Пока сотрясалась земля

Веки — свинец, тело — камень. Конечности кажутся неподъёмными, голова — переполненной. Боль в ней пульсирует, разрывает на части, множится. Она так невыносима, что Чонгук не сдерживает стона. — Проснулся? Всё застывает: кровь, дыхание, мысли. От этого хриплого голоса страх пронизывает, вонзается в сердце и лёгкие, режет вены по вертикали, заставляет истекать кровью. У Чонгука только одна реакция — бежать. Скорее, нужно прятаться. Быстро, незаметно, как чёрный кролик в ночи. Нырнуть в свою безопасную норку и там замереть, дышать часто-часто, беспрерывно дёргать носиком в надежде, что зверь не заметит, пройдёт мимо. Но он заметит: почувствует страх. Его кислый, приторно-сладкий запах, не сравнимый ни с чем. Чонгук знает, читал в энциклопедии: кролики умирают от страха, так слабо их сердце. Он чувствует себя одним из них: ещё чуть-чуть — и мысли навеки замрут. Он застынет вне времени, вне пространства. Ну же, глупое сердце, остановись. Ты же так бессильно. Давай, покончи уже с этим. Забери всю боль, опустоши. — Ты поступил плохо, я разочарован. Нет, нет, нет. Это неправда. Чонгук не здесь. Не здесь, не может быть здесь. Не снова. Не после того, как свобода коснулась сердца. Не после щекочущей травы под ступнями и ослепительного, невозможно яркого солнца. Только не эта тусклая лампочка, сырость и замкнутость. Нет. Он не откроет глаза, ни за что. Если сделает это — всё исчезнет. Станет незыблемым сном. Он не хочет снимать свой морок: иллюзии лучше. Яркие краски под веками всё ещё пестрят: голубое небо, зелёная трава, щебет птиц и шум городской суеты — всё оно живо. В нём, внутри. Шумит, плещется. Он помнит цвета, помнит песню о них. — Чонгук-и, смотри, радуга! — Она счастлива, её улыбка сияет ярче солнца. Чонгук так давно её не видел. Не помнил, как она выглядит. Её лицо — акварельный развод, но в нём живы воспоминания о родном блеске, красоте, любви и ласке. — Чонгук-и, помнишь песенку про радугу, которую мы учили? Давай споем? Раз, два, три! — К-красный и желтый, розовый и зеленый, — начинает дрожащим шёпотом, — фиолетовый, ор-ранжевый и синий. — Хах, не собираешься со мной разговаривать?  — Я могу петь радугу... — Он не здесь — там, в прошлом. Его рука в чужой, такой мягкой и тёплой. День солнечный и ясный. На небе — радуга, в душе — счастье. Сладкое мороженое тает на языке, пачкает футболку и руки. — Пойте радугу, пойте радугу... — Открой глаза, Чонгук.  — Слушай глазами, слушай ушами... — Этого нет. Пока он поёт, его не существует в этой реальности. Он — в выдумке. В мире Алисы, прекрасном сне, где цветы сплетничают, а кролики носят часы. — Посмотри, что ты наделал!  — И пой всё, что видишь... — Он ни за что не прекратит. Здесь, в воспоминании из прошлого — его гавань. — Теперь ты може… Это больно. Громко. Ужасно. Пощёчина заставляет песню остановиться, а глаза распахнуться. Мираж исчезает, растворяется. Радуга стекает с глаз, плавится, смешивается красками в уродливое месиво, застывает лужей грязи в ногах. Чонгука сковывает. В этот момент приходит понимание: людям всегда всё равно. Чужие проблемы — не их забота. Они действуют лишь для собственной выгоды, удовлетворения своих потребностей. Тогда, в день землетрясения, им было всё равно на плачущего и зовущего на помощь мальчика, потерянного и испуганного. Всё неизменно: и в прошлом, и в настоящем. Каждый из них прошёл мимо, бросил его, лишь монохромными силуэтами помаячив перед взором. И вот Чонгук вновь здесь. С ним и его демонами, которые раньше облачались в ангельское одеяние. Один на один. Без Тэхёна. Потому что тот в его ногах. В той самой уродливой грязной луже. Только это не радуга — кровь. Очень много крови. — Это твоя вина. Фриц встряхивает рукой, которой нанёс удар. Присаживается на стул, с которого встал, чтобы не просто дать пощечину — нет, — разбить, раскроить на части. Теперь ему ничто не поможет. Он только трясётся и плачет, смотрит на Тэхёна. Тэхён на него — нет. Такой бледный, с синими губами. Будто спит. Но поднимешь взгляд чуть выше на его расколотый затылок — и становится понятно, что это вовсе не сон. Так выглядит смерть. — Ты плохой, — Чонгук всхлипывает. И не может прекратить. — Ты плохой! — Нет, это ты плохой! Глупый