Асфиксия

воздуха катастрофически не хватает, и это мучительно. почти как освежевание или сожжение. со стороны может показаться, что это был ночной кошмар, скрывающий свою мерзкую, изрытую инфернальной проказой личину за маской лёгкого, воздушного сновидения после плодотворного дня в школе леди, только вот это не так; а сдирают кожу или жгут тебя твои же собственные руки. настя просыпается от слез собственных, душащих, щелочно-разьедающих, выжигающих плоть ярких щёк бороздами; от рук собственных, тоже, впрочем, на своём месте — на собственной шее. лёгкие горят от нехватки драгоценного воздуха, вдыхать его до боли сладко, отдирая от шеи сведенные судорогой стальные пальцы, пытаясь предотвратить уже развязавшуюся гражданскую войну внутри. а ещё её сумрачный взгляд по другую сторону сна давно уже ничего не видит – ни плохого, ни хорошего. настя пытается не спать, потому что просто опасно, но руки не слушают доводов разума, они сами тянутся к соблазнительно-беззащитному горлу, и уже даже чернильно-горчащее «help» не помогает, когда петрова, кое-как взявши под контроль свое тело и так и не поспавшая – жить хочется больше, – утром смотрит в зеркало, отражающее строгость ее лица, агрессивную, опасную красоту и фигуру, дышашую силой и мощью, ее бледную кожу, красные от истерики и недосыпа глаза и пубертатно-бессмысленный крик о помощи, адресованный самой себе в сюрреалистично-геморрагической оправе чуть припухших, черно-синих отпечатков пальцев, вычурно выделяющихся на белом. она не может просить себя о помощи, так как не может доверять самой себе. стереть слезы с уже болящего эпидермиса растертого лица, пересеченного ядовитыми штрихами; идеально сидящую на деланно-равнодушном лице, бесящую всех серых кардиналов и их подручных крыс, лицемерную улыбку на искусанные, пронизанные трещинками губы, потому что в душе хочется выть до сорванных связок; ленточку под горло, тоже чуть не душащую, до убийственного мёда хочется затянуть потуже; хищно, в презрении, прищурить припухшие веки, представив себе надменное лицо ксюши, а предательские отпечатки все равно чуть выглядывают, как испуганные глаза, из-под отворотов белоснежного, жёсткого воротничка рубашки. целый день чувствовать тронутые ослепляющей дрожью предвкушения, свои, — будто чужие, — пальцы у себя на горле, нервно потирая шею, в тысяча первый-второй-третий раз, стараясь себя убедить и не убеждаясь: там ничего нет, кроме саднящих меток, конечно же, а галлюцинации в виде рябящего воздуха и черных мушек, в таком случае, можно игнорировать. *** ночь. самое страшное время. сколько можно еще не спать? сколько ночей можно так пролежать, сверлить красно-слезливыми глазами потолок, отдергивать собственные руки, пригвоздить их к постели, из последних сил борясь со смесью дьявола и собственной крови, бурлившей под кожей? убей себя, убей самым мучительным способом, шепчет ей растворенное сатанинское месиво из мыслей, инстинкт самосохранения делает ручкой, и насте по-настоящему страшно. а ещё страшно, потому что в комнате она одна. одна, пока взгляд воспаленного шоколада не поймал ломкую, высокую, маняще‐хрустальную фигуру самой младшей из девушек у двери в эту комнату – персональную тюремную клетку для петровой. — настя, ты, блять, чего? — хрипит знакомый голос, разбиваясь о свистящие, через силу вырванно-выторгованные вдохи насти, теряясь в их витках. несмотря на все разногласия и то, что кузнецовой чудовищно хочется курить, а ебучий балкон только здесь, она не может просто свалить, потому что брюнетка выглядит по-настоящему хуево, а больше всего пугают не хрипы и даже не иссиня-черная шея в ее собственной мёртвой хватке, а глаза, которые в огранке безумия поблескивают как тёмный, вязкий и приторно-сладкий мед в провалах глазниц. петрова, сквозь чёрные