Пока сотрясалась земля

— Что это у тебя? — спрашивает Фриц несколькими часами позднее. С крайне недовольным видом он проводит пальцами по щеке Чонгука, где воспалились полосы царапин после попытки угомонить чужую истерику. — Я упал. — Это первый раз, когда он врёт, отводя взгляд к стене. Фриц осматривает его лицо с подозрением ещё некоторое время, прежде чем жмёт плечами и достаёт с полки учебник. — Приступим к тому, на чём остановились в прошлый раз, — говорит он, подталкивая раскрытую книгу к мальчику. У Чонгука не выходит думать. Мыслями он не здесь — в другой комнате, где на него смотрят с враждой. Что он натворил? Зачем ударил? Тэхён же совсем не понимает, о чём говорит, и несёт всякую чушь. Его нельзя воспринимать всерьёз. — Зачем ты привёл его сюда? — вопрошает Чонгук, резко отрывая руку от аккуратно выведенных данных уравнения. Фриц чуть приподнимает брови. Наклоняет голову и смотрит на Чонгука тем самым взглядом, за которым всегда следовали нравоучения. — Ему было плохо наверху, как и тебе. Я его спас. — Ты его не кормишь. — Нечто в голове продолжает сопротивляться. Маленький человечек внутри упорно катит неподъёмную мысль в гору, идёт на борьбу со встречным ветром. — Ты с ним разговаривал? — На лицо Фрица падает тень. Чонгук кивает, хмурясь и пряча лицо за волосами. — Глупо верить его словам, Чонгук. — Он потирает пальцем висок. — У каждого своя правда, и ты не можешь верить его правде.  «А твоей? Могу ли я быть уверен в твоей правде?» — впервые думает Чонгук, поджимая губы.

…

— Расскажи мне, как выглядит мир наверху. Тэхён молчит, даже не глядит на мальчишку. Он напевает под нос мелодию, которую Чонгук никогда не слышал, но её ритм заставляет ногу дёргаться. — Пожалуйста, Тэхён. — Зачем мне говорить тебе что-то? Ты всё равно мне не поверишь. — Он поднимает тусклые глаза на Чонгука и вымученно улыбается. — Я хочу услышать. Пожалуйста. — А как, ты думаешь, он выглядит? — Наклон головы и приподнятый уголок губ, словно бы кто-то насильно тянет его пальцем вверх. — Ты никогда его не видел? — Видел, — кивает Чонгук, ковыряя заусенец на большом пальце. — Фриц принёс мне фотографии. Мир… больше не такой. Всё в развалинах, небо серое, солнца за ним не видно. — Закусив губу, Чонгук достаёт из кармана измятый снимок, осторожно протягивая его Тэхёну. — Вот. Тэхён смотрит недолго. Он пристально вглядывается, прежде чем его голова запрокидывается, а изо рта рвётся хохот. Чонгук вспоминает то, что забывать никак нельзя: Тэхён не в порядке. — Что смешного? — бормочет в ответ на смех, взволнованно возвращая потрёпанную фотографию обратно в карман. — Это кадр из фильма, — говорит Тэхён, пожимая плечами и отводя взгляд, словно он не желает видеть раскалывающийся горизонт в чужих глазах. — Он называется «Я — легенда», про зомби-апокалипсис. То, что ты держишь в кармане, — просто картинка, — качает головой. — Картинка, которую нарисовали, Чонгук. — Поднимая глаза, он растолковывает, по слогам чеканя каждое слово: — Люди, которые живы. — Но ведь… — Чонгук запинается. Сжимает пальцы на кармане, мнёт бумагу, что прожигает кожу бедра даже сквозь трикотаж. — Я сам там был! Земля тряслась, всё падало! Люди кричали. Мир рушился… Я… — он сглатывает, оглядывая помещение по периметру, будто неожиданно потерявшись в пространстве без толики понимания, где он и кто такой. — Я… я помню это. Было так страшно. Тэхён глядит на мальчишку долго, пристально. Он прикрывает глаза, вздыхает и закусывает щёки изнутри, потому что знает: правда разрушительна. Настолько, что любой отказался бы её признавать. — Ты знаешь, что такое землетрясение? Это… — Тэхён крутит рукой в воздухе, пытаясь подобрать слова. — Это когда литосферные плиты двигаются. Прямо под землёй. Это действительно страшно, но… но от этого мир не погибает. Да, ущерб всегда есть: иногда здания обрушиваются, падают деревья, просыпаются вулканы; иногда прибрежные города затапливает, а иногда просто немного потряхивает, — Тэхён замолкает, наблюдая, как Чонгук начинает чаще дышать, цепляясь руками за край футболки. — Я помню это, в тот день… в тот день я как раз возвращался домой из школы. Это правда было страшно. Чонгуку было шесть, близился его седьмой день рождения. Он заканчивал первый класс. В ту пору они с мамой жили в мирном спальном районе, где дети безмятежно бегали по тротуарам. Однако, несмотря на это, Чонгук всё ещё был слишком маленьким, чтобы возвращаться домой со школы в одиночку. В тот день его мама была очень занята и потому попросила отца Чонгука забрать его. Чонгук ненавидел, когда за ним приходил папа. Они виделись очень редко, и каждый раз, когда это происходило, они почти не разговаривали. Отец каждый раз смотрел на сына так, будто тот провинился в чём-то, и Чонгук всегда с нетерпением ждал, когда его папа уйдёт