Теория о параллельных вселенных

            — Номер Восемь — Эйр Харгривз. — Именно так его представили. Мальчишка, с совсем острыми чертами лица, запавшими глазами, очерченные темно-синими — почти черными — синяками и по-страшному острое лицо, без привычных «детских» черт с круглыми щеками или радостным блеском в глазах. Блеск — только на разводах крови и тот — от лампы.       Усмешка. Болезненная усмешка, смешанная с дикой паникой на глубине зрачка, в момент представления. И вот он здесь. Сколько времени потребовалось чтобы сюда попасть, а уж сколько слухов распространилось — жуть. Болезненная усмешка. Быстрый взгляд на Азриэля, который всё и выдаст. Выдаст, блять, точно выдаст. До чего же ты идиот, Эйр. «Не смотри» — читается в голубых глазах Бёрка Харгривза. «Не смотри» — слышится издалека голос. Как будто… изнутри. Будто, что-то заведомо родное. Похожий одновременно на ладный склад буфетчицы, призрачный матери и очень болезненный Азриэля. Когда тому ещё не было десять и его не скомплектовали в Академию Амбрелла. Спустя три года — и он тут. Потребовалось, блять, доказать, что он правда обладает способностями и что год рождения — правда тот же самый, что и у его брата.       Н е с м о т р и — говорит ему всё. И это единственное чему Эйр ныне повинуется. Никогда так сильно он не пытался заслужить прощения на коленях, сколько стоял под орлиными глазами Реджинальда, сжимая пальцы на форменных шортах, до побеления ладоней. И он не смотрит в глаза приемного отца, больше никогда. Ни в чьи больше не смотрит. Отводит вдаль, подальше от головы. Смотрит на перекрестья восхода, на горизонте, уводит взгляд на лекциях. В глаза и на людей — не смотрит и делает всё, чтобы так оно и оставалось, пытаясь угодить. Кривит губы в такой же откровенно ужасной усмешке, да уставу не подчиняется. До сих пор.       Эйр Харгривз — самый громкий и непокорный член Академии Амбрелла, когда либо существовавший за единственный курс. Вопиющий внешний вид, с длинными волнами волос и браслетами-цепочками, колье-цепочками и прочим металлолом: увесистыми и тонкими кольцами, да значками. У него рубашка и длинная форменная жилетка. Количество раз когда и сколько раз был испорчен пиджак — примерно семь. И обувь он давно выкинул, переобувшись сначала в мартинсы, а потом в тряпичные кроссовки, чёрного цвета с белыми шнурками и носами. Эйр летать умеет, зависая на полтора часа в воздухе, вниз головой, смотря точно в стену во всё время тренировки. Азриэль глаза заказывает, смотря как названный брат выделывается, скрывая порезы плохим бинтом, даже без должной дезинфекции. Антисептик закончился — Азриэль тоже. Но светлых шрамов, как не было на предплечьях — так и нет. Только, что скрывают щиколотки? И что прячут хитрющие зелёные глаза?       О братстве Эйра и Азриэля Харгривзов не должна была узнать ни одна живая душа. Но одна всё-таки узнала. Родственная. Вернее: узнал. Он один и никто больше, во всей этой огромной дыре под названием «Академия Амбрелла»       Как, оказывается, легко найти соулмейта, если вы оба дети судного тысяча девятьсот восемьдесят девятого. И если татуировка зонта у вас жжется одинаково больно, глаза — одинаково холодные и отношения — одинаково похуистичные. Татуировка и символ «игрика» — и всего за пару недель удалось выяснить личность. Результат оказался закономерным, но это был первый раз, кажется, за многие годы, когда Эйр смотрел точно глаза в чужие глаза, в которых буйствовал как минимум «Девятый вал» Айвазовского. Металлические, стальные — чёртов алхимик! — они не сияли. Провалились, уподобились черному. Под давлением — сгинули на морской глубине. Точно Айвазовский. Слишком много морских аналогий с глазами. Только ни у одного из них — они даже капельку не голубые.       — Мы соулмейты, Пятый.       Вопрос: «Что делать будем?» — не был произнесен, но был исполнен. Пятый пропал аккурат через два дня.       «Вот что» — будто издевался Таймер, вставая из-за обеденного стола и не возвращаясь, наверное, никогда. Чертов путешественник во времени, чтоб его. Что ж, рассчитывать на взаимность, имея в родственных душах Пятого — глупейшая его идея. Которая, впрочем как не была закончена, так и не была начата. Не был он влюблен в Пятого никогда. Его целью с самого начала было приблизится к брату. Но, Азриэль только дал ему указание, а дальше — вам дали отворот поворот, мистер Харгривз.

***

      Как оказалось — стало ожидаемо — жизнь в академии никогда не была наполнена беззаботностью — удивительно! После ухода Пятого — тем более. Резкая замена номеров, когда Азриэль с Девятого — перескочил на Пятый. «Чудесных детей» стали использовать вдвое усерднее. И если двое из девяти Харгривзов умели не то что приспосабливаться! — приспосабливаться ситуацию — держа свою жизнь в академии под полным контролем, без лишнего движения и не выдавая своего напряжение, то у остальных ехала крыша от господ приспособившихся. Тренировки, миссии и стайные отношения — не подкосили ни одного, ни другого. Вид собственной, чужой, совсем инородной крови — запекшейся на костяшках, на каменных стенах и на собственном лице, конечно, повлиял на психику, сильнее разрушая детское сознание девяносто восьмых, но подкрепляя их сумасшествие. От этого, за пределами ванной комнаты — знакомое поведение, в пределах — рыдания и пухнущая от вопросов голова. Восьмой задыхается по ночам, пугая тем самым Азриэля, который сам вот-вот чокнется от бессонницы, ведь стоит закрыть глаза — замаячат видения.       Эйр смотрел поплывшими глазами на своё отражение — и везде на лице разводы крови — разбитая скула, кровоточащий нос и сломанные губы, больше похожие на наждак — совсем растресканные, сломанные и красные. И у глаз его — белки тоже красные. Ушибы ребер — нормальные, ссадины — вообще второй слой кожи. Содранный. Первые неудачи на тренировках, когда ты собственное тело на ногах удержать не в состоянии — что уж говорить о воздухе? Восьмой глубоко задумывается, зависнув едва ли не вниз головой. Ошибка. Сбитый контроль. Переворот. Болезненное настолько, что слезы на глазах образуются рефлекторно — реакция организма, чтоб её. Азриэль отвлекается от собственной тренировки, с ужасом видя как брат, грохается на ноги. Только он не кот, поэтому на все лапы не приземляется. Наверное, именно в этот момент он выныривает из омута и понимает что творит с Эйром, так сильно преданным и привязанным к нему.       Сказано было не смотреть — Эйр больше ни на кого не смотрит.

