Пока сотрясалась земля

Писк не даёт покоя. Он мерный, с выверенной периодичностью. Звонкий, незнакомый, тревожащий. От него сердце пускается вскачь, а веки, крепко сомкнутые и намертво склеенные, отлипают друг от друга с пронзающей болью в центре головы, затылке и висках, далее храня свой путь к каждому нерву немощного тела. Он не понимает, где очутился. Почему он находится в комнате настолько идеально чистой и белой, что это вызывает давно забытые воспоминания о снеге, о маленьких хрустальных хлопьях, которые он ловил языком и которые мгновенно таяли, за секунду исчезая после соприкосновения с голой кожей. Сейчас он бы тоже хотел, чтобы всё вокруг исчезло с той же лёгкостью и быстротой: без следа. Это ужасно — находиться в состоянии абсолютного незнания. Это отвратительно — смотреть на свои руки и не понимать, кто ты, где ты; что есть правда, а что есть выдумка; где реальность, а где сон. Что было, а что являлось вымыслом? — Пусть всё закончится, — шепчет он, прерываемый собственными всхлипами. Писк неизвестного происхождения становится чаще. Его темп нарастает, и Чонгук, не зная, куда от него деться, поддаётся панике и вскакивает с белых простыней, таких ярких и чистых, что от одного их вида в глазах рябит световыми вспышками. Однако проблема в том, что Чонгука нечто неожиданно останавливает: что-то в его руке, всаженное так глубоко в вену, выпирает из полупрозрачной кожи. Это ужасно, дико. Это — первобытный страх, вновь пронизывающий его от самых кончиков пальцев до корней волос. Ситуация снова повторяется. Нет никакой свободы. Нет никакого моря. Нет никаких чаек. Есть он, прикованный трубкой к кровати, словно оказавшийся в шкуре Тэхёна. И это его новая клетка: просторная, белая и удушающе большая для кого-то столь маленького. — Вижу, ты наконец проснулся. Чонгук отпрыгивает. Его сердце спешит вырваться. Оно стучит размеренно, будто бы точно высчитывая секунду перед каждым ударом, потому что так устало пускаться в дикий пляс, хоть и пытается изо всех сил. Ему тяжело, оно бьётся с тяжестью и болью. Тудум. Тудум. Тудум. На Чонгука смотрят карими глазами. Они источают тёплый свет, но он ему не верит. Ни улыбкам, ни заботе: всё вокруг — лишь фальшь, на которую он больше не поведётся. Резкий рывок — и трубка выскакивает из вены. Больно, но этого он не замечает, как не замечает и то, что по худой руке течет кровь. Чонгук отступает, не обращая на неё внимания, ползёт назад до тех пор, пока его фигура не забивается в угол. Женщина в зелёном, говорящая с ним, прижимает планшет к груди. Её лицо бледнеет, она больше не улыбается. Смотрит на Чонгука так жалостливо, будто он действительно этого заслуживает. — Ты напуган, но не бойся: я здесь, чтобы помочь тебе. «Он тоже так говорил». Чонгук отворачивается, скребёт пальцами по стене и скулит. — Отпустите, — сначала тихо, едва слышно, а потом срывая горло: — Отпустите меня! Отпустите! Мне нужно… В голове шум прибоя, зов белоснежных, таких свободных птиц и смех. Чей же это смех… — Тэхён… Море окрашивается алым. Чайки замертво падают, утопают в вязких кровавых волнах. — Тэхён, он… Взгляд мечется, ищет. Ничего — пусто. — Где Тэхён? Где он?! Женщина хмурится. Её взгляд