к своей новой семье. В тот день он так не хотел встречаться с ним, что, не дождавшись его у школьных ворот, решил дойти до дома в одиночку. И, возможно, он свернул не туда. Перепутал поворот или улицу, потому что оказался в незнакомом районе. А потом на улице зазвучала тревога. Земля затряслась, а асфальт расписался трещинами. — Я тоже возвращался домой из школы, — шепчет Чонгук, перед глазами которого проносятся картинки прошлого. Когда он моргает, по щекам ползут жирные слёзы, такие горькие и ядовитые, что кожа под ними шипит. — В тот день мама сказала, что приготовит на ужин пирог, и я… — Чонгук не выдерживает: голос обламывается, точно хрупкая ветка под тяжестью плода. — Я очень спешил, чтобы его попробовать, когда… «Когда моя жизнь рухнула, как и те несколько зданий», — повисает в воздухе, заглушенное всхлипами, непрошено вырвавшимися наружу. — Разве ты не хочешь к ней? — Тэхён цепляется за возможность. Он настолько вдохновлён, что его туловище накреняется ближе в сторону плачущего мальчика. От волнения его сердце громко стучит, и он надеется, что грохот не коснётся ушей Чонгука. — Она может ждать тебя. Чонгук отшатывается, точно невидимая рука толкает его в грудь. Её пронзает внезапной болью, вонзившейся кинжалом в кожу, выворачивает органы наружу. — Она мертва, — качает он головой, нервно заламывая пальцы рук. В горле пересыхает; кровь в ушах шумит так громко, что он едва слышит собственную речь. — Её нет. — Нет, Чонгук, не-е-ет, — шепчет Тэхён, вставая на колени с горящими глазами. — Это он так сказал. Он солгал тебе. — Это… это не так. Фриц не врёт. Никогда, — шепча, Чонгук отступает всё дальше, пока его спина не упирается в стену. Ладони начинают потеть, а картинка перед глазами мельтешить. Его подташнивает, пространство кружится, атмосфера бьёт под дых, а желчь подбирается к горлу. — Он лишь хочет помочь нам. — И как? — склонив к плечу голову, Тэхён улыбается, растягивая губы в квадрат. Это кривая, страшная улыбка, которую Чонгуку совсем не хочется видеть. — Тебе хорошо? Мне — нет. Мир под ногами точно юла: вертится, сбивает с ног. А под закрытыми веками, в глубокой темноте, кляксами и разводами пляшут яркие пятна. И смех, его собственный смех глухо отдаётся в барабанных перепонках. На короткий миг он вновь там, в детстве, на быстро кружащейся до тошноты карусели, когда весело настолько, что впору захлебнуться от радости. — Я не должен даже слушать тебя! — Чонгук жмурится и бьёт стену кулаком. Внезапная злость, причину которой он объяснить не в силах, вырывается наружу. — Ты невменяем! Тэхён смотрит долго. Так долго, что огонь в его глазах тухнет до тех пор, пока от него не остаётся ничего, кроме обугленной черноты. Он садится, опуская голову, — и больше ничего не говорит. Чонгук и не хочет, чтобы он даже размыкал губы. Чонгук бы предпочел заклеить ему рот, потому что слова, что тот извергает, причиняют слишком много боли. Однако Тэхён, вопреки желаниям, не умолкает. Его голос тих, но твёрд словно звук от судейского молоточка: — Правда в том, Чонгук, что мы все невменяемы. Чонгук не может этого выносить. Слишком сложно, слишком тошно. Ему нужно туда — обратно. К своему отстранённому безбрежному острову. Потому он бежит: сорок пять шагов, два поворота налево, два направо. Сквозь тьму и собственный страх.

…

«Держись от него подальше», — говорит Фриц, и Чонгук слушается. Есть только он, четыре стены, тусклая лампочка и звук вентиляции. Звона из труб не существует. Он — галлюцинация, проекция и всё что угодно, но не надышавшийся отравой мальчик, прикованный к койке цепью. — Одна тысяча триста сорок один, одна тысяча триста сорок два, одна тысяча триста сорок три, — Чонгук прерывается лишь на вздох, а затем продолжает. Это увлекательно и довольно интересно — считать нити в простыне. Так много переплетений, что дух захватывает. А ведь кто-то делает это вручную, накладывает нить на нить — прядёт. Огромное количество усилий, о которых, вероятно, задумывается лишь одинокий мальчик, спрятанный под землёй. Мальчик — семечко; нераскрытый потенциал, зарытый в чернозёме чужих безумств. Сколько проходит дней, часов — неизвестно. Время тянется застывшей резиной, скрипящей и натянутой меж двух точек так сильно, что ещё немного — и надорвётся,  лопнет громче воздушного шарика. Это мазохизм — сидеть одному. Это мазохизм — быть с Тэхёном. Чонгук поёт. Он не знает этот ритм, но мозг вытаскивает его из укромных мест без согласия. Эту песню всегда поёт Тэхён. Значима ли она для него? Какие у неё слова? Чонгук бы спросил, только вот… …только вот Тэхён совсем сумасшедший. Наверняка и песню эту выдумал сам. И все свои россказни — тоже. Фрица долго нет. Чонгук ненавидит, когда такое случается. Он зажимает живот от тянущей боли и пьёт воду, а потом, внезапно, со страхом, опрокидывающим