круги-кольца, ловит бэллу дергаными фрагментами: неоново‐голубыми лужицами глаз, светлым смерчем волос, псориазно-поэтичными пальцами, которые подрагивают, пока кузнецова отступает к двери, впиваясь в неё крыльями лопаток. старшая бросает последний взгляд, полный янтарного безумия, но сетчатку бэллы выжигает «help», отчаянно зовущее, когда не можешь довериться себе и костье, которая придёт только утром. остальные с лающими криками жестокой толпы посмотрят, как она линчует себя самолично, и посетуют, почему так быстро: почти каждый здесь мечтает сполна насытиться мучениями брюнетки и смаковать их медленно, как изысканное блюдо. сломленная анастасия петрова – достаточно изысканно? да, пожалуй. младшая не видела призыва о помощи более чистого и искреннего, чем сейчас, когда он выглядывает из-за пальцев изысканной анастасии, перемалывая кости бэллы в труху. одним резким движением кузнецова сводит руки насти над её головой, стягивая тонким ремешком брюк и переплетая со столбом кровати на гордиев узел, а пальцы, ограненные разбитыми в мясо костяшками, проводят нежно, будто касаясь сердца, по чёрным брызгам синяков, уродовавших настину шею. и переводит взгляд выше, на осунувшиеся щеки и капиллярное кружево под глазами. обычно сильная настя выглядела такой непривычно слабой, измученной, обессилевшей и такой... нуждавшейся. нуждавшейся в бэлле — сожми… — шепчут губы насти, полностью повинуясь ей, но почему-то удушье от чужих пальцев кажется ей более привлекательным, и, о черт, оно оправдывает её ожидания: волны удовольствия покачивают её, тягуче-плавными, тёплыми приливами они ласкают её, а когда младшая касается ее перепачканной странгуляционными бороздами шеи, то язык будто обжигают раскаленные иглы, а петрова заходится во вскриках, царапающих розоватую плоть дёсен, в хрипах, сдирающих оболочку с её тайных стыдных желаний. внутри все горит от недостатка воздуха и передозировки удовольствием. трещинка на нижней губе расходится, и крупная капля карминно-красной крови выступает на мякоти губ, которую сразу же смазывают чужие пальцы свободной руки, стирая и ведя на щеку, на смену прозрачным слезам. кузнецова, не узнавая в этих жалобных хрипах и всхлипах настю и ее бархатный, низкий голос, сочащийся внутренней силой, как спелый ломтик нектарина, густой патокой льющийся в уши, от которого у неё по телу бегают мурашки, а низ живота предательски тяжелеет, почти независимо от её воли, смотрит на все это через призму «я-же-помогаю», не задумываясь; но она знает, что остановить настю только ей по силам, а точнее, её демонов в виде неконтролируемого асфиксийного селфхарма, подгребая под себя и буквально вгрызаясь в чужие губы своими, пьяно-вишневыми, чувствуя лёгкий привкус крови и железа, забирая последние остатки кислорода, которые нужны, чтобы банально выжить, а кончики подрагивающих светлых ресниц тонули в мазутной экономии света чужого сознания, но бэлла вовремя отпустила-таки её шею, давая вдохнуть, а брюнетка чувствует, как пульсации расходятся по её телу, и поджимает ноги, жмурясь — так приятно, до дрожи. влажное белье липнет к телу, а руки, чуть подрагивая, наконец, ослабевают с последней судорогой, покинувшей её измученное тело, но послушно ли? хороший вопрос. веки склеиваются, немыслимо клонит в сон, но, пока её голова летит до подушки, иссушающее «спасибо за жизнь» настя все же роняет, вырубаясь, рассыпая длинные волосы по смятой наволочке. бэлла, забыв про сигареты, загнанно дышит, не замечая, как лунный свет играет отсветами на её влажной груди, углубляя острые тени ключиц и яремной ямочки, заставляя блестеть испарину бисеринками жемчуга по линии роста её волос и на лбу; сползает на пол, приветствуя его изломами дрожащих коленей, почти в молебне, только бы петрова не задушила себя до следующей ночи.