скользит к стене с зеркалом. Позади него для Чонгука никого, однако она знает: за ними наблюдают. Её губы что-то шепчут; она делает пометку в дневнике, когда внезапно в её плечи вонзаются шипы тонких мальчишеских пальцев — и ручка вместе с бумагами валятся на пол. — Что вы с ним сделали?! Где Тэхён?! Где… Он не успевает договорить: в комнату вбегают незнакомцы и оттаскивают его. Держат без особых усилий, хотя он ревёт, кусается и пинается. Чонгук ничего не слышит и вопит, стараясь отогнать образы из головы. Звуки ударов. Хрипы. Кровь. Безмолвное тело у ботинок, испачканных красным. — Хочешь помочь Тэхёну? — перебивает мысли голос извне. Чонгук цепляется за него только потому, что он лучше того, который истязает сознание. Открывает глаза он по этой же причине. Женщина в зелёном присаживается на корточки в метре от ослабшего тела со сложенными на коленях руками. Расправив плечи, она делает всё, чтобы не вызывать у мальчика ощущение угрозы. Это работает: Чонгук затихает, и лишь его грудь быстро вздымается и опадает. — Ты был один, когда за тобой приехали, и, по словам девушки, которая вызвала скорую помощь, ты был очень напуган, — говорит она неспешно и мягко, совсем непривычно. — Есть кто-то ещё, кому мы можем помочь? Чонгук моргает. Глядит на неё, не замечая, как с ресниц срываются капли. У неё на колпаке — изображения котят, а в нагрудном кармане карамельки на палочке. Он мелко кивает, обратив внимание на то, как она с облегчением выдыхает. — Хорошо, слушай, милый. Мы очень хотим, чтобы ты как можно скорее очутился дома. Мы приложим для этого все свои усилия. Но ты должен помочь нам, хорошо? — А если вы меня обманываете? — Чонгук качает головой, жмурясь. Кто-то сзади гладит его по плечу, и он вздрагивает, уклоняясь от касания. Ему не хочется, чтобы кто-либо трогал его. — Я бы не стала. Моя работа — спасать людей. Чонгук приоткрывает рот: незнакомое, новое воспоминание — кусочек большого пазла, который он пытается собрать на протяжении всей жизни, — вспыхивает в голове. — Не хочу, чтобы ты уходила. Останься. Она замирает, так и не застегнув пальто до конца. На секунду хмурится, поправляя прическу, но практически сразу прекращает и наклоняется, проводя по щеке Чонгука рукой. — Не могу, Гук-и, мне нужно работать. — Зачем тебе работать? — дует он губы, пряча обиженный взгляд наклоном головы. — Чтобы спасать людей, я нужна им сейчас. — Но ты нужна мне тоже. Она вздыхает, выпрямляясь и забрасывая сумку на плечо. — Знаю, солнышко, знаю. Но ты же сильный мальчик и сможешь подождать до вечера, верно? Верно. Он смелый, он ждал так долго. Его мама должна гордиться им. Он такой храбрый, что перебарывает все страхи и признается: — Тэхёну… ему сделали больно. Я сбежал, а он… Чонгук с болью закусывает губу, не желая видеть ужасный сон, в котором хладное тело вытягивали из его дрожащих пальцев и волокли в темноту. «Это неправда, неправда», — внушает он себе. — Расскажешь мне, где он? Чонгук тут же кивает. Говорит ответ сиплым, сорванным голосом: — В бункере. Под землей. Взгляд у женщины тяжелеет. Тёплый карий становится горячим и опасным. Она поднимает взгляд на своих коллег и твёрдо произносит: — Здесь нужна полиция.