его на ноги и выталкивающим за дверь, думает: Тэхён там, на цепи, в абсолютном одиночестве. И звона по трубам не слышно совсем давно. И теперь Чонгук бежит к нему, ошарашенный внезапным осознанием: он бросил его на верную гибель. — Тэхён! — кричит, толчком открывая дверь. — Тэхён! Он лежит среди вони, пока запах смерти пожирает его силуэт. У него лицо застелено белым полотном и синие губы, закрытые глаза и щёки, впавшие внутрь настолько, что из них можно испить. Чонгук замирает в двери, часто дышит и не знает, что делать. «Тебе здесь хорошо? Мне — нет». — Тэ? Он падает на колени, кладёт руку на холодную щёку и гладит, зовёт шепотом на грани слёз. — Вставай, Тэхён, ну же. Ничего не происходит, и первая слеза стекает вниз. Падает на пол, разбивается о серый бетон. Чонгук разбивается тоже. — Не плачь. Лишь ресницы Тэхёна вздрагивают, а Чонгуку достаточно и такого пустяка. Любого признака, доказывающего: ещё живой, ещё дышит. — Я не знаю, что мне сделать, чтобы помочь тебе. Я не знаю, Тэхён. Его глаза едва приоткрыты, он смотрит с поволокой, мутным, едва видящим взглядом. Всё вокруг — размытые пятна. — Тебе нужно довериться мне. Чонгук качает головой. Если бы он только мог. Это не в его силах. Верить можно только одному человеку. Одному из двух оставшихся. — Там, снаружи, так тепло, ты даже не представляешь, — шепчет Тэхён. Чонгук не представляет, как он всё ещё способен на разговоры. — Солнце такое яркое… можно ослепнуть. Сейчас весна, сезон вишни — и пахнет так вкусно, что лёгким не хватает воздуха. Здесь пахнет нечистотами и сыростью. Это единственное, к чему Чонгук привык. Он смотрит в неживые глаза Тэхёна, что взирают сквозь него — на ту картинку, что у него перед глазами, — и заворожённо слушает. — Знаешь, там… людей так много, что о них спотыкаешься и вечно говоришь «простите». На каждом углу булочная, и если… если у тебя есть пару монет, ты мог бы прямо сейчас купить большое пирожное со взбитыми сливками. Или с заварным кремом… Может быть, с джемом. Моё любимое с толстым слоем клубники. Живот у Чонгука рычит. Фриц приносил клубнику однажды. Это было так давно, что вкус канул в небытие. Но она, без сомнений, была хороша настолько, что в глубине горла рождался стон удовольствия. — Знаешь, небо очень красивое… и в нём много, много птиц. Такие свободные… Летят, куда захотят. Знаешь, в следующей жизни я бы хотел стать чайкой. Парить над морем, чтобы меня никто не смог достать. Ни один… — Голос его срывается. — …чёртов человек. Чонгук закусывает губу. Пальцы отчего-то дрожат, и он накрывает одну ладонь другой, пытаясь это скрыть. — Я п-принесу тебе воды, — говорит он тихо, подрываясь с места. Тэхён пьёт медленно, будто даже глотать для него — уже проблема. Он дышит сипло, с хрипом на конце. Энциклопедия говорит, что без еды человек способен прожить месяц. Без воды три дня. Без воздуха пять минут. Чонгук не знает, сколько прошло времени с появлением здесь Тэхёна, но ему и не нужно этого знать. И без того ясно: скоро он может стать чайкой. Чонгука трясёт. Он мечется из угла в угол, грызёт ногти до крови и взаправду думает взять в руки нож. Как-то Фриц рассказывал, что однажды мужчина, оказавшийся с младенцем под развалинами, поил его собственной кровью. Может, Тэхён и не младенец, но ведь это могло помочь ему, верно? Чонгук кивает своим мыслям, кидает на едва живого Тэхёна беглый взгляд и бежит в сторону двери, а потом резко замирает. Глухой стук чужих шагов раздаётся из глубин коридоров. Фриц вернулся. Страх иррационален. У него нет причин. Просто он есть. Ему нравится плести косы из кишок, туго затягивая их в узел. Нравится дёргать за нитки, играть по своему сценарию. Его хобби — дирижерство. Чонгук прячется. Инстинкт подталкивает его забиться в угол, укрыться тенью и не дышать. Шаги из коридора звучат всё громче. Когда наконец открывается дверь, сердце Чонгука готово остановиться. Внутренний голос молит его закрыть глаза, но он отчего-то не может. Ему кажется, что кто-то, смеясь у него за спиной, насильно оттягивает веки. Фриц кажется невероятно большим в маленькой комнате. Его фигура, склонённая над койкой Тэхёна, полностью накрывает мальчика колышущейся тенью. — Совсем уж забыл о тебе, малыш, — говорит он, качая головой. Его рука ложится Тэхёну на щёку, гладит большим пальцем по уголку губ. — Скучал по мне? — В твоих мечтах, — Тэхён дёргается, не открывая глаз. Фриц ухмыляется. Виной ли тусклый свет или нечто иное, но Чонгук впервые видит на его губах хищный оскал. — Ну-ну, не ершись. Скоро ты станешь послушным, совсем как Чонгук. Чонгук закрывает рукой рот, чтобы не выдать себя резким вдохом. — Я скорее сдохну. — Не расстраивай меня, Тэхён. Или ты не помнишь, что случается, когда ты меня не слушаешь? — Тон голоса становится ниже. Рука движется с щеки на