мальчишка! — Фриц кричит, грассируя. Его голос — львиный рык. — Я единственный, кто заботится о тебе! Неужели ты не видишь?! Всем тем чудищам наверху плевать на тебя! — Он указывает рукой в потолок. — Только мне не всё равно! — То правда. И она отвратительна. Выворачивает наружу, сковывает сердце, сжимает, перекручивает. — Знаешь, что сделали все те, кто увидел тебя?! — смеётся, запрокидывая голову, а Чонгук леденеет. Его тошнит. Склизкая змея желчи ползёт вверх по пищеводу. — Ничего, Чонгук! Я сказал им, что ты мой сумасшедший сын, и им было этого достаточно! Им всё равно на тебя! Тошнота подбирается к горлу. Он не сдерживает её. Желчь со слюной течёт мимо губ. Он хрипит, стонет, сжимается в маленькую точку. Хочет исчезнуть. Раствориться, как люди из фильма «Исчезновение на 7-й улице». Пусть тень заберёт его в своё царство. Ну же. Но этого не происходит. — Я не хотел, чтобы он умирал. — Фриц сбавляет тон голоса на милостивый и присаживается на корточки возле Тэхёна, берёт его за волосы, дёргает голову вверх. Тэхён не морщится, не издаёт ни звука. Он как сломанная кукла. Чонгук хочет кричать о том, чтобы Фриц не смел прикасаться к нему, однако в горле застревает ком. — Это твоя вина. Ты вынудил меня. «Это неправда! Это неправда! Это неправда!» — истошно вопят мысли. — Если бы ты не послушал его, он был бы жив. Чонгук хочет заткнуть уши, но не может даже дёрнуться, застыв от слов как зверёк в свете фар. — Он был бы в порядке, если бы не ты. Верно. Если бы он не взял тот стул. Если бы ослушался Тэхёна. Если бы не вызволил его. Он был бы заперт здесь. С ним. Был бы жив. Всё было бы в порядке. Всё бы было… Чонгук качает головой. Воет. Бьётся виском о цемент стены. Неправильно. Он не может быть таким же, как и те безразличные силуэты, что видят перед носом только собственное отражение и думают лишь о личных выгоде и благополучии. Для Чонгука было лучше остаться с Тэхёном — с единственным, кому до него оставалось дело. Для Тэхёна же лучшим исходом было обрести свободу. Он ведь заполучил её, верно? Теперь Тэхён не заперт. Волен делать всё что угодно: бежать, куда вздумается, раскидывать руки в стороны — и лететь. Навечно освобождённый. Без оков. Чонгук плачет. Хочет к нему. Чтобы, держась за руки, быть вместе. Он сильнее бьётся головой об стену. Может, сможет потонуть в такой же луже, как Тэхён? Расколоться, забыться, ведь глупое сердце — предатель. Всё бьётся, никак не замрёт. — Живо перестань! Фриц тянет Чонгука за шкирку. Точно лёгкого котёнка, недокормленного и ненужного. Озлобленный, Чонгук вырывается, визжит, пинается ногами и оставляет ступнями земляные разводы на чужой одежде. Фриц шипит и бросает его на пол. Чонгук марается в крови. Она липкая, холодная и вязкая. Не обращая на это и капли внимания, он ползёт по ней к Тэхёну, постоянно поскальзываясь и падая. Наконец добравшись до цели, он трепетно кладёт его голову себе на колени. Они оба пачкают друг друга. Тэхён — холодом своего безмолвия, Чонгук — горечью слёз. Дрожащими руками он проводит по ледяным щекам, оставляя алые кляксы на бледной коже. Хочет, чтобы Тэхён открыл глаза, взглянул на него и сказал, что всё в порядке; чтобы приказал не плакать. Чонгук не может взять в толк, что он больше никогда этого не сделает. — Не ожидал, что вы споётесь, — говорит Фриц с отвращением, а на его лице читается явственное пренебрежение. Чонгук глядит на него с небывалым гневом, прижимает Тэхёна крепче к себе, пока внутри разверзается нечто страшное. Злобное. В мыслях о произошедшем он не останавливается на одном ударе. Там он с душераздирающим треском бьёт стулом вновь и вновь, пока седая голова не расколется грецким орехом и пока не вытечет всё зло, таящееся внутри неё. Но он ударил один раз. И этого было недостаточно. Тэхён — его цена за оплошность. Слишком большая, непомерно высокая. Чонгук не готов платить её. Он всхлипывает и зарывается в липкие волосы Тэхёна носом, гладит по щеке. Качает из стороны в сторону, баюкая, и тихо шепчет на ухо, чтобы эти мягкие слова проскользнули только между ними: — Ты же притворяешься? Тэхён молчит, и Чонгук всхлипывает. Трясёт его точно поломанную игрушку. — Не играй так. Тэхён ничего не отвечает, и Чонгук насильно тянет вверх его