…

Они остаются одни. Коллеги в накрахмаленных халатах подбадривающе бьют главного врача детского отделения по плечу и скрываются за дверью, оставляя её один на один с худым бледным мальчиком, жмущимся к изголовью кровати и смотрящего вокруг так, будто опасность таится во всём, что его окружает. — Что ж, я должна провести осмотр. Ты упал на асфальт, есть риски сотрясения. Она делает мелкий шаг в его сторону, но Чонгук ощетинивается, притягивая колени к груди, желая отстраниться от неё. — Я всё ещё вам не верю. — Хм… — Она кивает, относясь к его словам с пониманием. — Многие дети не верят врачам, но ты не похож на них. Кажется, ты не тот, кто боится уколов? Она скашивает взгляд на его руку, кровь на которой уже перестала течь и немного подсохла. — Давай познакомимся. Меня зовут Джейн Осборн. Чонгук долго молчит, не моргая смотрит себе между колен. «Кто-то отмыл меня», — подмечает он, не находя грязи на ногах. Он вообще слишком чистый, слишком мягкий. К ткани приятно касаться, и на коже она едва ли чувствуется. Его ранки на коленках обработаны, покрыты чем-то ярко-коричневым. — Чонгук, — в конце концов проговаривает он. — Очень хорошо, Чонгук. Сколько тебе лет? — Джейн мягко кивает, делая записи. Чонгук поднимает взгляд на стену и думает так усердно, что голова мгновенно начинает ныть. — Я… не помню. Она перестаёт писать, ручка останавливается. — Ладно, что насчёт фамилии? Фамилия? Он не уверен, что использовал её. Как много лет прошло с того дня, когда в бетоне под его ногами расползлась первая трещина, когда он помнил своё полное имя и точную биографию? Чонгук напрягается, морщится, пытаясь понять, но добивается только писка в ушах. — Не помнишь? — мягко подталкивает к ответу Джейн, складывая руки на коленях. Чонгук механически кивает, практически со скрипом. Его силуэт покрывается колючим одеялом отрешённости. Он всеми силами стремится отстраниться, выключить эмоции и мысли, потому что осознавать то, что произошло с ним, равно самой мучительной пытке. Его лишили свободы, имени, возраста. Он ничего о себе не знает. Ни имени мамы, потому что мама — это всегда лишь четыре мягких буквы, ни адреса, ни дат — у него ничего нет. Может, и имя его ненастоящее. — Чонгук, послушай, это действительно может быть серьёзно. — С осторожностью и излишней медлительностью Джейн поднимается на ноги. — Ты сильно ударился, и твои слова указывают на возникновение амнезии. Если ты хочешь вспомнить, позволь мне помочь тебе. Чонгук смотрит ей прямо в глаза. В его собственных — мутная пелена. — Я ничего не забывал. — Он качается, словно стремясь убаюкать то, что так истошно вопит, скребётся и плачет изнутри. — Я этого не знаю. Она замирает, смотря на него с чем-то абсолютно невыразимым в глазах так, как взирают на что-либо безвозмездно потерянное и сломанное, что уже никогда нельзя будет починить. — Хорошо, ладно. А какой возраст ты помнишь? Перед глазами его последняя восковая свеча в форме цифры. И он, задувающий горящий фитиль под песню «Happy Birthday». — Шесть. Джейн резко сжимает губы и отводит взгляд. Она привыкла лечить и заглушать боль, но подобного вида раны так и остались ей неподвластны. — Послушай, с тобой скоро будут очень много разговаривать и… — она резко прерывается, захлопывая рот, как если бы находилась в полном смятении. — Хочешь пить? Чонгук инстинктивно сглатывает: горло отдает саднящим ощущением сухости. Его язык в трещинах, и он проводит им по ряду зубов. Думает не очень долго, прежде чем согласиться. — Позволишь мне налить воды для тебя? — Джейн указывает на пустой стакан возле полного графина, который стоит на прикроватной тумбе, на что получает ещё один мелкий кивок и цепкий, следящий за каждым движением взгляд. — Держи. — И протягивает уже наполовину полный стакан. Чонгук просто наблюдает за его блеском и преломлением света на точёных гранях. Он давно не видел стекла, только в очках на носу у… Он резко выхватывает стакан и начинает быстро пить, до отказа заполняя рот. Перенаправь мысли, забудь, не думай, не вспоминай. Но как он может? — Люди умирают, если бить их в живот? — бесцветно спрашивает, смотря на