оба взгляда в остро, точно два животных, охваченных страхом, но в любой миг готовых вцепиться зубами друг другу в глотки. Готовые защищаться любой ценой. — Я тоже не доверяю тебе. Тэхён смотрит на Чонгука, кажется, ещё с минуту, и только потом медленно расслабляется, опуская руки вдоль тела. Чонгук делает большой глоток воздуха и подходит ближе. Он запинается, но всё же сосредотачивается. Когда холодная тряпка касается щеки Тэхёна, тот крупно вздрагивает. Его глаза распахиваются в удивлении, и он ахает, поднимая взгляд на мальчика перед собой. — Какой ты грязный, — бормочет Чонгук, не замечая чужой реакции. Этого поверженного взгляда, полного щемящей печали. — Ты же ненастоящий, — вдруг шепчет Тэхён. Всё это время он не моргает, не отводит взгляда. В его глазах ясно видно противостояние, которое Чонгук не способен разобрать. — Ты не можешь быть настоящим. — Почему тебе так кажется? — Ты свободный, ты не можешь быть свободным. Почему ты не на привязи? — Потому что ты опасен, а я нет, — говорит Чонгук само собой разумеющееся. Тэхён дёргается; цепь звенит. Он отворачивает голову так, чтобы Чонгук не смел касаться его. — Я не опасен! — пылко кричит он. — Не трожь меня! Чонгук останавливается. Замирает с тряпкой в вытянутой руке, чтобы вскоре она медленно опустилась, становясь безвольной и желейнообразной. — Ты неопасен, — соглашается он тихо, — но то, что сидит в твоей голове, наоборот. Мне очень жаль. Тэхён ничего ему не отвечает. Разворачивает весь корпус тела, закрываясь в своей раковине. Чонгук вздыхает и оставляет тряпку на краю койки, с тяжестью в груди возвращаясь в своё убежище. Он вновь перечитывает «Три мушкетёра» и грустит, когда понимает, что всё-таки ему не суждено стать одним из них.

…

Тэхёну становится хуже. В следующий раз он брыкается, лязгает челюстью и вопит, прося кого-то несуществующего остановиться. У него красное лицо; он не дышит, словно чья-то невидимая ладонь сдавливает его горло. Чонгук подлетает к нему, пытаясь схватить за руки, но Тэхён лишь беспорядочно дерётся. Вскоре из-за отросших ногтей Чонгук оказывается исполосован красными линиями вдоль щёк и предплечий. — Нет, нет, нет! Отстань от меня, не надо! Перестань! — кричит Тэхён, мечась из стороны в сторону. Звон от цепи настолько громок, что у Чонгука закладывает уши. — Мне больно! Хватит! — Тише, тише. — Когда, наконец, Тэхёна удаётся схватить и прижать собой к кровати, он почти не вырывается. Дрожит и дышит беспорядочно куда-то Чонгуку в шею, не стремясь оттолкнуть. — Всё хорошо, здесь никого, только я. — Они душили меня. — У Тэхёна ломаный тихий голос, полный боли и ужаса. — Они были такими страшными. — Никого нет, тихо… — Только ты не причиняешь мне боль, Чонгук. Все остальные хотят, чтобы я умер. — Нет никаких «всех», — шепчет, зарываясь пальцами в волосы и гладя, точно испуганного котёнка. — Нас только двое, и мы не хотим причинить тебе вред. Тэхён напрягается, запрокидывает голову, смотрит на Чонгука снизу. У него суженные зрачки, вокруг которых клубятся серые грозовые туманности. — Можешь рассказать мне об этом? — просит он, сжимая пальцами ладони Чонгука. Смотрит так умоляюще, так честно, без всякого подозрительного сумрака. — Почему никого нет? Чонгук моргает и реагирует так, будто это ребёнок спрашивает его об очевиднейших вещах — почему люди плачут, почему улыбаются, — пусть ответы на них далеко не простые. — Потому что все умерли. Разве неясно? — Все-все? — глухо хрипит Тэхён, приподнимая брови. Он выглядит так, будто предназначение его немигающих глаз — на самом деле гипноз. — Почему же ты жив? — Мы с Фрицем спрятались. Точнее, он меня спрятал. — Он спрятал тебя? — Голос Тэхёна понижается на октаву. Тучи в его зрачке чернеют, молнии яростно гремят. — От чего он тебя спрятал? — От смерти? — У Чонгука начинает болеть голова: так тяжело даются ответы. — От… от мира, который сошёл с ума. — Мир сошёл с ума? Так он тебе сказал? — Тэхён вдруг смеётся, но тут же кашляет, ведь это причиняет боль его саднящему горлу. — Уверен ли ты? — У него безумная улыбка и такая невероятная боль в глазах, что мало кто сможет выдержать глядеть в них. — Что если это не мир, а лишь один человек? Это должно что-то значить. Что-то важное. Но Чонгук не в силах осознать, что именно. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — качает мальчик головой, в то время как на его лбу собирается ряд морщин. — Ты бредишь. — Верно, ты прав, — усмехается Тэхён, однако весёлость не затрагивает его глаз. — Но вдруг и Фриц тоже? Может, он такой же, как я? Может, мы одинаковые? Больные. — Что?! — Чонгук так оскорблён, что вскакивает на ноги. В его голове громко взрываются бомбы. — Это неправда, — говорит он стальным тоном. — Ты — отравленный, а Фриц не такой! — вскликивает, сжимая кулаки до белизны костяшек. — Откуда тебе знать?! — не отстаёт Тэхён, грохоча цепью и приподнимаясь. — Откуда тебе знать, что он не бредит, как и я?! Откуда?! Ты заперт здесь им, пойми! — Он бы не стал, — Чонгук отшатывается. Кто-то громко хохочет возле его уха. Насмехается. — Он меня защищает, а ты… ты просто надышался отравы! — Нет никакой отравы! — рьяно продолжает возражать Тэхён, уверенно расправляя плечи. — Он выдумал всё это для тебя! Ты глуп, если веришь ему! Резкий звон оглушает помещение. Это не цепь — пощечина. Тэхён хватается рукой за щёку, его рот открывается, и на миг он полностью деревенеет. Затем моргает, вжимается в угол и смотрит на Чонгука с никогда не виданной ранее враждой. — Я ошибся. Ты такой же, как они, — шепчет он, пряча лицо в коленях. — Ничем от них не отличаешься. Предатель. — Это… — шокированный, Чонгук смотрит на свою дрожащую ладонь, краснеющую после удара. — Это не так… После он переводит взгляд на багровый след, уродующий чужую щеку — и вспоминает… …себя. — Я хочу домой! Отведи меня домой! Меня ждёт мама! Ему шесть и он громко плачет, потому что ему не нравится новый дом. В нём холодно, мрачно и пахнет сыростью. Его никто не обнимает и не укладывает спать. Нет игрушек и любимого мишки по имени Вильям, к которому он прижимается по ночам. — Тебя некому ждать, — говорит Фриц. Он довольно молод, волосы ещё не тронуты сединой, а морщины на лице только-только начинают проглядывать. — Её больше нет, мальчик, она умерла. Все умерли. Тишина берётся вокруг них вакуумом. У Чонгука в ушах громко пищит. Это больно, и он морщится, хватаясь за них. — Ум-мерла? — спрашивает, теряясь и глядя на взрослого перед собой большими чёрными глазками. — Это как? — Маленький мальчик не ведает о смерти, он не знает, как она выглядит и зачем ей кого-то забирать. — Это значит, что ты больше никогда её не увидишь. За мгновением, вдруг бесконечно застывшим, следует незамедлительная реакция неподготовленного к такой жестокой правде ребёнка. Он вопит: — Ты лжешь! Ты лжешь! Ты лжешь! Ты лжешь! У Чонгука истерика, которую он не может сдержать. Он громко топает и кричит, держится ладошками за глаза, вытирая нескончаемый поток крупных слёз. Удар по его пухлой щеке настолько внезапный, что прерывает рыдания на корню. Это больно, напуганный Чонгук хочет начать плакать ещё сильнее, но Фриц наводит на него палец и говорит с горячей сталью, клеймящей кожу до шипящей агонии: — Я всегда говорю правду, запомни это. — Прости, я не хотел делать тебе больно. — Чонгук прижимает пострадавшую руку к груди и чувствует, как сердце в его груди яростно стучит, истошно просясь наружу. — Уходи. Тэхён отворачивается, а Чонгук спотыкается, когда делает шаг назад.