***

      Его тринадцатилетнее «никогда» — стояло перед ним, в том же самом виде, что и покинуло. Жалко Эйру двадцать девять. Он склоняет голову на бок, тяжело выдыхая: отца Эйр не любил, но сколько мороки из-за похорон — жуть. Как будто взаправду кто-то важный умер, Боже. Итак мигрень начинается, так она ещё и не окупается, возрастая. Теперь вот! — получите, распишитесь — Пятый собственной персоной, ваша родственная душа. Душенька. Душонка.       — Пятый, мне казалось, что ты сказал: «У мира проблемы покруче наших», нет? Что мы собираемся обсуждать? Траекторию моего полета? — Он заправляет короткую прядь, давно отстриженных выпрямленных волос, за ухо. Смотрит упрямо за Пятого.       — Это тоже обсудим.       Восьмой хмурится.       — Я конечно рад, что угадываю, но конкретней. Что «тоже»? А основное?       — Соулмейты. Мы с тобой, Эйр, соулмейты.       Бровь у Эйра немного подлетают вверх. Фыркнув, он говорит:       — А, вот что ты собрался обсуждать. Раз уж такая пляска, прости за то, что мы родственные души.       Тишина аж трещит натянутостью этого разговора, а особенно — количеством напряжения. Эйр выдыхает и отворачиваясь, роняет ключевую фразу, теряя весь свой настрой, бывший ещё секунду назад чуть выше отметки «ноль»:       — Только ни мне, ни тебе за это извинятся не стоит. Эволюция — хуйня поганая, что придумала весь этот бред собачий.       Глухие шаги сопровождает тишина, вплоть до входа. Потом — характерный звук телепортации. Эйр хмыкает. Классно поговорили. Восьмой шагает, но уже в здание, сталкиваясь с Азриэлем и коротко ему кивая. Единственный человек на которого Эйр поглядывает — именно он.       — Эйр, не злись, ладно? — Предостерегает его «новый» Пятый. Эйр выдыхает, ощущая какую-то ядовитую меланхолию, вперемешку со злостью.       — На кого именно? На тебя, Реджинальда или родственную душу? На кого мне не злится?       Азриэль трёт белый контур — знак воссоединения — своей метки алхимического круга и отводит глаза. От этого жеста — Эйру как будто плохеет.       — Эль, почему ты глаза отводишь… — Первая встреча за длительное время… Такая? Изнутри идёт какой-то укол, который постепенно обращается в слёзы, стремительно появляющиеся в глазах. Их сдерживает только ореол ресниц. — Почему ты молчишь… — Совсем задушено. У Харгривза вырывается судорожный вздох. Один за другим и таких — с десяток! Азриэль молчит, смотря на него слишком грустно. Эйр старается сдерживать слёзы.       — Эль…       — Прости.       — Почему даже ты на меня не смотришь…       — Эйр.       — Ты же, блять, виноват в моей травме. Ты же мне её нанес. Почему… — Он не договаривает, готовясь сорваться на по-подростковому сильные, эмоциональные рыдания, когда на пике были его проблемы и когда он не мог их решить.       Не смог их решить.       — Скажи, ты меня настолько обесцениваешь? — Спрашивает он, смотря на брата покрасневшими глазами. В зрачках — нет тех книжных волн печали, или — не дай Боже! — ненависти. Есть пустота. Получается такая, своего рода кольцевая линия. В Академии Амбрелла всё началось пустотой — ей же всё и закончилось.       — Прости.       — Не могу, блять, Эль, — Слова даются тяжело, пробиваясь через комок в горле с неимоверным трудом. — Ты исчерпал все свои попытки.       Азриэль отводит глаза. Всё верно. Именно он — причина гибели своего брата. Понявший, что ему нужна помощь ещё шестнадцать лет назад — он оказался последним подонком и не предпринял даже попыток в её оказании. Он — мудак. Как бы сильно он не травмировал Эйра — тот так никогда не скажет.       — Ты просто мудак, Эль…       Ан, нет. Всё-таки сказал. И это почему-то душит ещё страшнее. Азриэль смотрит в глаза такому разломанному Эйру и видит в них только руины когда-то счастливого детства.       «Прости, Эйр, я всё проебал»       «Прощаю» — Ответит запальный голос мальчишки с острыми чертами лица и кривой усмешкой. Такой пытающийся быть сильным и бывший им по-настоящему, взаправду живой Эйр Харгривз. Азриэль закусывает губу.       Апокалипсис — Эйр, а известие Пятого — уже не кажется таким страшным. Страшно что ошибка — не чья-то чужая, а твоя собственная. И ты её уже не исправишь. Уличные коты — самые преданные, но не когда забиты ногами до смерти.