прозрачное дно. Джейн хмурится. — Необязательно. Чонгук рассматривает себя в отражении недопитой воды, впалые щёки и большие глаза, не замечая или не желая замечать боль внутри груди. Как всё сдавливается, расширяется до невозможности, чтобы только заново сузиться до маленькой точки. Дверь в большую белую комнату вдруг открывается: входит несколько авторитетных человек в чёрной форме и с нашивками на плечах. — Вы ещё не провели осмотр? — спрашивает мужчина со светлыми волосами, на нагрудном значке у которого значится «Чарльз Синклер». У него на лице глубоко залёгшие морщины, и выше, возможно, несколько особо светлых прядей: седые. — Ещё нет. — Джейн на секунду опускает глаза и поджимает губы. Когда тяжёлый шаг сотрясает стены комнаты и чонгуковой души, мальчик вздрагивает. Это звучит так же страшно, как раньше. Грузный шаг — это опасность, от которой нужно избавиться любым способом. Сделать всё, чтобы его обладатель Чонгука не достиг. Брошенный стакан летит мимо цели и с визгом стекла врезается в стену — осколки летят в стороны. Один царапает Джейн по щеке, и красный окрашивает её щёку, окрапляя белоснежный пол. Несмотря на причиненный вред, в момент, когда Чарльз пытается сделать еще один шаг, Джейн выставляет руку и отчеканивает строгим голосом: — Вы его пугаете. Мужчина смотрит на неё весьма пренебрежительным взглядом, но слушается и замирает на месте, то и дело кидая взгляды на забитого к изголовью больничной койки мальчика, будто тот готов в любой момент кинуться вперёд, причинив вред и себе, и другим. — Если он хочет помочь найти своего друга, ему следует успокоиться, — весьма остро говорит он. Слова сродни хлесткой пощечине. Чонгука от них передёргивает. — Друга, — шепчет он, не сводя взгляда с красных клякс на полу. — Мы правда хотим помочь тебе, Чонгук. Ты должен точно сказать, что произошло с тобой и Тэхёном и где нам следует искать его. Джейн и Чарльз переглядываются. Последнему не нравится, что его работу отбирают, но он не препятствует возникшему разговору. — Меня обманули, — впервые признаётся Чонгук. Понимает ли он точно значение собственных слов, затрагивают ли они его так, как должны — неясно. Восприятие всей своей жизни чужим вымыслом граничит с потерей, которую никогда нельзя будет восполнить. Он в мельчайших подробностях помнит, что с ним случилось, но не осознаёт этого до конца. — Фриц сказал, что вас нет. Что тут никого не осталось. А потом появился Тэхён и… «И я не поверил ему. И теперь Тэхён остался там, один на один с тем, чьё имя на губах отдаёт колкой болью, позволив мне находиться здесь: в месте, где должен был быть сам, потому что из нас двоих только он хотел выбраться на свободу». — Тэхён спас меня. — Хорошо, где мы можем найти Тэхёна? — выступает мужчина в форме. Чонгук молчит, косясь на него, но Джейн кивает и чуть приподнимает уголки губ вверх, что заставляет рот Чонгука открыться. — Там есть высокий забор и везде деревья. Серые, одинаковые здания. В небе дым и… — Мальчик морщится, пытаясь вспомнить больше деталей, хоть что-нибудь, но это всё, что преподносят ему воспоминания. На секунду мир вокруг замирает, пока молчание не нарушает новый голос. — Должно быть, это промышленная зона в нескольких ярдах от трассы, — задумчиво кивает молодой офицер, впервые вступая в разговор. — Там есть заброшенный завод. — Проверьте его и вызовите подкрепление, пусть обыщут местность вокруг. Что-то мне подсказывает, что крыса уже побежала с тонущего корабля, — отдает приказ Чарльз, смотря на свою команду. — А я пока останусь здесь, — переводит взгляд на зажатую маленькую фигурку в углу кровати. — Есть, сэр. Двое людей в форме безмолвно подчиняются и ровным шагом выходят из палаты. — Доктор Осборн, что обычно делают с несовершеннолетними пациентами, отказывающимся от лечения? — Офицер сверкает глазами, и Джейн растерянного моргает несколько раз, прежде чем начинает говорить. — Оказываем его принудительно, но… — Отлично, — отрезает он. — Ты слышал? — обращаясь к Чонгуку. — Твоё здоровье и благополучие находится под нашей ответственностью, и мы сделаем всё, что для этого потребуется, даже если тебя придётся