затылок и дёргает за волосы, запрокидывая назад голову. Тэхён даже не морщится. — Ты уже должен был понять, с кем разговариваешь. Посмотри на себя… — Он оглядывает мальчишку с брезгливостью. — …лежишь здесь в собственной моче. Этого бы не было, будь ты послушным ребёнком. — Этого бы не было, не притащи ты меня сюда, сукин сын. Тэхён плюёт ему в лицо. Фриц бьёт наотмашь по нему же. Звук точно бомба: оглушителен. От него Чонгук вздрагивает, вжимаясь в угол изо всех своих сил. «Фриц хороший. Фриц хороший. Фриц хороший», — на повторе, вторя звуку побоев. Когда Чонгук открывает глаза, Тэхён смотрит прямо на него. У него с губ — кровь, а с ресниц — слёзы. Глядит он так пронзительно, так убито, что впору вырвать глаза, лишь бы не видеть. — Чонгук послушен только потому, что ты хорошенько поковырялся в его голове своими грязными пальцами, — хрипит Тэхён, отхаркиваясь алым. — Что ты сделал, чтобы он был так верен тебе? Солгал о том, что кроме тебя о нём больше некому позаботиться? — Он смеётся и облизывает красные зубы, глядя на Фрица с неразбавленным, угольно-чёрным гневом. — Он действительно верит, что я отравлен ядовитыми парами. — Мальчишка живёт этим с шести лет. Это было нетрудно. Но ты, Тэхён, — улыбается Фриц, присаживаясь на корточки, чтобы сравнять их взгляды, — ломать тебя будет куда слаще. Твоё сопротивление мне на руку: с Чонгуком уже довольно скучно, и даже поддельные конфеты не доставляют мне радости. Он тихо смеется, сжимая веки. И одновременно с этим сердце Чонгука попадает в стальные тиски. Набатом в голове вдруг гремит: Фриц не…

хороший.

— Почему я не могу вернуться обратно? — плачет он, глядя снизу вверх широко распахнутыми невинными глазами. — Потому что возвращаться не к кому.

Ложь.

— Я хочу есть, пожалуйста, я голоден. — Потерпи, я не могу ничего дать тебе.

Ложь.

— Можно мне ещё книгу? Я уже прочёл всё, что есть. Четыре раза. — Навряд ли, Чонгук. Но я постараюсь найти что-нибудь.

Ложь.

— Будь у меня возможность, я бы расшиб тебе голову, — Тэхён шипит, смотря Чонгуку прямо в глаза. А затем на стул за спиной Фрица. Он ведет два разговора: взглядом и ртом, но Чонгук пока не в силах этого понять. Картинка перед глазами — водоворот мутных тонов. Серый, чёрный, тошнотворно грязный. И лишь Тэхён — красным. Это его цвет. Яркий, до ряби в глазах от горького пламени. — Как жаль, что у тебя её нет, — хрипит Фриц. Его голос петлёй ложится Чонгуку на шею, стягивает, забирает воздух. — Да. Мне тоже. — Тэхён смотрит на Чонгука, всегда только на него. Он улыбается ему своими разбитыми губами так ласково, словно это не причиняет боли. — Если бы я мог прикончить тебя, я бы сделал это и сбежал отсюда вместе с Чонгуком. Я бы показал ему море, завернул его в плед и дал то, что не дал ему ты. Что ты забрал у него. Чонгук рушится. Всё внутри ломается, осыпается ржавчиной. Коррозийная доверчивость разъедается кислотой правды. — Как много бесполезных слов. У твоего рта больше толка, когда он заткнут. Вжикает молния, словно чья-то ладонь под ухом только что расстегнула одежду. Звук током разносится по телу. Задумывался ли кто-нибудь, почему она имеет такое название? Угроза пропитывает каждую его букву, как гром сотрясает слогами. Молния — просто застёжка, но звук от неё столь же резкий и пугающий, сколь явление природы, при желании способное уничтожить и выжечь сотни ярдов земли. Собачка ползёт по сомкнутым железным зубчикам, пасть раскрывается и извергает тошнотворный голодный визг, язык вываливается наружу — именно так Чонгук это видит. Ему никогда не нравился звук молнии. После него всегда холодно, ведь следом он незамедлительно оказывается обнажён. Его трогают и прижимают к себе, но это не согревает. Это всегда больно, всегда с хриплыми неприятными стонами на ухо. Со словами «люди делают это, когда остаются одни, Чонгук. Ты же понимаешь: у нас просто нет другого выбора». Выбор есть. Вот только Чонгук об этом не знает. Не знал, пока Тэхён не сказал об этом. Выбор есть. И сейчас он должен сделать его. Это трудно — делать то, что не умеешь. Но Чонгуку не привыкать. Он многому научился сам и с этим наверняка справится не хуже. Он — мушкетёр, без шпаги, коня и обмундирования. Лишь с отвагой и с сердцем, вдруг затопившим храбростью. Это всего три шага. Неустойчивых, но решительно широких. Три шага и ноль вдохов, один резкий выброс. И звук. Громче молнии. На секунду всё чёрное, хотя лампочка всё ещё горит. На секунду всё тихое, хотя в реальности тело громко падает, а Тэхён кричит. — Ты сделал это! Ты сделал! Тело Фрица лежит у ног. Оно не двигается, но перед взором Чонгука кружится с дикой скоростью. Вместо шпаги у него тяжёлый дубовый стул. Вместо доблестного сражения, металла и крови рекой — тихий, безмолвный взмах руки. Что он наделал? Тэхён кричит об этом так громко — значит, точно знает ответ. Вот только Чонгуку он неизвестен. Мальчик видит лишь тело и раскрытую пасть. Язык высунут, тело бездыханно лежит, не вопит, не кричит — наконец-то молчит. Фриц между тем продолжает оставаться неподвижным. Ни его рука, ни нога, ни даже ресницы не подают признака жизни. Он не шевелится, и, может быть, даже не дышит. Второпях, быстро, далёким шумом мысль: «лишь бы». — Мне нужно… — Чонгук задыхается, спотыкается, пятясь назад. Отваги нет, храбрости — тоже, осталось лишь внезапная робость. Улыбка пропадает с лица Тэхёна. Он встревоженно вскакивает, непонятно откуда напитавшийся сил, гремит цепью и пронзает взглядом из-под ресниц. — Чонгук? — громко, испуганно, с выпущенным кислородом на последнем слоге. — Нет, нет, нет. Куда ты? — Я… — Он мотает головой, трогает шею дрожащими пальцами, пытается избавиться от уздечки, вот только никак не получается. — Нужно спрятаться в убежище, тут… — Смотрит на Фрица, на его неестественную позу и стул, с грохотом откинутый после удара в сторону. Это он сделал? Как мог? Кто-то, наверное, залез в его мозг. Перепутал все нервы, соединил не те провода. — Тут небезопасно, нужно… …прятаться. — Да, — кивает Тэхён, подается ближе, словно чуть что — и схватит мальчика за шкирку. — Да, Чонгук, тут небезопасно. Нам нужно выбираться. — Выбираться, — он повторяет монотонно, не понимая значения, но желая попробовать слово на вкус. Какое странное. Выбираться. Словно бы есть куда. Словно бы есть для чего. — Да, Чонгук, наверх. Нельзя. Они не могут. Не могут. Как же Тэхён не понимает этого. Почему Фриц не встаёт? Почему не запретит ему? Что же Чонгук наделал. Он пятится, ничего не видя и чувствуя только панику. Фриц хороший. Фриц не врет. Это Тэхён всё испортил. До него всё было в порядке. Зачем Чонгук слушал его. Зачем. — Чонгук? — И глаза всё больше, желая постигнуть размеры чёрной дыры. — Нет, нет, нет. Только не уходи, не оставляй меня с ним. Он не слышит. Не слышит. Больше никогда. — Пожалуйста, Чонгук, пожалуйста! — Чёрные дыры плюются звёздами, крупными и блестящими солёными сферами. — Не бросай меня сейчас! Мы так близко! Ничего нет. Ни звона цепи, ни чужого голоса и кровавых губ. Никогда не было. — Ты же хороший! Шаги обрываются оглушающим воспоминанием. Чонгук до боли жмурится. — Ты же хороший мальчик, Гук-а? — улыбается она, сидя на коленях прямо в песке. Так она вровень Чонгуку, позволяя ему не чувствовать себя ниже ни умственно, ни физически. Из-за этого незнакомцы вокруг смотрят на неё, точно голодные коршуны, и Чонгуку это не нравится. Он сам глядит искоса, пряча надутые губы за игрушкой. Под рукой он держит зайца с такими огромными ушами, что, Чонгук уверен, с их помощью можно услышать шёпот пришельцев из космоса. — Хорошие мальчики делают хорошие вещи, знаешь? Чонгук лишь глубже зарывается носом в розовый мех. А ведь его уши совсем крохотные, ни в какое сравнение с заячьими. В его воображении они не способны слышать, даже если говорят очень близко и громко. Прямо как сейчас. — Если кому-то рядом плохо, ему нужно помочь. Что будет, если никто не откликнется? «Вероятно, плохие, ужасные вещи. Вещи, которые Чонгуку ещё предстоит испытать». — Ну же, Гук-а, не бойся, подойди к ней. Добрые поступки притягивают удачу. «Это, как и многое в мире, — ложь. В мире, вообще-то, мало правды». — Ладно? На вопрос — взмах ресниц и беглый, неуверенный взгляд в сторону плачущей девочки, захотевшей поиграть с игрушкой Чонгука, которую тот благополучно спрятал себе за спину, не позволив даже прикоснуться. — Ладно, — шепчет и делает мелкий шажок по песку. Девочка замолкает, стоит поднести ей под нос розовый мех. Она моргает, втягивает сопли и поднимает взгляд покрасневших глаз на Чонгука. Неуверенность замирает на её лице всего лишь на мгновение, тут же сменяясь улыбкой. Она обнимает зайца и выглядит такой радостной и счастливой, что Чонгук краснеет, тут же утыкая свою робость в песок и начиная ковыряться в нём носком ботинка. «Может, добрые поступки не притягивают удачу. Но они определенно приносят пользу». — Я хороший, — бормочет он, не поворачиваясь и не делая ни единого движения, предрешающего его следующие действия. Сейчас он — копия тех конечностей, что лежат грудой у ног. — Не уходи, прошу, Чонгук, не уходи. Он остаётся, не может сделать и шага. Да что там: вдоха. Вновь решиться кому-то довериться — сложно. Сложнее, чем всё, чему он учился. — Давай, ну же, Чонгук. Не думай ни о чём плохом, представляй море и солнце. Думай о том, что ещё немного — и всё это закончится. Он закрывает глаза, вдыхает и ощущает… солёный запах прибрежья. — Молодец, а теперь повернись и возьми ключи. Он держит их в заднем кармане, тебе нужно будет… нужно будет перевернуть его. Его? Чонгук ничего не видит и ничего не помнит. «Он» — просто нечто