веки, ладонью открывает глаза. Они закатаны, смотрят в никуда холодной белизной. Слёзы Чонгука падают прямо на них, закатываются в белки и стекают вниз по щекам, будто Тэхён тоже плачет, будто ему тоже не всё равно, тоже больно. — Ну хватит. — Фриц приседает и хватает Тэхёна за лодыжки. Его руки кажутся огромными на фоне их хрупкой тонкости. Он тянет парня за ноги, и Чонгук тут же вцепляется в друга сильнее. Кричит: — Нет! Отпусти его! Фриц не слушает, лишь дёргает на себя. Тэхён между ними натянут безвольной куклой, которую двое никак не могут поделить. Чонгуку не нравится это сравнение, не нравится то, как оно предельно чётко отражает происходящее. — Отпусти! Не трожь его! — Он мёртв, Чонгук! Он начнёт гнить и вонять, ты хочешь этого?! Чонгук не хочет. Он всхлипывает и трясётся, кричит в который раз. Может, если будет громче, Тэхён услышит и откроет глаза? Может, он проснётся и ударит ногой Фрица в лицо, придумает новый план, способный спасти их? Но он этого не делает. И Чонгук слабеет. Отпускает, обнимая себя, качается из стороны в сторону, отказываясь смотреть, как Фриц тянет Тэхёна по полу, оставляя на бетоне красную тропу. Тропу, которая приведёт Чонгука к безумию. — Верно, — миролюбиво произносит Фриц так, словно между ними ничего не произошло. Будто всё по-старому. Будто Чонгук всё тот же глупый доверчивый мальчик. — Ты наконец начал слушать меня. Это не так. И он даёт это понять, выстреливая молниями из глаз. Чонгук вскакивает на ноги и бросается вперёд. Запрыгивает на Фрица и начинает без разбора бить. Кричит, что есть сил, хватает воздух ртом, расширяя лёгкие до предела. Тянет Фрица за волосы, злобно выдёргивает их клочьями, чтобы человек, испортивший не одну жизнь, вторил его воплям в ответ. Он бьёт кулаками по чужой голове до тех пор, пока не оказывается отброшенным на пол бесхребетной шавкой; пока не отлетает так сильно, что не может сделать вздох от боли, резко пронзившей спину после столкновения со стеной. Он безвольно лежит грудой слабых конечностей, сломанный, раздавленный, с затянувшей глаза пеленой. В голове звенит, пульсирует. Чонгук хрипит, не в силах сделать вздох, подбирает колени к груди и беспомощно внимает, как Тэхёна мешком мусора оттягивают за ногу в темноту коридора. Перед взором пространство расплывается, смешивается в водоворот. Он знает, что совсем скоро будет не здесь. Но прежде чем исчезнуть, поглощённый невыносимой душевной и физической болью, он слышит, как Фриц рычит: — Ты никогда отсюда не выберешься, Чонгук. Никогда. Дверь за ним захлопывается. И впервые запирается на ключ с той стороны. Чонгук содрогается в рыданиях. Слёз так много, что от их обилия кожу лица начинает щипать. И он не хочет ничего, кроме одного — выиграть. Уйти отсюда ради Тэхёна, последовать за ним. И чтобы Фриц больше никогда им не манипулировал, чтобы не имел власти. Из последних сил он тянется к заветной коробке в углу комнаты. Ползет к ней, надрывая глотку от пронизывающей всё тело боли. Топится в стенаниях, однако с последними усилиями преодолевает необходимое расстояние, зная, что скоро всем страданиям настанет конец. Дрожащая рука нащупывает в коробке квадратный кусок мыла. Оно пахнет отвратительно. На вкус наверняка ещё хуже. Однако когда Чонгук делает укус, то мыло отдаёт сладостью на языке. Мозг выдумал свой вкус: он согласен с чужим решением уйти и делает всё для того, чтобы помочь. Чонгук жадно смыкает зубы на спасительном лакомстве и, почти не жуя, проглатывает. Укус за укусом, пока одна пачка не заканчивается и не начинается вторая. И так до трёх. До бунта в животе. До коликов, испарины и невыносимого жара. Наевшись, он упирается виском в пол, закрывает глаза. Улыбается. Под веками вспыхивает свет, заливая им широкие просторы. Вокруг океан и золотой песок. Чайки громко кричат в небе, ветер вплетается в волосы, ласкает лицо. Здесь тепло и легко дышится. Песок горячий, рассыпчатый. На нём есть следы чужих ног. Он идёт по ним, пока не видит вдалеке человеческий силуэт. Это Тэхён. Чонгук кричит его имя во всё горло, изо всех сил, заглушая шум волн и пение птиц. Тэхён оборачивается, улыбается и машет руками — приветствует. Свободный, счастливый. Чонгук бежит к нему навстречу. Чтобы, держась за руки, вместе.