привязать к кровати. — Мистер Синклер… — От возмущения у Джейн распахиваются губы. — Да, мисс Осборн? — Он тоже связывал Тэхёна для «благополучия», — Чонгук шипит, медленно поднимаясь на ноги и осторожно скользя по стене в сторону двери. — Вы не хотите мне помогать. — Никто не собирается тебя связывать! — возражает Джейн. — Выпустите меня, — ревёт Чонгук. Чарльз щурится. Неспешно, под негодующим взглядом врача, он отступает назад, не сводя с Чонгука глаз. — Пожалуйста, — чеканит он, распахивая дверь. За ней оказывается стерильный коридор и снующие взад-вперёд медработники. Чонгук замирает, не зная, как на это реагировать. Разве его не удерживают здесь? Это не имеет смысла. Проходит целая минута, а он так и не сдвигается с места. Что ему делать? — Хочешь найти Тэхёна сам? Вернуться за ним в одиночку? — Я… — Чонгук сжимает дрожащие пальцы. Перед его взором мелькает увесистая пара ботинок, ширинка брюк, цепь и кровь. Паника незаметно подкрадывается со спины и сжимает горло. Даже если невыносимо сильно захочет, он не сможет вернуться туда. Как бы он этого ни желал, как бы его сердце ни ныло. — Но ты можешь помочь Тэхёну здесь, — продолжает Чарльз. — Если ты сядешь и позволишь мисс Осборн осмотреть себя, а также ответишь на все мои вопросы. Автоматически голова Чонгука наклоняется. Его стеклянный взгляд направлен в никуда. В один момент кто-то словно опустил тумблер эмоций вниз, и теперь они клокочут где-то за запертой дверью, глухо ударяясь об её стальную поверхность. — Хорошо. — Джейн подходит ближе, будто бы крадясь к маленькому напуганному животному. — Присядь, я измерю твоё давление и проведу первичный осмотр. Это быстро. Чонгук позволяет сделать с собой всё необходимое: открывать рот, моргать, вдыхать и выдыхать, смотреть на фонарик, подставлять шею и голову. Прикосновения быстрые, выверенные и мягкие — он почти их не чувствует. Вздрагивает только в тот момент, когда холодной проспиртованной ватой начинают вытирать кровь с руки. — Всё в порядке? — спрашивает Чарльз по окончании. Доктор отводит взгляд, забрасывая на шею стетоскоп. — Если не брать в расчет очевидное недомогание, слабость и чересчур быстрый пульс… — Но в целом? — В целом ему явно нужна помощь. — Её голос понижается, а глаза темнеют. — Однако очевидных повреждений нет. — Могу я провести допрос, доктор? — Чарльз вскидывает бровь. Он нетерпелив, что чувствуется по витающему вокруг него напряжению. — Да, но… — вздыхает она, подходит к стражу закона ближе и говорит на несколько тонов тише, чтобы следующее осталось только между ними: — Говорю сразу, мальчик невероятно травмирован. Он не скажет вам свой возраст и полное имя и навряд ли вспомнит что-то из своей жизни до того момента, когда… — она запинается, в её глазах появляется вспышка боли, но она зажмуривается, пряча это. — Ему около четырнадцати, может, больше — сложно сказать, учитывая, что он явно отстаёт в развитии из-за постоянного недоедания. Ему было всего лишь шесть… — Последнюю строчку она говорит очень тихо, буквы в ней скачут, и она спешит скрыть это, прикрыв рот ладонью. — Я, вероятно, должна уйти, чтобы не мешать вам? — Нет, — отвечает Чарльз строго, не смотря ни на кого из присутствующих в комнате. Его колкий взгляд устремлён точно в стену. — Останьтесь, мальчику так будет спокойнее. Мисс Осборн покорно остаётся на месте. Её оттенок кожи так и не возвращается к нормальному, оставаясь всё таким же трупным. — Итак, Чонгук, расскажешь нам, что с тобой произошло? — Чарльз присаживается на стул, складывая руки на коленях и будто бы сдаваясь, уравнивает своё положение с собеседником. — С чего всё началось? Взгляд у Чонгука плывёт. Сам он немного качается, словно сидит не в кровати, а в мерно плывущей лодке. Отстраненный, вдалеке ото всех и вся. Только он и море. — С дрожи, — бормочет глухим, мёртвым голосом. Чарльз и Джейн переглядываются с застывшим на лицах недоумением. — С дрожи? — голос офицера располагающе приятен. — Да, — Чонгук смотрит точно на мужчину, однако будто бы сквозь, будто бы в чужих глазах отражается не больничная палата, а собственные воспоминания. — С дрожи под ногами.