тяжёлое. Он его не знает, он к нему ничего не испытывает. Это просто груз. Тяжёлый, в реальности едва ли подъёмный. Ключи холодят кончики пальцев, режут зубчиками, когда ладонь крепко их сжимает. Ключи вообще — забавная штука. У них одна функция, но разная цель. У Чонгука были одни: маленькие, на розовой ленте. Они открывали шкатулку с сокровищами: разноцветными камнями, найденными на улице монетами, скрепками, потерянными серёжками без пары, фишками из-под хлопьев и множеством вещей, которые были только его и к которым никто не смел прикасаться. А что открывали эти? Спасение? Свободу? Шанс? Может… Смерть? — Чонгук? И всё кружится, кружится. Серое, красное, серое, красное. Его кулака осторожно касаются, перенимают ответственность на себя. Разжимают пальцы не по воле владельца, забирают зубастый кусок металла, открывают щёлкнувший замок. Там, на лодыжке, стыки царапин разных размеров собраны в одну полосу. Точно переплетение нитей. Так много, Чонгук бы их сосчитал, да вот только… — Идём, — говорит Тэхён и встаёт. Он, оказывается, выше. Щуплый, с длинными ногами и руками, которые, несмотря на свою величину, сейчас не несут никакой пользы: Тэхён почти падает, но остаётся в вертикальном положении благодаря Чонгуку. А мог бы сейчас лежать там, внизу. Рядом с этим. Чонгук не знает с чем: он боится опускать глаза. — Не отпускай мою руку, — предупреждает, сжимая и разжимая дрожащую ладонь. Отчего она так трясется? Отчего зуб на зуб не попадает? Отчего ноги кажутся двумя замурованными в бетон штырями? — Куда мы? И перед глазами помехи, крики, погром, люди, беспокойным стадом несущиеся врассыпную. — К морю, Чонгук. Я обещал тебе показать его. Он моргает — и всё затихает. Закат лежит на небе ровным градиентом; его отражение в морской глади спокойно, рябит лишь слегка. Да, они идут к морю, и наверняка именно поэтому так тяжело делать шаг: ноги утопают в песке. И что-то на лодыжке, должно быть, ничто иное, как игривый краб. — Вы никуда не пойдете! — слышится снизу болезненное восклицание, слоги которого смешаны со стонами и мычанием. Краб умеет говорить и крепко держаться, вцепляться клешнями в кожу до жгучей боли. Чонгук не опускает глаза: знает, что нельзя. Он смотрит вперёд, на море. Тэхён дёргает его на себя так резко, что хватка на ноге пропадает — и остаётся только жгучий след. Краб позади собирается с силами, чтобы перевернуться с панциря на свои трепыхающиеся в воздухе лапки. А в это время парни бегут. Несутся, не останавливаясь, даже когда сзади раздаются глухие шаги, проклятья и рычание. Чонгук смеётся: это же так весело. — Не поймаешь! Не поймаешь! Он мчится по коридорам их дома, вниз по лестнице, едва держась за перила, оббегая диван и останавливаясь у большого обеденного стола. Солнце льётся из окна; в телевизоре — детские передачи, а в духовке любимый пирог. Он беззаботен, с красными щеками, но без признаков устали и отдышки, в отличие от своей матери, выглядывавшей из коридора с коварным блеском в глазах и сбитым дыханием. — Ага, нашла! Она бросается вперед, нападает с щекоткой, а Чонгук вопит и смеётся, беспорядочно пинаясь. Если поймают сейчас, что будет? Начнут ли его щекотать? — Быстрее, Чонгук, быстрее! — Голос Тэхёна гулко отражается от каменных стен. Его эхо гуляет по лабиринту коридоров, достигая самых дальних уголков, которые только можно представить. Вероятно, он так громок, что запрятанные в его глубинах кости пробуждаются и беспокойно трещат. Тьма непроглядна. Они летят сквозь неё неведомо куда, сталкиваясь друг с другом и сырыми стенами, и запросто могут дать фору, спрятавшись в тёмном закоулке. И тогда это происходит: сверху раздаётся трещащий звук, и затем на потолке тускло и неохотно загораются бледные лампочки. Тьма, наконец став другом, отступает. Шаги позади всё громче, всё ближе. В ушах остаётся лишь топот трёх пар ног и оглушающий звук сбитого дыхания. — Чонгук, не верь ему! Он хочет погубить тебя! Тебе нельзя наружу! Кислород обожжёт твои внутренности! — басистым, раскатистым голосом. От такого земля под ногами сотрясается сильнее, чем от любого землетрясения. — Не останавливайся! Чонгук, не слушай его! — Он хочет обратить тебя в отравленного! Постой же! — Давай, ещё немного! Ты молодец, слышишь, ты со всем справишься! А в ушах лишь шум прибоя и пение чаек. Вдалеке гудки парохода — и никаких голосов. — Смотри, Чонгук, вот она! Мы уже близко! Ещё немного! «Она» оказывается железной дверью, куда ведёт подъём вверх по металлической лестнице из изогнутых прутьев, вбитых в кирпичную стену. По такой нужно взбираться только крепко держась руками. — Кто первый зашёл, тот первым и выходит. — Тэхён останавливается, тяжело дыша и обращая свои огромные, непомерно большие глаза на Чонгука. — Лезь! Чонгук замирает, моргает остервенело, пытаясь понять