…

Реальность становится вязкой и тёмной. Чонгук мерно дышит и не вылезает из-под одеяла. Ступни настолько ледяные, что он их не чувствует. Где-то за пределами его тонкого барьера в сознании слышатся глухие голоса, но он предпочитает не обращать на них внимания. Его не оставляют одного. Кто-то постоянно рядом. Пытается достучаться, предлагает поесть, как-нибудь растормошить. И хоть в желудке глухая пустота, Чонгук не чувствует голода. Он вообще ничего не чувствует. Неизвестно, сколько проходит времени, прежде чем одно предложение рушит все выстроенные стены и баррикады: — Хэй, Чонгук, мы нашли Тэхёна, — произносят тихим, но отчётливым шёпотом. Дальше незачем слушать. Всё нужное уже сказано. Чонгук подрывается так молниеносно, что в ушах звенит, а в глазах мгновенно темнеет. Он судорожно бросается на поиски, а когда не находит в комнате родного лица, то бежит, отталкивая от себя руки, которые не то стремятся утянуть его обратно, не то помочь устоять на ногах. Но Чонгуку не надо ни чужих прикосновений узловатых пальцев, ни помощи, ведь он может всё сделать сам. Как делал всегда. Позади Джейн кричит что-то такое неясное и ничего не значащее, что Чонгук на её голос даже не отвлекается. Он не знает, куда направиться. Нечто ведет его, словно дергая за нитки. Опять коридоры, опять повороты и будто бы даже знакомый звон цепи в ушах. Он натыкается взглядом на Тэхёна только потому, что вокруг него маячит множество фигур в белом. Они словно ангелы: паникующие, кричащие что-то друг другу, но освещающие пространство сияющими лучами. И там, в этом сиянии, лицо Тэхёна отражается призрачным блеском. Оно окровавленное, худое, с заострившимися чертами лица и тонкой кожей, просвечивающей переплетения вен. Тэхён выглядит так, будто одна его нога уже находится за гранью этого мира и сил божественных существ не хватит для того, чтобы удержать его на земле. — Тэ, — шепчет Чонгук, будучи не в силах сдвинуться с места. — Срочно в операционную, у него внутреннее кровотечение! — командует один из ангелов своим собратьям, и те покорно следуют чужим словам, с гордостью неся нимбы над головой. Колёса каталки звенят по блестящей керамической плитке. Тэхёна увозят, и Чонгуку остаётся только растерянно смотреть ему вслед. Ноги вдруг теряют всякую силу. Когда он уже готов рухнуть коленями наземь, сзади его подхватывают, помогая устоять. — Ты сделал всё, что мог, Чонгук, — доносится голос мисс Осборн сверху. — Ты очень храбрый и сильный, а теперь пойдем, тебе нужен отдых. Думаю, Тэхён бы хотел увидеть тебя, держащегося на ногах. Очень интересно, как организм человека, пытаясь защититься и не сойти с ума окончательно, отстраняется от восприятия реальности. Уходит не только от эмоций — полностью отходит от всех чувств. Человек теряет обоняние, способность распознавать вкус, вникать в суть слов и даже слышать их. Еда выглядит вкусно — и Чонгук такой не ел уже очень давно. Но, даже несмотря на её внешние качества, она ощущается пресным картоном. Чонгук жует её лишь потому, что монотонное движение челюстью хотя бы немного, но занимает мысли и время. Время, которое, будто застывшая на морозе резина, тянется слишком медленно. Тэхёна сейчас, без всяких «возможно» и «может», вспарывают. Копаются внутри, ощупывают то, до чего он сам никогда бы не дотронулся. Чонгук просто хочет, чтобы его вернули ему. Чтобы они вновь были рядом, спасая друг друга. Как он будет без него? Он же совсем… совсем беспомощен. Но время идёт: кажется, сменяются не часы, а сутки, однако ничего не происходит. Только тени от мебели расплывчато движутся, вторя убывающим лучам солнца, проглядывающим сквозь решетку жалюзи. — Чонгук, Тэхён… — Слова Джейн вдруг превращаются в неясную какофонию. Что она сказала? Что с Тэхёном? Чонгук не слышит — собственный крик заглушает слух. Он не понимает, почему надрывает горло, почему к нему вдруг подбегают санитары и почему игла впивается в кожу, заставляя насильно уснуть.