происходящее. Не знает, что нужно делать, зачем всё это. В голове мысли плывут в густой каше. Тэхён пихает его, толкает вперёд, заставляет схватиться за прутья и поставить ноги на первые ступени. — Ну же, Чонгук! Давай! Взбирайся наверх! Его пальцы на автомате сжимаются на тонком железе. Он тянет себя вперёд. К смерти или же к жизни — уже не имеет значения. — Это плохо кончится, мальчик. Не делай этого! Фриц выступает медленно. Он спокоен; кровь течет по его виску, но он будто совершенно этого не замечает. Страх и паника сидят в глубине блеклых глаз, но он не позволяет никому увидеть этого. Он всегда так делал, показывая лишь то, что было выгодно. Тэхен подталкивает Чонгука вверх. Он беспрерывно шепчет «давай, давай, давай». Это не сильно помогает, но Чонгук ползёт, не контролируя свои действия, а просто выполняя их по указке. Раз, два, три… Ещё четыре — и наступит конец. Считать ступени успокаивает. Шаги становятся ближе. — Живо! Живо! Живо! — Тэхён кричит, заставляя двигаться быстрее. Когда Чонгук подтягивается на железных перилах и взбирается на выступ, его рука на автомате хватается за ручку двери. Он знает, как её открывать, — это тоже его успокаивает. Лестница напугала его, и он рад сделать то, что умеет без ошибок: открывать двери и находить за ними истерзанных мальчиков на цепи послужило для него немаленьким опытом. Тэхён на полпути, когда слышится грохот. Отчетливый, тяжёлый и специфический звук, уже имевший место быть в сегодняшнем дне. С таким звуком тело обрушивается на бетон, однако на этот раз это происходит с криком, с протестующим рёвом. Тэхён воет, из-за чего Чонгук замирает, так и не опуская ручку вниз. Он хочет обернуться в ту же секунду, кинуть взгляд за спину, но Тэхён вопит: — Беги, Чонгук! Беги и не оборачивайся! Поздно. Его голова уже поменяла градус раньше, чем он успел это понять. Просто потому что любопытство всегда было врождённой человеческой чертой, пересилить которую сейчас оказалось невозможно. У Тэхёна вывернута рука. Фриц наступает на неё, не позволяя сдвинуться с места. Мальчик корчится, искривляет сухие окровавленные губы, но даже сквозь боль кричит: — Беги! Беги! Беги! Чонгук отпускает ручку. Его сердце колотится в ритме, что не имеет пауз. — Чёрт! — Это дикий, звериный рёв, пробирающий изнутри. — Больная ты сука! Фриц пинает Тэхёна в живот. Один, два, три раза. Чонгук считает — и это впервые, когда он предпочёл бы этого не делать. — Тэ, — обрывисто шепчет он, не в силах перестать смотреть. Не в силах сделать ничего. Всегда такой беспомощный. Носок массивного ботинка вдавливается внутрь плоти брюшной полости с резким звуком перестановки внутренностей. Тэхён не кричит — с хрипом выдыхает кровавую смесь. В этот раз он не смотрит на Чонгука. В этот раз только чудо может заставить его веки вновь подняться. Чонгук роняет слёзы. И больше не думает. В голове только «беги, беги, беги». Он бежит. С грохотом наваливается на дверь и отчаянно толкает её плечом изо всех сил. — Ты чёртова ненормальная сука! — За спиной разносится вопль. Обрушиваются беспорядочные удары, но Чонгук не слышит. Дверь открывается. Это конец. Солнце действительно, как Тэхён и говорил, ослепительно. Первую секунду Чонгук думает, что за дверью ничего нет: только белый. Последующие заставляют его голову кружиться. В висках пищит, а сам он спотыкается, поворачиваясь кругами в попытке удержать горизонт. Под ногами трава. Зелёная — живая. Никакого песка и обугленной почвы. Бабочка пролетает мимо, в высоте щебечут птицы, а он рыдает, переставляя ноги и не соображая, кто он и где. Не понимая, почему он был там, когда здесь это. — Где мы? — почти бесшумно спрашивает, уже не так громко всхлипывая и утыкаясь лбом в плечо незнакомого мужчины с детской беспечностью. В конце концов, люди, предлагающие помощь, просто не могут быть плохими. — Это называется бункером. Люди придумали его, чтобы прятаться от катастроф. Чонгук не запомнил дороги. Честно говоря, он даже не смотрел на неё, весь путь созерцая лишь чужое плечо, содрогаясь и плача от страха. Он запомнил лишь тряску и то, как постепенно крики смолкали, оставаясь позади. И вот они здесь, в совершенно чужом месте. Проходят через высокий железный забор, прутья которого достаточно выгнуты для маневрирования между ними человеческого тела. Вокруг деревья и безликие здания, похожие на кубики лего, но только серые, вылитые из бетона. Пар поднимается от их труб, чернильные тучи плывут высоко в небе. Людей нет. Тихо. — Мы спрячемся здесь ненадолго, хорошо? — мужчина ласково улыбается, пока его большая рука гладит Чонгука по голове, пропускает шёлк волос сквозь пальцы. Ребёнок кивает. Железная дверь отворяется со скрипом. За ней — тьма. Точно сделаешь шаг — провалишься в пропасть. — Будешь держаться за мою руку, ладно? У Чонгука нет сил на слова. Он так сильно напуган, что может лишь оторопело кивать, даже не совсем осознавая то, что от него требуется. Они пробираются сквозь темноту, спускаются вниз, где температура резко опускается, отчего кожа протестующе выставляет вперёд шипы. Затем они идут, делая всего несколько поворотов, что для Чонгука и его дезориентации кажется бесконечным лабиринтом. А потом появляется свет и маленькая комната. В доме Чонгука подобное помещение служило чуланом, и в нём их семья хранила вещи, про существование которых обычно никто не помнил. Было негласное правило: что в него попадало, оставалось навечно забытым. — Ну вот, спрячемся здесь, пока наверху всё не придёт в норму, — говорит мужчина, подталкивая Чонгука к узкой койке. — А мама? Мужчина хмурится, чешет лёгкую щетину на подбородке, задумывается. — Она наверняка тоже спряталась. Я поищу её, когда всё уляжется, хорошо? Верь мне. Чонгук отрекается от чужих слов с каждой слезой, что летит позади, гонимая по ветру его быстрым бегом; с каждым новым вздохом, наполняющим до отказа лёгкие; с каждой крупицей земли и травинкой, прилипшей к старым истёртым носкам. Он перепрыгивает через ветки и кусты, бежит, что есть сил, но этого всё равно недостаточно. Кажется, что он слишком медленный, что ему дышат в затылок. Он чувствует эфемерное касание грубых ладоней к своему телу. Чувствует, как его хватают, встряхивают тряпичной куклой, отрывают от земли и, молящего отпустить, бросают обратно в непроглядную темноту. — Чонгук, вернись! Ты должен верить мне! Я всегда заботился о тебе! Чонгук жмурится: там, под сомкнутой кожей век, только одиночество, колючий холод, голод, тоска и страх. И никакой заботы. Проход меж прутьев забора всё ещё есть, пролезть через них не составляет никаких проблем: всё равно что нитке протиснуться в отверстие для толстой пряжи. — Ты им не нужен, Чонгук! Они даже не искали тебя! Дальше — дорога. Серый асфальт в выбоинах и трещинах, со стёртыми полосами белой разметки. Вокруг — высокие ели. Но там, впереди, через гущу листвы — небо и, кажется, жизнь. А в ушах, звеня, лишь: «Беги! Беги! Беги!» Это словно полёт. Ног не чувствуется. И он летит, и никто не может его достать. А затем поворот и шум дороги, бесконечный поток машин. На другой стороне здания много людей, что, как Тэхён и говорил, о них можно споткнуться. Светофор горит красным. Яркий, грозный, опасный — манящий. Люди покорно ждут, в нетерпении смотря на убывающие цифры. Ещё целых пятьдесят восемь секунд. Пятьдесят восемь секунд, которых у Чонгука нет. — Гук-а, дождись зелёного, хорошо? Никогда не беги на красный. — Почему? Её мысли прерываются — это видно по её вскинутым вверх бровям. Чонгук ждёт ответа терпеливо и тихо. В конце концов она жмёт плечами, дёргая его за руку, будто бы он нашкодничал, задав такой вопрос. — Это правила — и их нельзя нарушать. Пообещай мне, что никогда не побежишь на красный. Она протягивает мизинец — скрепление их негласного договора, — и Чонгук протягивает свой в ответ. — Обещаю. Сегодня он его нарушит. «Прости, мам». Чонгук бежит, и автомобили сигналят так громко, что закладывает уши. — Ненормальный, что ли?! — выкрикивает водитель одной из машин. Всё смешивается в какофонию: его мысли, звуки вокруг, стук сердца, топот ботинок позади, отголоски тэхёновых криков. Он не знает, на чём сосредоточиться, теряется в этом изобилии, разрываясь до боли во всём теле. Это невыносимо. В итоге всего становится слишком много, а сил слишком мало, и Чонгук замирает, прижимая ладони к вискам. Вымученно и изнеможённо стонет. И тут его резко дёргают сзади. Он кричит. Вопит так громко, что голуби вспархивают с проводов в небо, а люди останавливаются, оборачиваясь. — Нет, нет, нет! Отпусти меня, отпусти! Я не хочу! Не трожь меня! — ревёт он, отбиваясь и что есть силы размахивая руками. — Прости! — звучит в ответ тонкий голос. Это не Фриц — молодая девушка, которая смотрит на него с сожалением, виновато поднимая руки над головой. Она нестрашная, но он отступает от неё с дикими глазами. Люди вокруг шепчутся, смотрят, собираются кругом — замыкают. Он расцарапывает свои плечи, старается отрезвить болью, но всё так ново и незнакомо, что он не в силах этого выдержать. Секунда за секундой всё мутнеет, покрываясь пеленой. Гомон становится тише. — Тебе плохо? Её беспокойное лицо размывается, точно Чонгук глядит на всё через толщу воды. Она заползает в его гортань и перекрывает путь к воздуху. Вверх плывут большие искривлённые пузыри, отражающие в себе каждый болезненный эпизод былого. Всплывая на поверхность, они лопаются. Щёлк, щёлк, щёлк — ничего больше нет. Чонгук плывет в безмятежности, прячась от всего мира, от всех невзгод и ужасов. Он опускается вниз — на самое дно. Туда, где царит абсолютное безмолвие и тьма. Туда, где его глаза закрываются.