…

Вокруг темнота. Обволакивающая мягкостью, спокойствием и нарушаемая лишь беззвучным шёпотом где-то извне. — Чонгук. — Кто это? — оборачивается названный, но не видит ничего, кроме мглы. — Беги, Чонгук. — Кто ты? — Беги! Таинственный голос — громогласный, властный, отчего ноги беспрепятственно следуют неожиданному приказу. И Чонгук бежит, сам не ведая куда. Несётся до тех пор, пока не достигает настолько ослепительного света, что приходится прикрыть глаза: так им больно. — Не останавливайся! И Чонгук вновь слушается, выбегает из темноты, чтобы, наконец подняв веки, увидеть вдалеке чей-то силуэт. — Подожди! — просит он, бросаясь в погоню, но человек не тормозит, продолжая упорно двигаться вперёд. — Стой! — Беги, Чонгук! — Я не могу! Постой же! — Беги! Внезапно человек достигает моря. Секунду назад его не было, но вдруг оно выплывает из-за горизонта словно мираж. Его волны шумят, пеной растворяясь у берега. — Нет, — шепчет Чонгук, ускоряясь. Отчего-то ему становится невыносимо больно, и каждый орган сдавливается, мешая лёгким поглощать кислород. — Не иди туда. Пожалуйста, останься. Человек не слушает. Его голые ноги, исполосованные и истерзанные, омываются морской пеной. Он расставляет руки в стороны, где неожиданно появляются длинные белые перья. — Не надо! — Чонгук несётся со всех ног, но ему кажется, будто его тело не движется, а что-то, чего он не видит, прибивает его к земле. Взмахивая широкими крыльями, человек взлетает над морем. Поднимаясь выше, его парящая фигура уменьшается, отдаляясь от взора отчаявшихся глаз, и птицей витает у самых облаков. — Не бросай меня! — вопит Чонгук. Он врезается в море, перебирает ступнями, разгребая воду и окунаясь в неё, однако с ним ничего не происходит: ни появления крыльев, ни других невероятных превращений. — Ты мне нужен! Человек, обернувшийся птицей, лишь хлопает крыльями, рассекая небосвод. Уносится далеко ввысь, навстречу солнцу и пуховым облакам. И эту вольную птицу ничто не может удержать на земле. — Тэхён! Чонгук резко вскакивает с кровати. Одышка его настолько сильная, что ткань в районе быстро движущейся груди взлетает из-за колебаний воздуха. — Тэхён, — повторяет Чонгук в бреду, не обращая внимания на резь в глазах, вызванную слезами. — Тэхён, где Тэх… Он прекращает говорить, натыкаясь взглядом на соседнюю койку. Раньше здесь ничего не было. Кто-то, должно быть, привёз её, пока он спал. Но главное здесь появление не новой вещи, а того, чей покой она хранит. На простынях, аккуратно укрытый одеялом, лежит Тэхён. Из его немощных рук, что смотрят худыми запястьями вверх, торчат трубки; на рту и носу аппарат поддержки дыхания. Он похож на фарфоровую куклу, разбитую и небрежно склеенную вновь. — Ты остался со мной, — шепчет Чонгук срывающимся голосом. Его рука миллиметр за миллиметром подаётся вперёд, будто налитая тонной свинца. Расстояние между кроватями позволяет коснуться чужой кожи лишь кончиками пальцев, но и этого хватает, чтобы вызвать у Чонгука рваный и облегчённый выдох. Теперь они вновь вместе — и он больше не отпустит Тэхёна. Никогда.